Milk Angel

Юри так и не спустился вниз. Но и одеваться тоже не стал. Он сидел и слушал, слушал, как удаляются шаги Виктора. Как становится совсем тихо. В какой-то момент он стал слышать только то, как бьётся его собственное сердце. В этом доме даже стёкла в окнах толстые — не слышно, как ветер колышет ветки голых деревьев, а ведь погода с каждым днём всё больше портится. Вакуум. Изоляция. Изоляция от правды. Юри чувствовал себя изолированным от всего мира. Даже эта чёртова спальня волей-неволей представилась ему «мягкой» комнатой для душевнобольных. Его самого разве что не привязали к постели — вдруг навредит себе. Физически вряд ли что-то сделает, а вот морально… сложно не думать, а ещё сложнее это делать, когда тебя ничего не окружает — не за что зацепить внимание. В спальне, кроме постели, другой мебели нет. Сначала Юри не понимал этого, не мог уловить смысл, но теперь, достаточно зная Виктора, он примерно понял, почему и в остальном доме мало мебели, мало вещей: Виктор — человек раздражительный, и лишние предметы рядом могут спровоцировать на агрессию. Хотя Юри ещё ни разу не сталкивался лично с агрессией этого мужчины. Бывали опасные моменты, но черту Виктор не переходил никогда. Он всегда находил возможность спустить на тормозах. Всегда был терпелив. Тем не менее несмотря на внешнее спокойствие, внутреннее состояние выражалось в мелочах. И он вёл себя со всеми одинаково. Ну, разве что его, Юри, он мог трахать. Что уж там, если вспомнить прошедшую ночь… боже… Юри вспоминал… вспоминал посекундно и понимал, что позволил им обоим слишком много. Позволил владеть собой, но если бы проблема была в этом — так он вёл себя, как последняя шлюха. От чего бежал, к тому в итоге и вернулся. С чего они с Виктором начинали. Да даже в тот момент всё было не так… не так откровенно. Но, вспоминая взгляд Виктора, его реакцию, в разы возросшее желание и нежность после, нежность утром, может, пора перестать накручивать? Ему, Юри, перестать себя накручивать. Если бы Виктор видел в нём только шлюху — ему достаточно было бы только тела. Тела, о котором не нужно заботиться. Тела, не требующего внимания. А Юри сложно воспринимать самого себя по-другому, ибо он никогда не был в подобном положении и, если честно, просто не знает, что с ним делать. Он был пай-мальчиком, он работал проституткой. Но ещё никогда он не был любовником, который может совмещать в себе невинность пай-мальчика, а в постели быть развратным настолько, насколько он и его партнёр могут себе позволить потерять голову. Он себя явно недооценивает и глупо стесняется возможностей. А может, всё дело в возрасте и неопытности. Неопытности в отношениях. Да, Юри не стал бы отрицать, что до серьёзных отношений не созрел. Но и до беременности он не созрел. Тем не менее. Действительно пора перестать заниматься инфантильными глупостями, взять себя в руки, убедить себя в том, что быть шлюхой только в постели, только для одного единственного человека — это прекрасно. Это недоступный многим интим и доверие. И успокоиться. Чёрт возьми, просто успокоиться. Есть что-то такое в том, когда ничего не отвлекает: можно подумать. Может, это касается не всех мыслей, но Юри действительно полегчало. Он накопил внутри себя столько вопросов и проблем, что неплохо было бы начинать их решать. Хотя бы по одной. Хотя бы начиная с самой безобидной. В конце концов, секс прошлой ночью был потрясающий. И, что самое приятное, после лактации организму стало легче. Он будто бы тоже копил в себе, а тут взял — выпустил. Желание поумерилось, но оно было. В таком лениво-тягучем состоянии. Значит, организм не против повторить. Юри вместе с ним не против, но явно не сейчас. Сейчас было бы неплохо принять душ. Выползая из постели, первым делом Юри увидел валяющееся, скомканное у ножки кровати своё бельё. Кстати, пока снова не забыл, надо напомнить Виктору о