Три букета

— Блеск! И что дальше? Заведем огород? Домашнюю птицу и будем ворчать о том, что в «наше время» было лучше? — Тревор хохотнул, отворяя калитку, ведущую к дому, сплошь заросшему плющом. Трехэтажный особняк, выполненный в классическом стиле, будто сошел с обложки какого-то глянцевого журнала, в котором престарелые миллионеры жалуются на то, как они устали от славы и богатства, желчно лгут, стараясь выглядеть более человечными, чем есть на самом деле. Его темные кирпичные стены даже издалека казались теплыми, ведь недаром зеленые плети обнимали его так крепко, так страстно. Черепица тускло поблескивала на солнце, а затворенные окна радовали кристальной чистотой. Ухоженный сад раскинулся уютным парком, где соседствовали самые разные растения, от привычных, до экзотических. Прекрасные цветы пестрым строем с надеждой тянулись к свету, сладким запахом наполняя воздух. Будто и не конец зимы сейчас, будто в этом городе царит вечная, пьяная и беспробудная весна. — Еще раз повтори свой гениальный план, пончик? А то из твоего возбужденного монолога я не понял и половины. — Повторяю специально для идиотов, — брюнет недовольно поморщился. — Я выкупил этот дом у Соломона, так как он ему теперь совершенно ни к чему. Он перестал приводить сюда любовниц, когда год назад Сара узнала об этом месте и застукала мужа со «спущенными штанами». Так что эта красота досталась мне почти за бесценок. И теперь мы будем жить здесь. Вместе. Лицо Филипса вытянулось от удивления: — Ты серьезно? — Вполне. У меня, в отличии от всеобщего мнения, есть сердце и совесть, — Тревор скептично хмыкнул, но брюнет не обратил на это внимания. — Поживем вместе, посмотрим, как будет меняться твое самочувствие. Но учти, так как моя «гендерная идентификация» все еще при мне, выкинешь что-то из ряда вон — пристрелю собственноручно. Хотя, — режиссер окинул собеседника не читаемым взглядом. — Все течет, все меняется, — Таунли пригладил волосы, глядя как грузчики ловко перетаскивали вещи из грузовика. Редко он чувствовал себя так спокойно. — Слушай, — метамфетаминщик залип, разглядывая пышный куст розы, над которым гонялись друг за другом два толстых шмеля, оспаривая самые сочные и яркие бутоны. — Я одного не пойму, как тебя твоя благоверная вообще отпустила жить в одиночку? Или она отрезала твой агрегат, спрятала его в ящик стола и теперь спит спокойно? — Ну, во-первых, жить-то я буду не один, — брюнет медленно шагал по чистенькой дорожке, слушая как мягко шуршит гравий под ногами. — А с небольшим довеском, в виде маньяка психопата. Да и материального обеспечения я ее не лишаю, так что беспокоится ей особо нечего. К тому же, — мужчина обернулся к собеседнику. В серых глазах плясали веселые искорки. — Я посоветовался с госпожой МакАлистер, прежде чем предлагать тебе переезд. А она быстренько состряпала мне справку, по содержанию которой становится понятно, что если мне срочно не перебраться за город, то смело можно идти своим ходом на кладбище и ложиться в свеженькую могилу. По мне, так она немного сгустила краски, хотя… явно сделала это от души. — Небось кипятком писала от радости, стерва, — Тревор в наигранно-обреченно покачал головой. — Ну и хрен с этим. Показывай окрестности, великий комбинатор. *** Дом, где поселились Майкл с Тревором располагался на небольшом, но очень живописном островке, недалеко от побережья Лос-Сантоса. Хотя, для тех, кто владел личным вертолетом и огромной яхтой, такое удаление не играло особой роли. Почти неделю, с перерывами на «Очень Важные Режиссерские Дела», Таунли помогал неугомонному амфетаменщику обживать дом. — Слушай, — Ти высунулся с чердака, заставляя брюнета чихнуть от посыпавшейся пыли. — Ты чего встал так рано? Я думал, что твоя алкогольная кома продлится чуть дольше. Вчера ты приперся в три часа и от тебя так несло женскими духами, что я чуть не помер раньше времени. — Ревнуешь? — Естественно. Я ведь люблю тебя. Цветочки-хуечки помнишь? — от убийственно серьезного тона бывшего подельника Майклу стало не по себе. — Как тут спать, если ты шарахаешься по чердаку с восхода солнца и до заката, не прерываясь на еду, отдых, наркотики и убийство невинных?! — поспешил разрядить обстановку брюнет. — Еще и не рассказываешь в чем дело! Я не потерплю лабораторию по