Три букета

Когда его выпустили, солнце светило ярко, словно начищенное дно медного таза, заливая светом чистые тротуары. И не скажешь даже, что в Лос-Сантосе зима. Тревор, тихо посмеиваясь, шагал в сторону «Ванильного Единорога», оставив Бэтти пылиться на стоянке. Жить хотелось так сильно, как никогда прежде, хотелось на секунду остановить время, чтобы растянуть этот момент перманентного счастья. Чудо-доктор и правда избавил его от надоевшего гербария, пусть и оттяпал его вместе с куском легких. И неважно, что теперь ему будет чуть сложнее вести дела, так как хирург, предупредил о возможной одышке и небольших болевых ощущениях, думать о плохом совершенно не хотелось. Настораживала, правда фраза врача, брошенная будто невзначай, о том, что корни проблемы все еще остаются. Но и на это Тревору Филипсу было глубоко насрать. Тем более, что в стрип-клубе, где в его отсутствие командовал кусок ниггера, его ждал крайне радушный прием. Девочки, выпивка, отсутствие тупых вопросов о том, где он пропадал, наличие обладателя неприлично дорогого серого костюма — что еще нужно для счастья? К слову о последнем… Его приходу Тревор был удивлен и одновременно рад, как малолетняя прошмандовка, пускающая слюни на педиковатого поп-идола. Правда обладатель дорогого костюма сдаваться так просто не хотел, и требовал объяснений, угрожая оставить Филипса на неделю наедине с Амандой. И ответы вроде «Легкие слегка барахлили, приставучий ты засранец» и «Да в санаторий я ездил, придурок» его почему-то не слишком устраивали. И только шестая стопка крепкого янтарного напитка заставила жирную сучку умерить пыл. — Ти, слушай, — Уэйд плюхнулся на диван между Филипсом и дрыхнущим Майклом, роняя голову на плечо начальника. — У тебя в трейлере все в кетчупе и странно пахнет… Рон хотел спросить, что со всем этим делать? У мужчины дернулся глаз: — Так, тупой ты кусок дерьма, слушай внимательно, — мужчина притянул парня за ворот и вкрадчиво шептал на ухо. — Ты сейчас в ритме вальса потопаешь и купишь себе леденцов, чтобы заткнуть свой грязный рот. А с Джековски я сам поговорю. Он сунул обрадовавшемуся парню пачку купюр и пинком столкнул с дивана. Откинувшись на подушки, он порадовался, что Таунли крепко спал. Он очень надеялся, что Таунли крепко спал. *** Три месяца назад — Майкл, хорош верещать как поросенок! Я, блядь, знал что ли, что так получится? За окном слышались визги полицейских сирен, а над головой хлопала лопастями смертоносная железная птица. На заднем сидении спортивной машины лежал экспериментальный образец нового психотропного вещества, реквизированного главой ТФ inc. с целью дальнейшего исследования, производства и продажи. Мужчина вслушивался в истеричные вопли на том конце провода, меланхолично размышляя над превратностями судьбы. Вот скажите на милость, какова вероятность того, что новенький, призванный прикрыть отход основной группы, умудрится украсть машину, на заднем сидении которой будет спать вдрызг убитое светило Вайнвудского кинематографа, забывшего, до кучи, пистолет на студии? Правильно, блядь, вероятность этого была крайне мала! Вот только Филипс, удирающий на максимальной скорости от масштабной погони, был вынужден выслушивать гневную тираду о том, что его подельники — тупицы, он сам — тупица и все его родственники до пятнадцатого колена — тоже жуткие тупицы. До опизденения громкий голос бывшего напарника долбил по стенкам черепа, морзянкой взывая к приступу мигрени. — Майки, захлопни хлеборезку. И без тебя тошно! — пули смертоносным градом ударялись об крышу бронированной машины. — Повиси на проводе чутка. Мужчина активировал гарнитуру и проорал: — Дак, драть тебя в сраку, где были твои глаза, сученок? Ты не заметил что ли на заднем сидении машины восьмидесятикилограммовый мешок с дерьмом? — на другом конце провода что-то виновато пробулькали. — Короче, когда я дам знак, ты притормозишь… Нет, я прекрасно понимаю, что за тобой хвост. Уведи машину в горы и они отвянут. Ну, если не отвянут, так подотстанут. Ты меня хорошо понял, шкет? Благо, парень спорить с разгневанным