Благословите

«Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень», — именно эти строки вспоминал Антон, когда думал о себе и отце Арсении. Правда, сам Антон на Онегина вряд ли тянул, но отец Арсений, с его устремлениями, какой-то романтичной восторженностью и верой в лучшее, был точь-в-точь Ленский. Они действительно сошлись, медленно, со временем, но нашли друг в друге что-то, что казалось на удивление близким, даже несмотря на то, что были они действительно совершенно разными. Антон верил в психоанализ, эффект плацебо и природные аномалии. Отец Арсений верил в Божью милость, чудесные исцеления и Благодатный огонь. Антон любил онлайн-игры, рэп-баттлы на ютубе, туповатые ужастики и приколы из соцсетей. Отец Арсений телевизор не смотрел, в интернет со старенького нетбука выходил изредка и лишь для того, чтобы написать письма и почитать новости, а своим простеньким кнопочным — наверное, последним в этой стране! — телефоном пользовался исключительно для звонков. «Да ебаный ты пиздец нахуй!» — орал Антон, когда в его жизни происходило что-то очень нехорошее. Когда же что-то очень нехорошее происходило с отцом Арсением, тот выдавал что-то вроде: «Елки-палки, да как так-то!» — чем почему-то безумно веселил Антона, если он был в этот момент рядом. А еще отец Арсений любил и ценил каждого прихожанина своей церкви. А Антон… Антон любил отца Арсения. Не сразу, со временем, но тяжелое темное влечение, от которого подгибались колени и слова застревали в горле, переросло во что-то иное, свившееся блестящей ящеркой под сердцем и наполнявшее все тело восторженностью влюбленности и ломотой невысказанности. Узнавая отца Арсения просто как человека, Антон все больше просто по-человечески к нему привязывался и даже все меньше показывал себя тормознутым и чувствовал себя в обществе ставшего самым дорогим в жизни мужчины почти свободно. А еще Антон чувствовал себя лжецом. Лжецом и дешевым актером. Отец Арсений искренне верил, что Антон запутался, потерялся, думал, что Антон ищет веры, духовного просвещения и божественной любви. А тому же духовное просвещение было абсолютно до лампочки: он был стопроцентным атеистом и верил лишь в то, что после смерти его тело превратится в ненужный кусок гниющей плоти, а душа… да нет у Антона души, и ни у кого нет. Все то, что говорил о вере отец Арсений, казалось настолько чуждым, что мозг просто отказывался воспринимать его слова. Антон возражал, ершился, спорил, однажды даже рявкнул в лицо священнику, что его Бог — тупое утешение для слабых, но тот лишь, как ребенка, погладил его по волосам и улыбнулся. «И все же ты здесь», — сказал тогда отец Арсений и говорил так еще много раз, когда Антон очень уж протестовал попыткам обратить его к вере. В том, что Антон все же постоянно приходит в храм, отец Арсений видел неоспоримое доказательство своей правоты. Глупый. Знал бы он… Чтобы не расстраивать священника и не выпадать из роли, Антон прочитал все Евангелия и порой брал книги из крошечной библиотеки при церкви, которым посвящал большинство свободного времени, чтобы потом обсудить их с отцом Арсением. Но ни одна из них не затронула его сердце. Пожалуй, интересно было лишь читать книжки по сектоведению: ну, просто забавно иногда узнавать, как далеко могут зайти люди в собственном идиотизме. Мама безмерно удивлялась почти маниакальному увлечению сына религией. Друзья же были забыты за тотальным дефицитом времени. А Антон как можно дольше стремился быть рядом с отцом Арсением: говорить, слушать, спорить, гонять чаи, шутить, смеяться и будто невзначай касаться, задевая плечом или кончиками пальцев. А уходя просить благословения и ощущать теплую ладонь на своих волосах — почему-то возможности именно поцеловать руку отец Арсений ему так и не дал. Вот только необходимость постоянно лгать жрала изнутри. — Знаешь, Антон, — сказал однажды священник, когда они сидели в его кабинетике-кладовке и грызли сухарики с изюмом. — А ты ведь похудел. Ты не приболел? «Приболел, бля. Месяца два так назад. Лекарство от тебя, такого невъебенно прекрасного, не подскажешь?» — Нет вроде. — Тогда тут другое, — вдался в размышления отец Арсений. — Тебя что-то гнетет. Давит. Антон вздрогнул. Он все же очень херовый актер. Сил врать уже почти не было. — У всех бывают проблемы, не берите в голову, — разглядывая столешницу, ответил он. — Но я же вижу, что тебе тяжело, — отец Арсений перегнулся через стол, заглянул в глаза и сжал его руку в своих ладонях. — Мне не может быть все равно, пойми. Если у тебя случилось что-то нехорошее, если ты сам сделал что-то нехорошее, ты должен знать, что всегда можешь получить и помощь, и прощение. Хотелось уткнуться ему в плечо, бесконечно шепча «люблютебялюблютебя». — Боюсь, что вы не сможете мне помочь, — тихо ответил Антон. — Не я, — серьезно поправил его священник, гипнотизируя синим взглядом. — Господь. — Ваш Господь не любит таких как я. — Наш Господь, Антон, наш. И он любит каждого и каждого прощает. Стоит лишь покаяться. — Покаяться? — Да. Сходи на исповедь. Кажется, что это стыдно и страшно, я понимаю. Но это не так. Ты не представляешь, насколько обновленным ты себя почувствуешь, когда сбросишь этот груз со своих плеч. — Не уверен, что это хорошая идея. — «Страшна невысказанность, невыговоренность, когда под кожей саднят осколки» — помнишь стихотворение? Это душит тебя, изнутри ест. — Вы прогоните меня, — прошептал Антон, понимая, что еще чуть-чуть — и он жалобно, по-девчачьи всхлипнет. — Нет, никогда! — с жаром воскликнул отец Арсений. — Не смей даже думать о подобном. Антон, я люблю тебя и не хочу, чтобы твоя душа болела. Я поддержу тебя и помогу найти выход. Я каждый вечер молюсь, чтобы Бог открыл тебе глаза. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Потому что если мои прихожане будут счастливыми, то и я тоже буду. В голове опять зазвонили церковные колокола. Наверное, когда Антон будет умирать, в его ушах будет звучать только это «я люблю тебя», как лучшее воспоминание в жизни. — Я… — голос снова предательски подвел, как в первые дни после знакомства. — Я подумаю. Я попробую… рассказать.