производству мета в своем доме! — В нашем доме, sugar, в нашем, — голова Тревора скрылась в проеме и сверху послышалась возня. — Ты совсем скоро все узнаешь. *** Майклу раньше очень не нравились такие дни, наполненные праздным бездельем. И дело было вовсе не в том, что он заядлый трудоголик, нет. Просто в такие моменты сбежать от собственных мыслей и воспоминаний было просто невозможно. Сомнения и страхи вгрызались в его сознание, злобно чавкая и скуля, скручивали внутренности в плотный узел, наполняя легкие вместо воздуха смрадным ядом. Весь его шаткий уютный мирок, выстроенный на липких нитях беспросветной лжи, раз за разом давал крен, стоило ему только задуматься о том, что он совершил, что двигало его поступками и к чему это привело. А ведь привело, как казалось, к достатку и к хрупкому семейному счастью простого, законопослушного гражданина. И в пору завидовать самому себе, но нет… Майкл и сам понимал, что все пошло «по пизде» начиная с предательства тех, кто безоговорочно ему верил. Брюнет помнил то мерзкое чувство, когда на заснеженную дорогу рухнул не тот труп. Не было в нем ни капли сожаления, а только страх за свою шкуру, тогда как в глазах Тревора плескалась концентрированная искренность и вполне ощутимое желание костьми лечь, но спасти словившего пулю напарника. Правда, на тот момент знаменитому Майклу Таунли было глубоко плевать, какие там душевные дилеммы терзают подельника-наркомана. Он просто надеялся, что Тревор умрет, так и не узнав, что натворил его «лучший друг». Именно после этого побега из семьи ушло тепло. Ушла искренность, как будто частое присутствие в доме идиота Филипса, с вечными нелепыми байками, громким голосом и кукурузными оладьями, делало его более наполненным. Будто отойдя от дел, огонек внутри Майкла вспыхнул и погас, оставляя только едкий, режущий глаза дым, исходящий от тлеющих остатков его личности. И странно было признавать, что весь этот надуманный страх и недоверие к Филипсу были вызваны даже не опасениями за собственную шкуру, а завистью. Кислой, щиплющей язык завистью, ведь в их гипертрофировано отстойном бытии, в котором вся мерзость, вся грязь, которая только может находится внутри людей размазывалась по миру толстым слоем дерьма, где все барахтались в этой гиперболизированной клоаке, пытаясь не захлебнуться, был тот, кто настолько плевать хотел на все правила и законы «игры», делающие обычных граждан видными и уважаемыми членами общества, что все остальное меркло рядом с его душевным пожаром и безоговорочной уверенностью в собственной правоте. И пока другие смотрели на обертку, готовые проглатывать даже фекалии, если они обсыпаны стразами и приправлены пафосом и достатком, он обжигал пытливым, пьяным взглядом, заглядывая прямо в душу. И страшно было от этого взгляда. Больно, тревожно и неуютно. А потому и удар в наивно подставленную спину в тот момент казался актом милосердия. « -…К тому же, ты и к Тревору-то особой любовью не пылал. Будь ты на месте Франклина, пришил бы его и дело с концом…» И гадко становилось от того, что слова Лестера были правдивы, били точно в цель, острыми иглами впиваясь и бередя старые раны. И страшно было признавать, что весь этот акт «самопожертвования» с переездом нужен был в большей степени ему, нежели умирающему напарнику. Что таким образом брюнет пытался откупиться от собственной совести, чтобы не терзали его бешеные гончие мыслей, если легкие Тревора действительно не выдержат. Последний, так сказать, способ сказать «Спасибо!» за то, что вернул в его мир краски, что снова разжег давно потухший костер, вернул вкус жизни и азарт от «игры», ведь Ти как никто другой умел получать удовольствие от жизни. Уметь получать удовольствие… На деле это оказалось самым важным правилом в быстро текущей жизни, иначе можно было бы просто свихнуться от обилия окружающей нас глупости, чванства и гнева. Мужчина швырнул черную гальку вниз, смотря как гладкий камень исчезает в лазурных волнах океана. И даже прекрасный вид на водную гладь не мог избавить брюнета от гадкого ощущения «неправильности» порывов, да и собственной жизни в целом. Хотелось силой вытащить Филипса с чердака и заняться… На самом деле было без разницы, чем бы они занялись, лишь бы не оставаться наедине с мразью совестью. А Тревор… Ну, он