гардеробной. Каждый раз вновь и вновь лазить по пакетам утомительно. Да и так вещи легче мнутся, теряются в куче других вещей. Делов-то — заставить комнату шкафами, поставить тройное зеркало — и отлично будет. Опять же, ничего лишнего. И хоть какое-то собственное маленькое пространство в этом огромном доме. Тогда можно ещё в той комнате выделить уголок под пуфик и туалетный столик. Будет уютно. Юри даже представил, какого бы цвета он хотел пуфик, какого размера. Неважно, какого цвета, только бы не раздражающий. Главное — большой и мягкий, дабы в него упасть и утонуть. Теперь Юри мог задумываться, мечтать, не вписываясь при этом в косяки. Чёрт его знает, что именно в этот раз повлияло, может, просветление в мозгах какое, а может, постепенная привычка жить здесь, но Юри не споткнулся о порожек и не ударился плечом об угол. Он довольно плавно проскользил в проёме между стеной и дверью, умудрившись вписаться в узкий проём. Уже совсем скоро он так не сможет. Уже в который раз он подходит к зеркалу поближе, чтобы рассмотреть себя со всех сторон. А вид-то какой: румяный, будто поросёночек. Жаль, живот так и не видно. Даже намёка нет. Ну, разве что чуть-чуть — прочие опухлости-округлости не считаются. Если продолжит забивать на зарядки — растолстеет. Хотя с нервов, говорят, нехило так худеют, а нервов в последнее время — с кем бы поделиться. Несмотря на то, что погода за окном нелётная, и в такую неплохо принимать горячие ванны, Юри устроил себе прохладный душ. Сколько можно расслабляться? Заодно и скрабиком себя намажет. Синяки тот, конечно, не соскребёт, а вот придаст коже блеска и мягкости — запросто. И пахнуть будет вкусно. Где-то Юри слышал о том, что идеальный омега должен быть мил, тих, сидеть в углу и вкусно пахнуть. Да, в этом доме в какой угол не садись — всё равно найдут. Найдут и перетащат туда, где удобнее любоваться. Не только любоваться. А ещё трогать — чай не музейный экспонат. И вообще какое-то странное состояние такое — никуда не хочется идти. Судя по всему, оно было не только у Юри. Пока тот тщательно натирался россыпью перемолотых абрикосовых косточек в смеси гелевого желе из лимона и кокоса, Виктор внизу заваривал чай. Юри ведь так и не спустился, но и уже одетым не выглянул разузнать: едут они или нет. Виктор понял, что они остаются дома. Ну и прекрасно. Не неделю — целую вечность просто не были дома. Отличный шанс провести время вдвоём. К тому же, в последнее время как-то не до семейного уюта и не до психологического сближения было. А Георгию Виктор всё же позвонил в тот момент, когда методично размешивал в чашках сахар. Спросил: как доехал, а ещё сказал, что на сегодня всем делам отбой — у всех официальный выходной. Завтра, впрочем, тоже. Сколько можно? Они и так пять дней из семи ловили того, кто им был нужен, отчего разбор по органам, точнее, разбор полётов, пришлось проводить в максимально сжатые сроки, а это так выматывает! В общем, чай со вчерашними французскими круассанами и вишнёвым джемом был готов, Виктор всё это красиво разложил на подносе и понёс наверх, в спальню. Ну, завтраки в постель он ещё никому не приносил — это с ним впервые. Хотя сейчас это было лучшее, чем можно отвлечь голову. Виктор никак не мог перестать в картинках представлять себе то, о чём рассказал ему Юри. Пхичит. Пхичит опять повторяет всё то, что было шесть лет назад. Хотя, может, только начало одинаковое. И ведь не угадаешь: в какой момент его переклинит. Всякую дурь он курил всегда. По крайней мере, когда заимел более-менее свободные деньги, начал. Лёгкие наркотики — то, что являлось неотъемлемым атрибутом его специфических тусовок. Пхичит умел веселиться с размахом, но, когда разбогател, смог это делать, соответствуя своим изощрённым вкусам. Когда это с ним случилось в первый раз — они с Сандро поймали его на стадии членовредительства мало-мальски близких партнёров. Как