начальством не стал, а просто кивнул, хотя Тревор не мог этого видеть, и отключился. — Майкл, ты тут? Нет, я не называл тебя мешком с дерьмом. Тебе послышалось! Хорош орать, серьезно! Пожалей мои уши! — Филипс поморщился и, выкрутив руль до упора, еле вписался в крутой поворот. — В смысле, зачем я в это ввязался? Работа у меня такая. Бизнес. Не всем дано жарить бока, лежа в шезлонге, проводя свой досуг, предаваясь гедонии. Шальная пуля разбила стекло, заставляя осколки мелкой крошкой впиться в щеку. Переложив телефон, мужчина небрежно стер кровь с экрана и продолжил: — По моему сигналу, Дак сбавит скорость, и ты выскочишь из машины, — собеседник на это предложение заорал так, что голос его сорвался на фальцет. — Нет, моя визгливая фурия, я не охуел. Да и чего ты так кипишуешь? Ты ж вон, круглый как мячик, отскочишь от земли и не заметишь. Да и сиськи у тебя как подушки безопасности. Устав от потока непрекращающейся ругани, мужчина утомленно обратился к брюнету: — Майки… Сгруппируйся, ладно. И будь осторожен, — вновь включая гарнитуру, он выпалил. — Дак, тормози, сукин сын. На заднем фоне послышался визг шин и отборный мат. *** — Ой, бля, не могу! — Филипс развалился на белом вельветовом диване и, потягивая холодное пиво, ржал в голос. — Майкл Таунли врубил вральник до упора, и вот он уже не престарелый алкаш, рефлексирующий на заднем сидении своей машины, а «…несчастная жертва жестоких и безрассудных налетчиков. Майкл де Санта, рискуя своей жизнью, смог вырваться из "лап зверя" и, несмотря на шоковое состояние и множественные травмы, ему удалось добраться до представителей правоохранительных органов и сообщить бесценную информацию. Знаменитый режиссер озвучил позывной заказчицы. Ей оказалась дерзкая воровка по кличке "Мадам"…». Мужчина хрюкнул от смеха и, небрежно смяв образчик желтой прессы, швырнул его в брюнета. — Слушай, несчастная жертва, а с чего это ты меня бабой представил? — Все просто, Филипс, — мужчина раздраженно столкнул ноги бывшего подельника на пол и присел на тахту. — Ты у нас та еще сука. Я из-за тебя руку сломал. — Но-но-но! Там не перелом, а трещина в кости. До свадьбы заживет. — До чьей свадьбы? — Таунли скептично посмотрел на собеседника. — До свадьбы Джимми, конечно! — Блеск, тогда мне проще будет ее ампутировать, чтоб не мучиться, — бывший вор потянулся за сигарой и блаженно затянулся. — Останешься? — Что, одиночество замучило? — Тревор злорадно усмехнулся, но увидев, как насупился Майкл, поспешил исправиться. — Ну, нет, не начинай дуться! А то мое сердечко не выдержит твоих страданий! Останусь, конечно. Кто еще тебе спинку потрет, раз ты себе руку сломал. — У меня трещина в кости, — пробурчал де Санта. — Да не суть. К тому же, бухнуть за твой счет — чем не повод для радости? — метамфетаминщик задумчиво смотрел на блики света, отражающиеся в стеклянных боках сосуда. — А где шарахается твоя благоверная? Не хочу, чтоб она меня опять на ночь глядя за дверь вытурила. — В Германии они. С детьми. Семейный отпуск. — А ты? — мужчина удивленно уставился на собеседника. — Неужели ты предпочел бухать в одиночестве, нежели обойти все музеи и бутики? Или ты еще и в Европе в розыске? — Новый фильм виноват, — брюнет потер глаза и откинулся на мягкую спинку. — Съемки в самом разгаре. Это буквально выжимает из меня все соки… — Расслабься, Майки, сегодня отдохнешь, — Тревор легонько стукнул собеседника по лбу донышком бутылки. — А потом, снимешь ленту еще более пафосную чем «Точка не возврата» и более сопливую чем «Осколки». — Ты смотрел? — Майкл удивленно вскинул бровь. — Почему нет? — Филипс как-то нервно повел плечами. — Все надеялся, что ты годный фильм снимешь. Ладно… Хорош трепаться. У тебя есть что пожевать? *** Двадцать дней, пока родные Таунли колесили по всей Европе, раскидываясь деньгами отца и мужа, Тревор оставался с Майклом. После первой попойки, следствием, которой стало дичайшее похмелье, мужчины, не сговариваясь, решили пересидеть отходняк дома, стараясь как можно меньше шевелиться, попивая пиво и пялясь в телевизор. Так прошел