умел виртуозно прогонять тоску, заглушая ненужные мысли. Умел находить занятие на пустом месте. Например, два дня назад, он вытащил брюнета на рыбалку, и, нырнув с борта яхты, сцепился врукопашную с акулой. Благо стрелять Майкл умел виртуозно, и ловко изрешетил морского хищника, даже ни разу не попав по бывшему подельнику. И пусть капитан, да и весь персонал чуть не поседели от происходящего, им с Филипсом было весело. Хотелось… Да хрен знает, что еще хотелось. Но вместо этого, мужчина достал сигарету и чиркнул зажигалкой. Табачный дым легким облачком растворялся в воздухе, а над головой горело совсем не зимнее солнце. И в душе, на короткое время, разлился покой. *** — Если я свалюсь — ты будешь виноват! — брюнет на ощупь двигался вверх по шаткой лестнице, стараясь не оступиться. Позади шагал Тревор, страхуя неуклюжего напарника: — Не бухти, Майки. Если ты упадешь, то рухнешь прямо на меня и я помру первым, придавленный твоей шикарной жирной задницей, — в голосе Филипса слышалась беззлобная насмешка. — К тому же, ты не будешь разочарован, так что потерпи. Когда препятствие в виде крутых ступенек было преодолено, брюнет с удивлением ощутил странный и очень знакомый запах: попкорн вперемешку со старым плюшем. Похолодевшими пальцами мужчина стянул с глаз кусок плотной ткани и замер, не в силах вымолвить ни слова. Весь чердак был переоборудован в небольшой кинотеатр, с аутентичными сидениями, экраном, автоматом со сладкой ватой и невероятно раритетным пленочным проигрывателем. Свет заходящего солнца робко пробивался сквозь щели неплотно зашторенных окон, окрашивая чердак в красно-черные полосы. Тревор улыбался. Видеть ошарашенного, в хорошем смысле, брюнета было приятно. Он всегда странно радовался: сначала был ступор, такой, что краска отливала от лица, а глаза не мигая залипали в одну точку, а потом… потом Майкл превращался в ураган, фонтанирующий энергией. Кстати, вторая фаза не заставила себя долго ждать. Мужчина вздрогнул, скидывая с себя оцепенение, и рванул вдоль рядом, нежно касаясь бархатных спинок — Как? — один вопрос, но в него было вложено столько смысла. — Ну, не один ты, видимо, такой кино-маньяк, — Филипс пожал плечами и достал увесистую коробку. — Я не в курсе, кто тут жил, но кажется у него слегка сдвинулась крыша. Хоть убей, не пойму, нахрена нужен целый кинотеатр, если ты живешь один? Метамфетаминщик торжественно вручил собеседнику свою ношу. Подрагивающей от восторга рукой мужчина достал железные коробки с бабинами. — Невероятно… У меня нет слов. Сколько же времени на это ушло? — он не знал куда деть руки и беспрестанно касался то металлического корпуса пленок, то магнитофона, то еще не пойми чего, что лежало на столе в каморке оператора. — Пф, пыль протер, да заменил пару проводков. Все для того, чтобы ты, свет души моей, меньше нудел, что тебе скучно. Давай лучше опробуем твою новую игрушку. Можешь выбрать фильм. Я сегодня великодушный! — поспешил перевести тему шатен, ведь де Санте не стоило знать, сколько труда стоило мужчине не только починить сидения и восстановить треснувшее полотно экрана, но и реанимировать катушечного старичка, которому, по хорошему, место на свалке. Кто вообще пленочные фильмы смотрит, когда все есть на электронных носителях? — Я пока притащу закуски. *** Тревор спал. Залитый мягким светом экрана, мужчина не осилил даже двух бутылок пива, и задремал, повинуясь усталости. Сил на какие-то простые действия для него требовалось в разы больше чем здоровому человеку. Постоянная гипоксия приводила к плачевным последствиям. Он сильно похудел, страдал головными болями и хронической усталостью. Майкл давно потерял интерес к сюжету картины, беззастенчиво рассматривая своего напарника. Это спокойствие, эта открытость, что присуща спящему, была настоящим откровением. Тревор никогда не позволял никому видеть своих слабостей. Душевных слабостей. Но здесь, на этом острове, согласившись принять помощь от него, Филипс практически признавал собственное бессилие. Майклу потребовалось немало нервов и упрямства, чтобы запретить Ти курить, закидываться ворохом разнообразной химии и питаться более или менее нормально. И, со временем, мужчина принял эти условия. Но все равно, вставая с рассветом, этот идиот мог сорваться либо в парк