Благословите

То, что его мечтам об уютных посиделках «за рюмкой чаю» наедине с притягательным синеглазым священником не суждено сбыться, Антон понял, едва переступив на следующий день порог старой церквушки. В предбаннике царила несвойственная церковной размеренности суета: мерно постукивал молоток, сновали бабушки с ведрами, пара девушек скребками отколупывали с двери старую краску… н-да, вот и поговорили. — Вам чего, молодой человек? — тоном школьной учительницы спросила одна из бабулек. — Храм сегодня закрыт. Объявление же висит. — А, — Антон замялся, чувствуя себя максимально нелепо. — Я просто… — Антон! — перебил его радостный возглас. — Вот и ты! Антон обернулся на голос и замер, подбирая челюсть с пола. Отец Арсений. Ну, кажется. По крайней мере, этот улыбающийся мужчина в заляпанных известкой драных джинсах и в растянутой футболке с принтом листочка марихуаны во всю грудь был на него очень похож. — Давай проходи, не стесняйся, — продолжил отец Арсений, пока Антон тупо пялился на его руки — тонкие, но крепкие, с проступающим узором вен и щедро украшенные яркими родинками. — Сейчас тебе какую-нибудь одежду найдем, которую не жалко. — Одежду? Зачем? — Так известкой заляпаешься или в краске вымажешься, — удивленный такой недалекостью, ответил священник. — Или ты потолки, не устряпавшись, белить умеешь? — Потолки белить? — вот тебе и отдохнул после напряженной учебной недели, здрасьте-пожалуйста. — Так вы меня что, за этим звали? — Поговорить звал, я помню. Так мы в процессе поговорим. И вообще, как говорил Кот Матроскин: «Совместный труд объединяет», — он улыбнулся так обезоруживающе, что Антон мысленно согласился пойти с ним и в каменоломню ворочать валуны. — Церковь у нас маленькая, соответственно ни финансирования, ни молодых и сильных прихожан-мужчин. Не бабушкам же местным мебель таскать. — Вот как, — медленно проговорил Антон, глядя на священника, который невинно хлопал своими чистыми глазищами, и не было в них ни на йоту раскаяния. — Знаете, думается мне, для последователя религии, которая учит честности и нестяжательству, вы — человек на удивление хитрож… на удивление хитрый человек. — Так я ж не для себя, я для храма, — возмутился отец Арсений. — О, гляди, какой балахон! Тебе сгодится, — он выудил из-под столика, на котором обычно теснились церковные мелочи на продажу, большой пакет и активно в нем закопался, выуживая что-то, по его мнению, подходящее. — Надевай. — Это откуда? — осторожно спросил Антон, с недоверием рассматривая чужую одежду. — Да не бойся ты, все чистое. Это Мария принесла, — он указал на бабушку-продавщицу, которая сейчас счищала с подоконника облупившуюся краску. — Старые вещи сына. Я вот тоже переоделся, и ничего — не умер. — Так это не ваше? — спросил Антон, на что священник лишь поднял брови, взглянул на марихуану на собственной груди и снова посмотрел на Антона с выражением «Ты нормальный вообще?» — А вам, кстати, что, можно носить нестремную одежду? То есть как у нормальных людей? То есть… да блин! Антон почувствовал, что краснеет. Отец Арсений, кажется, вовсю наслаждался его замешательством. — А что, я так уже не красивый? — подбоченясь, спросил он, и Антон закашлялся. Отец Арсений рассмеялся. — А ты попробуй в рясе по стремянкам полетать, умник. Неудобно вообще-то. Напяливай давай. И цацки свои сними, а то порвешь или заляпаешь. Да и вообще, местные бабушки, разглядывая это великолепие, наверняка уже гадают, не сатанист ли ты. Ох ты ж… — с его лица вдруг сразу слетела вся беззаботная веселость, а глаза вмиг стали внимательными и серьезными. — Антон, это что, четки? — Да, это четки. Я дагестанец, — брякнул Антон, снимая вышеупомянутый предмет туалета вместе с остальными, сложил все на подоконнике и почувствовал себя как-то по-кретински, не увидев на лице отца Арсения даже тени улыбки в ответ на свою дурацкую шутку. — Антон, — мягко и проникновенно проговорил священник. — Четки, кресты, ладанки — не украшения. На четках молятся, понимаешь? А ты низвел их до статуса побрякушки. Антон вдруг почувствовал себя ребенком, застуканным за поеданием именинного пирога до срока. — Простите, — промямлил он. — Я же не знал. — Не извиняйся. Это все поп-культура. Просто не делай так больше, — отец Арсений вновь улыбнулся, и Антон успокоенно выдохнул. — Ладно, ведра в руки и пошли. За работой разговор действительно пошел легко и почти непринужденно. Вопреки опасениям Антона, отец Арсений не стал сходу задвигать про высокие материи: он расспрашивал о том, где Антон учится, о его семье, увлечениях. И, конечно же, не спросил, доводилось ли Антону и раньше где-нибудь вкалывать за спасибо. Сам он рассказывал, что родом из Омска, что его начатое актерское образование так и осталось незаконченным ввиду возникшего желания посвятить себя церкви. Рассказывал, что к вере пришел уже будучи взрослым, чем немало удивил воспитанных в духе советского атеизма родителей-медиков. Рассказывал