легко, оказывается, перейти тонкую грань «игр», когда они становятся насилием. Человека раскрепощает власть и деньги — вседозволенность. А особенно остро — это когда ты в полной мере пробуешь и не можешь остановиться. Когда-то ты жил — у тебя не было ничего, а теперь у тебя есть всё. Виктор считал, что причина была именно в этом. По крайней мере, в тот раз. Пхичит… он ведь не перенял по наследству власть и деньги, как это случилось с Сандро или Крисом, он не повысил и не преумножил свой авторитет за счёт связей родителей с криминальным бизнесом, как это сделал сам Виктор. Он вылез из нищеты собственными силами, будучи сиротой. Он столько повидал дерьма, сколько ни один из них троих — холёных детишек — не видел. Он сделал себя сам, пустил в дело талант, прошёл через стыд, унижение, жестокость, делал то, на что обычный человек никогда бы ни за какие деньги не согласился. Пхичит — человек, слишком хорошо знающий, сколько в жизни дерьма, самолично прошедший через каждый круг Ада, смог достигнуть такого уровня, при котором он теперь один из богатейших и статусных людей на планете. И при этом он в силах сохранять здравый рассудок. Несмотря на то, что кое-какие отголоски прошлого внутри Пхичита остались, мутировали и теперь являются неотъемлемой частью его самого. Виктор считал, что тот приступ, как не до конца растворившийся осадок. Как напоминание, что теперь можно всё. И за это ничего не будет. Виктору не хотелось знать, что стало причиной на этот раз. Но он не думал, что этой причиной был Сынгыль. Однако мальчишка ходит по острию ножа в буквальном смысле. Он просто не понимает, что однажды Пхичит может просто перестать играться с ним. И очень плохо, если это случится во время приступа. Даже Виктор не представляет себе, что Пхичит может с корейцем сделать. Убить не убьёт, но покалечит морально и физически на всю оставшуюся жизнь так, что это не забудется. Только вот всё это слишком сложно. И при всём неприятии Виктором Сынгыля, он здраво оценивает и понимает, что если бы кореец знал, что Пхичит сделал месяцами ранее — агрессия и блажь с играми в недотрогу — меньшее, что он мог бы выдать. Но Сынгыль не знает. Одним словом, отношения между Пхичитом и Сынгылем строятся на одном большом сплошном вранье. О, Виктор даже бы сказал: тотальном вранье. В такие моменты в пору задумываться о том, какие же они всё-таки все ублюдки. Кто во что горазд — всё равно ублюдки. Даже Криспино не оправдывает его «такая» семья и обязанности. Пусть он и самый гуманный из них четверых, но он тоже делает это. Делает больно. И своему младшему брату он тоже сделает больно, причём хочет того или нет. Он ведь будущий Дон. К тому моменту, как Виктор вернулся в комнату, Юри выползал из ванной, обсушивая маленьким полотенцем промокшие кончики волос. — Останемся сегодня дома, — легко улыбаясь, оглядев Юри с головы до ног, Виктор прошёл мимо, подошёл к подоконнику, оставил на нём поднос. На улице пошёл дождь. Даже не просто дождь, а со льдом — целый град. Они точно останутся дома. Виктор закрыл плотно жалюзи, оставляя комнату в приятном полумраке, благо, что, несмотря на то, что утро, небо затянуло чёрными, словно ночь, тучами. Скорее всего, это надолго. Юри так и встал у распахнутой в ванную двери, наблюдая за тем, как Виктор подходит к постели, сдёргивает с неё одеяло, кидает то на пол подле подоконника, садится на него и, устраиваясь поудобнее, хлопает ладонью рядом. Явно приглашает. А Юри как-то вот и не тупит, что для него самого неожиданно. Как-то вот так инстинктивно он понимает, что ситуация, что обстановка именно к чему-то такому располагают. Да и не публично трахаться же его зовут. Кстати, Виктор по-прежнему голый — он не одевался. Юри на секунду задумался о том, как к этому относятся подчинённые, наблюдающие своего Босса в том виде через стоящие по всему дому камеры. Задумался и забил