развлечений, либо на какую-нибудь абсолютно неотложную разборку. « — Совсем они там охренеют, Майк, если я не буду время от времени напоминать, кто тут главный! — ворчал бывший подельник, придирчиво осматривая новый огнемет.» И он понимал. Тревор не мог иначе. Не мог удержать внутри свою неуемную энергию, свою жажду жизни и действия. Последнее время он реже кашлял, но все равно, почти каждый приступ выливался в странное испытание для Майкла. Он психовал, глядя на то, как несгибаемый и жестокий владелец ТФ inc. свернувшись на полу выплевывает сгустки крови, вперемешку с тонкими лепестками. Как хрипит от боли, царапая паркет от банальной невозможности сделать вдох. Иногда это проходило довольно быстро, а иногда… иногда через дыхательные пути ему приходилось проталкивать целый бутон, что мерзким ошметком вываливался на пол, раскрываясь и расправляя лепестки. Уже дважды Филипс терял сознание, оседая прямо на перепачканную бордовым террасу. Уже дважды, Майкл судорожно пытался нащупать пульс на холодной руке. Но, видимо, пока госпожа Смерть не спешила забрать к себе, своего лучшего адепта. А сейчас, впервые за последние дни, его вынужденный сосед спал спокойно, откинув голову на мягкую спинку кресла. Брюнет развернул плед, который принес из гостиной, и аккуратно накрыл им метамфетаминщика. Будить его не хотелось, ведь он вполне мог больше не уснуть. Брюнет заглушил аппаратуру, позволяя чердаку погрузиться в глубокий сумрак, и тихо подошел к лестнице. — Не помри тут, придурок. *** Майкл удобно устроился на диване, по самую макушку зарывшись в бумаги. Сценарий нового фильма ему категорически не понравился и Соломон позволил своей «правой руке» внести свои коррективы и представить их на ближайшем собрании. К тому же, выбор актеров на главные роли тоже, обычно, оставляли ему на откуп. И вот теперь, знаменитый вор, догрызал третий серебряный «Паркер», расширяя диалоги и заново прописывая характеры героев. Благо, холодного пива в доме всегда было в достатке. Аманда, позвонившая утром, ошарашила новостью, что они приедут через две недели в гости на несколько дней, что бы отпраздновать день рождения Трейси. Было до боли странно слышать ее голос, будто за эти не полные тридцать дней он отвык от ее громких, высоких и капризных интонаций. Все, что говорилось таким тоном, требовало немедленного выполнения, и это раздражало. Тревор-то редко что-то требовал от брюнета, он предпочитал сам решать свои проблемы. Казалось, что даже эмоционально тот был абсолютно независим — сам позлился, сам порадовался, сам релакснулся. И нахуй ему собеседники не сдались. Время давно перевалило за полдень, и отсутствие Филипса становилось все ощутимее, хотя бы потому, что готовкой в этом доме занимался исключительно амфетаминщик, а единственный навык, которым обладал Майкл Таунли, который спасал его от голодной смерти — виртуозное владение смартфоном и знание двадцати номеров различных ресторанов с едой на вынос. Правда вряд ли служба доставки согласиться пригнать на остров ради пары баксов за коробку китайской лапши. Вдруг на террасе послышалась возня. Тревор ввалился в дом как-то неуклюже и резко захлопывая за собой входную дверь. Майкл недоуменно поднял бровь, наблюдая как шатен скинул в угол пакеты с провизией и, встав в позу, громогласно объявил: — Кокаиновый приход! — после чего, жестом фокусника, распахнул дверь, впуская «нечто». Это самое «нечто» с громким тявканьем кинулось к Майклу, пытаясь то ли облизать руку, то ли попробовать светлый хмельной напиток. У гостя имелись непропорционально большие уши, одно из которых было загнуто, огромные лапы, грязная белая шерсть и длинная, лисья морда. Всем видом это несчастное создание показывало, что было зачато во время бурной собачьей оргии и вбирало в себя черты овчарки, хаски, лабрадора и афганской борзой. Хотя, судя по счастливой и ошалелой морде, псу было глубоко пофиг на собственное происхождение. — И что это? — брюнет иронично выгнул бровь, пытаясь отпихнуть от себя излишне радостное животное. — Это — собака! — казалось, еще немного, и Тревор сам начнет бегать по кругу и вилять хвостом. — Ну, допустим то, что это собака я понял. Ты мне только объясни — какого черта конкретно это недоразумение делает у нас дома?! — Это Кокаин! И он будет жить