о прихожанах своей церкви, и вот здесь Антон действительно поражался: как можно иметь настолько большое сердце, чтобы любить их всех, всего за месяц узнать о каждом что-то особенное, важное, и нести это в себе, как нечто невероятно ценное? Продавщица Мария, судя по его рассказу, была многодетной матерью, воспитавшей семерых своих и пятерых приемных детей, а одна из певчих оказалась известной в прошлом оперной певицей, которой пришлось уйти со сцены из-за проблем с горлом и пропавшей возможности брать высокие ноты. — А Даша-то, Даша! — восторженно вещал отец Арсений, забеливая потеки ржавчины на потолке и указывая взглядом на ту самую девушку, которая прервала их вчера. — Всего-то двадцать лет, а такое стремление помогать людям, быть нужной церкви! Отличница, волонтер группы помощи малообеспеченным! А сколько она сделала здесь! И занятия в воскресной школе ведет, и с ремонтом пришла помочь. — Вот и женитесь на ней, — неожиданно зло буркнул Антон, слишком сильно плюхая валик в ведро с известкой и забрызгивая джинсы. Он и сам не мог представить, что восхищение отца Арсения молодой хорошенькой девушкой может вызвать у него такую вспышку ревности, на которую он — ну конечно же! — совсем не имел права. — Антон, ты чего? — удивленно спросил священник, а Антон лишь сосредоточился на забеливании незаконченного участка. — Ты не знаешь, что ли? — А? — Антон оторвался от своего занятия и взглянул в лучистые глаза. — Посмотри, — отец Арсений указал на стол, где сейчас лежала его странная шапка-колпак, которую он носил почти постоянно. — Это называется клобук. Не просто часть облачения. Это символ. — Чего? — кисло спросил Антон. — Заслуг перед родиной? — Монашества. Антон задержал дыхание и чудом не свалился со стремянки. К подобному заявлению он не был готов. Почему-то информация о том, что человек, ставший его личным наваждением, — монах, стала для него шоком. Хотя какая разница по сути? Никакой. Можно ему жениться или нельзя — это все мелочи. Главное то, что вера, надежно поселившаяся в его сердце, говорила ему, что любить другого мужчину — плохо, и ничего с этим не сделать. — Вообще-то место монаха, конечно, в монастыре, — рассуждал отец Арсений, вновь принявшись за работу. — Но нашей «профессии» тоже свойственна текучка кадров. А это ведь не дело, чтобы храм стоял бесхозный. Вот я и согласился сюда поехать. Хотя изначально я мечтал уйти из мира, жить в какой-нибудь тихой обители и посвятить себя работе и молитве. — Забавно, — ответил Антон. Он уже добелил свой участок и слез со стремянки. — Я всегда думал, что ваша вера учит помогать ближнему. А вы, похоже, предпочитаете сбежать. Философия, как у Леннона: растить волосы, спасая мир бездействием. — Спасая мир молитвой, Антон, — серьезно глядя в глаза, поправил отец Арсений. Он тоже спустился и теперь вытирал руки. — Я очень надеюсь, что когда-нибудь ты поймешь разницу. Боюсь, это у тебя сейчас философия Леннона. Ты не знаешь, что делать, но ты ищешь выход. Поэтому ты пришел сюда. «Я пришел, чтобы смотреть на тебя, придурок! — мысленно заорал Антон. — И до жопы мне эти все поиски и метания!» — Нет, не Леннона, — произнес он вслух. — Я скорее как Марк-Дэвид*. Все только разрушаю. — Ох, ну что за мода пошла! — воскликнул священник. — Любите вы, современная молодежь, себя чуть ли не исчадиями ада воображать. Никакой ты не оплот вселенского зла, — он протянул руку и как ребенка потрепал Антона по волосам. — Ты — всего лишь глупенькая заблудшая овечка. Пальцы у него теплые… — Ну да, — пробормотал Антон себе под нос. — Скорее вусмерть замахавшийся баран. Отец Арсений объявил о завершении работы на сегодня. Прихожане поплелись переодеваться и перед уходом подходили к нему. Каждый складывал ладони ковшиком, целовал священнику руку и уходил по своим делам. — Зачем это? — спросил Антон, проводив глазами последнюю бабульку. — Зачем они целуют вас? — Не целуют. Прикладываются. Именно поцелуем это не назвать. Вот смотри, — он взял руку Антона в собственную ладонь и почти невесомо коснулся запястья губами. — Только приложился. Видишь разницу? Антон разницы не видел. Антон вообще почти ничего не видел. А внутренний голос сейчас истошно вопил что-то нечленораздельное. — Через священника благословляет сам Господь. Не я источник благодати, Антон. Я всего лишь проводник. Взгляд отца Арсения замер. Он смотрел так долго, что Антону вдруг показалось, что все его мысли можно сейчас прочитать на лице, и священник вышвырнет его, осыпая проклятиями. Но тот лишь опустил глаза и отступил на шаг. — Да уж, — неожиданно севшим голосом прошептал Антон. — Благодати мне бы не помешало… благословите, отец Арсений. Священник поднял глаза, перекрестил его и положил теплую ладонь Антону прямо на русую макушку. — А почему так? — удивился тот. — Почему не как всем? — Ну… так тоже можно, — отец Арсений вдруг очень заинтересовался пуговицей на своем левом рукаве. — До свидания, Антон.