день. Потом еще один. И еще. Майкл Филипса не гнал, а тот и не спешил уходить. Один объяснял свое поведение стойким нежеланием все время питаться пиццей и китайской лапшой, когда прямо под боком имелась обдолбаная кухарка местного пошива. И, конечно же, ни причем тут были муторные ночные кошмары и беспросветное чувство одиночества, сжирающее изнутри, словно бешеный пес. Второй же ссылался на любовь к халяве, так что пока за жратву и выпивку платил Таунли — Филипс и не думал двигаться с места. Теплые вечера сменялись тусклыми рассветами, наполненными задушевными разговорами, дружескими подколками и запахом свежесваренного кофе. Было ощущение, будто время двинулось вспять, возвращая двух мужчин в тот период жизни, когда грязный потрескавшийся потолок их нового «дома» делился один на двоих. Когда проблемы и радости, провалы и успехи — все было общее. Тревор, как ребенок, наслаждался этим кусочком чужого счастья, так опрометчиво подаренное ему госпожой Фортуной. Майкл рядом с ним ощущался чем-то естественным, не отделимым, что выдрать из души возможно только с куском плоти. А тот будто и не замечал тоски в чужих глазах, не боялся того темного чувства, которое заставляло Филипса сжимать кулаки, стискивать зубы и срываться посреди ночи до «Единорога», чтобы утонуть в чужих объятиях и не вспоминать холодную глубину знакомого взгляда. Таунли верил ему. И эта открытость затягивала мужчину все глубже. Молчание становилось болезненным. Но все закончилось дождливой ночью под свет фар красного седана вернувшейся из отпуска Аманды. Заходить к ним Тревор не стал. Его пикап взвизгнул шинами и растворился в призрачных огнях мегаполиса. *** Неделю спустя, Тревор почувствовал знакомую и, до потных ладоней пугающую, тяжесть в груди. Две недели спустя, перелетая через канадскую границу, мужчина ощутил как медленно, но неумолимо рот наполняется кровью. По прошествии трех недель, метамфетаминщик зашелся приступом безумного, истеричного смеха, выкидывая в мусор снимок легких, который наглядно показывал, что корень всех проблем гораздо глубже, чем можно себе представить. На четвертой неделе Филипс купил первую пачку сигарет, с ненавистью наполняя легкие отвратительным горьким дымом, надеясь лишь на то, что сорняку от этого так же херово как и ему. А сегодня Тревор услышал свой приговор. — Этот случай не операбелен, мистер Филипс. Мужчине казалось, что на него вылили ушат ледяной воды. — Почему? Такой спокойный тон очень нервировал хирурга. Она готова была к крикам, к угрозам, но никак не к безжизненно — заторможенному состоянию пациента. — Успех оперативного вмешательства — менее десяти процентов. Никто из врачей не возьмется за это. Ваши легкие повреждены настолько, что новая операция приведет к удушью. — Но я и так умру, — мужчина широко улыбнулся, стараясь не сорваться. — Меня задушит ссаный гербарий. Или я захлебнусь кровью во сне. Или заряжу дробовиком себе в голову, чтобы мозги живописно раскидало по стене. Умереть от рук китайцев или мексикашек мне, увы, не дано. Бедняги пачкают штанишки, как только слышат мое имя. Как видите, перспективы не слишком радужные. А так, вы можете милосердно облегчить мои страдания и, бонусом, стать на пару миллионов богаче. — Мистер Филипс, — женщина с нескрываемым отвращением смотрела на собеседника. — Я не возьмусь за эту авантюру, пока все варианты не будут испробованы! Пока вы не предоставите мне видео с доказательством невозможности взаимодействия с причиной вашего состояния! Ни за какие деньги я не соглашусь стать убийцей! Мужчина резко поднялся на ноги, сжимая кулаки. Казалось еще секунда, и он просто ударит блондинку, но вспышка гнева утихла так же быстро, как и началась. Мужчина медленно подошел к двери, поворачивая начищенную до блеска ручку: — Вы уже убийца мисс МакАлистер, нищая, правда, но это только ваш выбор. А насчет Майкла… Пусть этот мудак живет спокойно. Прощайте. Дверь закрылась, и Кирин глубоко вздохнула, пытаясь унять нервный ритм сердца. Ей было, как никогда жаль, что правилами запрещено бить вредных и упрямых пациентов по морде.