с нами! — мужчина присел на корточки. — Иди сюда, засранец! Животное сорвалось с места и понеслось на зов, будто от этого зависела его жизнь. Он уперся лапами в колени нового хозяина и принялся тщательно вылизывать лицо шатена. — Мне и одной шавки в доме хватало… А теперь еще и эта, — Майкл уже настраивался на долгую нудную тираду о том, что животное в доме — это пиздец какая ответственность, но Филипс его перебил. — В смысле одной шавки хватало? — Да по мне, что ты, что псина — разницы никакой. В помойке спал, жрал что попало, бегал за машинами, был излишне громким и неугомонным — де Санта лукаво глянул на собеседника. — Людей ты тоже кусал. Так что, сходство, как говорится на лицо. Разве что из сортира не лакал, хотя кто тебя знает. Какую-то секунду в гостиной воцарилась гробовая тишина, а потом метамфетаминщик заржал, шлепаясь на задницу, и позволяя Кокки забраться на колени. — Если я псина, то ты жирный домашний кошак! — Хм, сравнение не плохое. По крайней мере, — брюнет принюхался и недовольно сморщился. — От котов так не несет тухлятиной и свалкой. И я не могу сказать, кто смердит больше: ты или твоя собака, — мужчина махнул рукой в сторону лестницы. — Если через десять минут от вас не перестанет вонять, поставлю во дворе две конуры. Тревор посмеиваясь поднялся на ноги, и, указав на лестницу, громко свистнул. Дворняга с заливистым лаем кинулась наверх, виляя пушистым хвостом. Метамфетаминщик двинулся следом — Кокаиновый уход, блин, — Майкл откинулся на спинку дивана, не в силах сдержать улыбки. У него никогда не было домашних животных. Сначала на это влияла нищета родителей, потом образ жизни, затем аллергия Аманды. И он бы ни за что не признался, что всегда планировал завести хоть кого-то, кто бы ждал его дома и радовался его возвращению, раз уж ни с женой, ни с детьми у него так не получилось. Хотя, в итоге он все-таки завел… Тревора Филипса, а тот завел собаку. Блеск. В тот день Майкл готов был поклясться всем, что у него есть, что он вышвырнет колченогую псину на улицу, если она сгрызет хоть одну его вещь. Но, он никогда еще так не ошибался. *** — Так, блядь, ну-ка напомни мне, почему я до сих пор с тобой общаюсь? — Потому, что я чертовски харизматичный? — Очень сомнительно… — Майкл высунулся из дверцы вертолета, поудобнее перехватывая автомат. — Если бы я знал, что твое «пойдем за подарками» будет включать в себя ограбление двух магазинов и частной выставки антиквариата — я бы два раза подумал, прежде чем отрываться от дивана! — брюнет чувствовал, как в ушах гудит ветер, а в крови бурлит адреналин. Очень привычное и приятное чувство, будто восторг смешали со страхом. Будто ты в парке аттракционов. — И если бы эти магазины и коллекция не принадлежала мэру города, я бы сейчас чувствовал себя гораздо, гораздо счастливее! — Да ладно тебе, пухлик! Зато развеялись! — Тревор резко дернул штурвал вниз, стараясь держаться поближе к горному склону. — Да и Кокки доволен! Правда мальчик? — собака, на деле оказавшаяся той еще отбитой скотиной, тяжело дышала, радостно вывалив язык и пыталась попробовать на вкус защитные наушники. — Да уж, шавке твоей именно таких приключений и не хватало! Не все ж ей грызть мои итальянские туфли, жевать мои шелковые галстуки и лакать виски из моего бокала! — мужчина даже без снайперки умудрился попасть по пилоту полицейского вертолета, отправив грузную металлическую птицу в крутое пике. — Нахуя тебя вообще понесло в эти бутики? — Вот по этому и понесло. Я все никак не мог выбрать для тебя галстук и решил взять все! — Тревор заложил крутой вираж, еле успев увести вертолет в сторону. Ракета попала в гору, разорвавшись ослепительным заревом. — Ты нудел так долго и так изощренно, что мне не осталось ничего, кроме как пойти на крайние меры! К тому же, — голос шатена стал мягче. — Патриции нравятся всякие древности. — Блеск. Значит мы рискуем жизнью из-за безделиц для твоей престарелой пассии?! — не смотря на то, что ситуация явно была не самой опасной, Майкл не мог заставить себя успокоится. — Куда в следующий раз ты полезешь, чтоб порадовать бабульку? В Пентагон? — Во-первых, не смей так отзываться о Патриции! Она святая женщина! — в голосе Тревора на мгновение послышался упрек. — Во-вторых, не ревнуй! В моем сердце только ты. И в легких, кстати, тоже. К тому же, должен же я был отомстить нашему прекрасному мэру, за парочку новых законов, ограничивающих мой бизнес? Де Санта стукнул себя по лбу и закатил глаза. Понять, что творится в голове у Филипса редко представлялось возможным, потому что самым частым мотиватором для этого невозможного человека был всего один основополагающий тезис -«Я хочу…». Причем хотеть он мог чего угодно: денег, наркотиков, острых ощущений, мести. Последние дни так и вовсе обозначались аббревиатурой ХБМ. Хочу, Блядь, Майкла, как и заявил ему как-то утром сам Тревор! После этого он слишком часто оказывался в его личном пространстве, слишком часто касался, по поводу и без, слишком сильно сжимал в объятиях и, даже, в какой-то момент оказался в его кровати вместе со своей псиной. Благо в кровать он залез лишь для того чтобы просто мирно задрыхнуть на пару часов, а то взвинченный брюнет отстрелил бы горе любовничку все что можно и нельзя. Сам же брюнет был не слишком в восторге от происходящего. Он раздражался, орал, раздавал пинки направо и налево, но в итоге смирился и перестал шарахаться от своего соседа, полагая, что тот все равно срать хотел на его возмущения. За такими размышлениями он и не заметил, как полиция осталась далеко позади, а вертушка начала снижаться. — За сегодняшнюю выходку ты расплатишься походом в ресторан и тремя часами йоги! — Нееееет! Только не йога! *** Темнота угнетала. Впервые, за то время, как они поселились на острове, Майкл заметил, насколько тут тихо. Во дворе не лаяла собака, в гостиной не бубнил диктор, безучастно глядя с голубого экрана, с кухни не доносилось густых сытных запахов. Дом замер. Тревор ушел. В душе мужчины противным склизким комком копошилось презрение. Но, на сей раз, направлено оно было не на кого-то, а на самого себя. Стены давили, сворачиваясь в причудливый калейдоскоп, расползаясь в разные стороны. И вроде бы выпил он совсем немного, но опьянение казалось абсолютно нестерпимым. Память, которую и пытался заглушить Майк наоборот, словно издеваясь, выталкивала из-под толщи мыслей болезненную картинку. « Мужчина тяжело опустился на диван. В душе клокотала ядовитая ярость, хватала его за горло, не давая вздохнуть. Проблемы на киностудии довели его до белого каления. Бесило все, от тупиц актеров, до алкаша оператора, не говоря уже о том, что со всеми „недоброжелателями“ тоже приходится разбираться Майклу де Санте. Еле притащив ноги после очередной „разъяснительной беседы“, брюнет рассчитывал принять душ, смывая усталость этого муторного дня и недолго поспать. Правда, уже с порога его сбил с ног мохнатый ураган, с остервенением принявшись вылизывать лицо. Его хвост с такой скоростью хлестал по бокам, что невольно возникала ассоциация с католическим самобичеванием. Оттолкнуть от себя настырную псину киноделу удалось только с третьего раза, и то, только тогда, когда из глубины дома послышались знакомые, до боли ненавистные звуки. Кокки заскулил, утыкаясь мокрым носом в ладонь мужчины, а потом, схватив за штанину дорогущего костюма, начал тащить в сторону кухни. Филипс стоял над раковиной. Из открытого рта метамфетаминщика тонкой струйкой текла кровь, отвратительными разводами оставаясь на полированных стенках и столешнице. Омерзительные булькающие звуки, издаваемые Тревором, говорили о том, что в его цветочной банке скоро будет пополнение. Эта банка, к слову, бесила брюнета сильнее всего. Он не мог понять, нахуя собирать то, что тебя убивает? Тошнотворный чавкающий звук, с которым очередной сгусток ударился о металл, стал последней каплей: — Как же ты достал меня. И псина твоя… Когда ж ты сдохнешь наконец? — Майкл замер, осознавая, что только что сказал. — Тревор я не то имел ввиду… Но было поздно. Лицо напарника, заляпаное кровью, отнюдь не выражало злости или ярости, на которую справедливо мог рассчитывать брюнет. Там была боль. Боль и смирение. Будто Филипс только и ждал этих слов. Будто уже был к ним готов. От этого понимания в карих глазах хотелось плеваться. Хотелось, чтоб тот разбил ему морду, наорал, обозвал продажным жирным предателем. Все, что угодно, лишь бы не пятился к выходу, сбив на ходу сковородку. Лишь бы не сжимал в подрагивающих руках ключи от вертолета. Лишь бы нашлись слова, чтобы объяснить ему, что все не так, как прозвучало. Но Майкл не смог сделать ни шага, стоя в просторной светлой кухне, где вся раковина была расписана алой акварелью, где скулила голодным брошенным псом душа брюнета, слушая удаляющийся шум винта бронированной птицы.» Мужчина потер ладонями лицо. Сказать, что он ощущал себя отвратительно — ничего не сказать. Вина корежила его чистенькую реальность, комкая как обычный лист бумаги. Все его естество, закованное плотным панцирем оправданий, будто пошло трещинами, обнажающими теплую, живую плоть, что трепетала при соприкосновением с холодным смрадным дыханием собственной чести. Совесть ныла, словно свежая культя, разливая волны тупой, тревожащей боли по всему телу. И он баюкал этот кровоточащий обрубок, пытаясь торговаться сам с собой, вызванивая Лестера, Франклина, Рональда и даже Уэйда. Но найти маньяка психопата в огромном штате — задачка не из легких. Тревор - не он, и ошиваться в ближайшем баре, где наливают дешевую выпивку и прекрасные молодые девушки готовы раздвинуть ноги за лишний бокал с коктейлем, не будет. Он в прямом смысле мог быть где угодно, начиная от горных Вайнвудских хребтов, устраивая гладиаторские бои с пумами, заканчивая НЛО, где он бы щеголял в очередном идиотском платье, повергая в шок инопланетную расу. Единственное, что можно было хоть как-то связать с Филипсом, это происшествие в одном из подпольных казино, где отмывались грязные деньги продажными полицейскими. Неизвестный с собакой устроил настоящую бойню, превратив в негодные куски мяса более тридцати копов, оставив, при этом, в живых почти весь персонал. Выходка вполне себе в духе Тревора. Время ползло медленно, лениво текли минуты, отсчитывая пульсацию бытия, и приближая очередной восход. Виски жгло нутро, будто расплавленный свинец, и Майкл никак не мог понять, то ли это из-за его мерзопакостного состояния, то ли от того, что брюнет не ел больше двадцати часов. В любом случае, очередной глоток приблизил мужчину к тому состоянию, когда все мысли заткнуться и перестанут метаться по черепной коробке, превратившись в кисель. И возможно именно его апатичное состояние послужило причиной тому, что на шум во дворе он среагировал не сразу. *** Тревор медленно хромал в сторону знакомой калитки. В голове было абсолютно пусто, и только острая боль во всем теле не давала мужчине окончательно потерять связь с реальностью. Но разве подобные мелочи, в виде двух пулевых ранений и сломанной руки, что безвольной плетью висела вдоль тела, могли перебить очень странное безразличие, что царствовало в его душе? Песок склона осыпался под ногами и Филипсу раз за разом хотелось вытащить смартфон, чтобы можно было разглядеть хоть что-то дальше кончика носа. Но каждый раз, когда здоровая рука тянулась к карману, шатен вспоминал, что собственноручно вышвырнул гаджет в океан, что беспокойно покачивался далеко внизу, где блики играли на барашках лазурных волн, во время его маленького неудавшегося побега. Хотелось выть от безысходности. Хотелось надрать себе зад, называя размазней и слюнтяем. Хотелось бежать подальше с этого острова, чтобы не видеть никогда больше безразличие в холодных серых глазах. « — Когда же ты сдохнешь наконец?» Одна фраза, и сердце убийцы раскололось напополам, как ебаный Титаник напоровшийся на идиотский кусок льда. Одна короткая фраза, которая почти превратила его в слюнявую зареванную школьницу, что рисует сердечки на полях в тетради и сохнет по дебилу старшекласснику. Но ему хватило часа, чтоб добраться до Единорога, двух, чтоб успокоиться и трех, чтобы понять, что Майкл ему нихрена не должен. Все остальное время он потратил на развлечения и… принятие собственного положения. Апогеем душевных метаний стал неконтролируемый выплеск агрессии. Эти грязные суки в чистенькой форме, тискающие шестнадцатилетних проституток, и возомнившие себя безнаказанными, должны были получить по заслугам. И Тревор не считал себя благодетелем, разрывая дробью грудную клетку очередному продажному скоту, искалечившему не меньше жизней чем он сам, просто эти зажравшиеся твари, провожающие сальными взглядами проходящих мимо школьниц, потягивающие кофе и разглагольствующие о засилье преступности, пока стадо баранов глотало информационную лажу из официальных СМИ, заслужили особый подарок от Тревора. В тот краткий миг, когда рослый мужчина с дробовиком наперевес и крупный бродячий пес вошли в казино, они в полной мере смогли осознать собственную ничтожность, собственное бессилие и собственную смертность. А Тревор, получив горячим свинцом в бедро, осознал собственную глупость. А на что, собственно, он мог рассчитывать? Он соглашался на эту Таунлевскую авантюру, заранее зная, что ничего не выйдет. Сказок не бывает, а если и бывают, то такие такие, какие писали братья Гримм: с каннибализмом, изнасилованиями, увечьями и кучей смертей. И совсем не факт, что ты будешь главным героем этой истории, и пережив все это дерьмо получишь в конце обещанный хэппи энд. Хер тебе! Скорее всего ты будешь принцем, сдохшим в колючих кустах, так и не добравшись до дрыхнущей красотки, или сестрой Золушки, слепой и с отрубленной пяткой, вечно побирающуюся по грязным улочкам, пока няшная мразь жрет во дворце тортики. А он… А он скорее всего в конце этой истории превратится в тыкву. И несмотря на все самобичевание, он полудохлый полз на этот блядский кусок суши, и если бы не пес, что постоянно норовил его обслюнявить, пока измученный мужчина разрезал волны на угнанном скутере, он бы просто упал в темную воду атлантического океана, растворяясь в его толще, словно кусок сахара. И даже теперь, скулящий комок шерсти тянул его за штанину, выискивая нужный путь, не давал ему упасть прямо так. Ведь он полз на этот блядский остров не просто так. Он полз умирать. *** Хриплый, булькающий кашель и собачий вой заставили брюнета вскочить на ноги. Бутылка с алкоголем упала на пол, звонко ударившись донышком о паркет. Майкл даже не вспомнил, как он оказался на террасе, сжимая в руках пиджак, который и следовало бы оставить, но он продолжал цепляться за жесткую ткань как за спасательный круг. Они лежали на земле. Тревор, потому, что из его пасти снова текла кровь, потому что вся его футболка была грязной и расписанной бордовым, потому что безвольная рука выгнулась под неестественным углом, а пес боялся, потому и скулил, положив несуразную моду на лапы и дрожащим боком прижимаясь к раненому хозяину. Ебаная мразь! Он знал, что делает! Приполз подыхать под дверь, как бездомная шавка, да так, чтоб испустить свой песий дух как можно трагичнее. Будто говоря — Я умер из-за тебя ублюдок! Ярость вспенивалась, поднималась мощной волной, тошнотой подкатывая к горлу. Хотелось подойти и мощным пинком перевернуть задыхающегося выблядка на спину. Самому сдавить его жилистое горло, полностью перекрывая доступ кислороду. Видеть панику в карих глазах, и самому отнять эту никчемную жизнь, раз этот кусок дерьма настолько ее не ценит, что сам лезет на рожон и огребает по полной. Но несмотря на подобные мысли, де Санта сорвался с места, залетая на кухню и пытаясь на ходу вспомнить, куда он задевал аптечку и набирая параллельно номер Кирин. Когда он вернулся с увесистой сумкой с лекарствами, Тревор уже не кашлял. Он лежал на боку, судорожно хватая ртом воздух. — Ублюдок, мать твою… — бормотал брюнет силком запихивая в бывшего подельника таблетки. — От кашля, от боли… Блядь, были бы от тупости, скормил бы тебе целую пачку, — взгляд Тревора был мутным и расфокусированным, будто он смотрел куда-то сквозь Майкла. — Давай, сука, не смей отключаться! Мужчина паниковал. Требовалось вытащить из тела Филипса пули и остановить кровь, только он вполне мог не выдержать подобного. Перетягивая плотной повязкой плечо, Таунли молился, чтоб Кирин успела до них добраться. Вдруг, дыхание раненого стало тише, реже, а из конечностей будто ушло все тепло. — Нет, сука! Не смей, тупорылый ты кусок фекалий! — пощечина получилась слишком сильной, но это стоило того, раз Тревор открыл глаза, осоловело уставившись на брюнета. — Только посмей умереть! Знаешь, если ты выживешь… если перестанешь харкать гербарием — я позволю тебе все, что угодно! Де Санта не понимал, что делает. Просто алкоголь отключил на время все запреты, и битой с ржавыми гвоздями расшугал по темным углам все сомнения. Поцелуй вышел смазанным, с привкусом крови, горечи и отчаяния… Точно таким же, каким Майкл его и запомнил. Только не сей раз он и не думал отстраняться, когда шатен приобнял его здоровой рукой, пальцами зарываясь в волосы. — Ловлю на слове, уебок.