на это. Бросил сначала маленькое полотенце на пол, а за ним и большое, которым до сего момента прикрывался. Слишком поздно стесняться и скрывать друг от друга то, что давно перестало быть тайной. Виктор терпеливо ждал. Юри, как мог, сократил это ожидание до минимума, неторопливо подходя к окну, присаживаясь максимально близко к Виктору, чувствуя ягодицами мягкость одеяла, а спиной — жар скрытой батареи. Удобство в том, что можно опереться на стену и не обжечься. — Не хочу сегодня ничего делать, — стоило Юри оказаться на расстоянии, под названием «интимное», как Виктор немного развернулся, дабы дотянуться и снять с подоконника поднос, после чего поставить тот по левую руку от себя — Юри сидел по правую. — Я покормлю тебя, — Юри тут же был прижат под бок, но не сильно. Пальцы Виктора удобно устроились на мягкой коже бедра. Второй рукой Виктор взял один из круассанов, обмакивая его в джем, протягивая Юри, — кусай. Юри откусил, устраиваясь немного более расслабленно и удобно. И даже не кажется слишком странным резкий переход от опасной темы к домашнему уюту и словам: «я покормлю тебя». Юри ещё никто никогда не кормил, в смысле, в глубоко сознательном возрасте. Так о нём заботиться перестали ещё в возрасте пяти лет. Да, он поздний ребёнок в плане отказа от младенческих прелестей и заботы родителей. Он даже ходить стал поздно, что уж тут говорить. К счастью, на развитие это никак не повлияло. Тщательно прожевав и облизав губы, Юри для удобства повернул голову, открывая рот, чтобы Виктор дал ему снова откусить. Взгляд невольно упал сначала на чай, вкусный запах которого чувствовался уже практически повсюду, а потом на пилон, который стройно металлически блестел в полутора метрах. Неожиданно Юри произнёс, так и не откусив: — Хочешь, я для тебя станцую? Рука Виктора остановилась слишком близко к чужим губам, пачкая их джемом с круассана. Юри послушно открыл рот, поднимая взгляд на Виктора, чей взгляд, в свою очередь, был ответно направлен на него. И это был тот же самый взгляд, коим Виктор смотрел, когда Юри предложил минет. — Хочу. Но сначала ты выпьешь чай. Юри никуда и не торопился. Как он понял… у них ведь целый день впереди? А дождь тем временем перешёл в ливень, и какой бы хорошей звукоизоляция не была — звук от барабанящих по окну ледяных стекляшек нарушал тишину. Виктор всё-таки дал Юри доесть круассан, после чего подал чашку и неожиданно бросил, что «во Франции всё равно круассаны делают вкуснее, нежели здесь, в России, даже в самых лучших кондитерских». — Надо будет свозить тебя туда, — сказал и поднялся. Сначала: «я покормлю тебя», теперь: «свожу тебя во Францию». И, вроде бы, слова были брошены, и, вроде как, ни к чему; Виктор непринуждённо улыбнулся, подходя к двери, выкручивая сложный прибор управления освещением, чтобы сделать обстановку в спальне интимнее-интереснее — теперь комната была погружена в приятный полумрак, отсвечивающий закатным жёлтым. Телефон он принёс с собой, положил его как раз на поднос, поэтому пришлось вернуться обратно, наклониться, взять. Надо же подобрать подходящую музыку. А Юри так и сидел и не мог заставить себя проглотить застрявший в горле ком теста — чай едва спасал. Ладно, одно дело покормить, но вот приглашение съездить куда-нибудь… нет, не куда-нибудь, а в страну романтики — это ведь что-то значит, да? Для Юри — значит. По крайне мере, если бы он родился альфой, мог себе позволить и предложить нечто такое — предложил бы только своему любимому человеку. Сердце забилось чаще. Юри с усилием проглотил и в два глотка допил чай, возвратив чашку на поднос. Это была та тема, о которой Юри боялся думать, поэтому избегал её. Он влюблён в Виктора — этого достаточно. Поднос благополучно был переставлен обратно на подоконник. — Кстати, — поднимаясь, наблюдая за тем, как Виктор увлечённо пролистывает в телефоне плейлист в поисках подходящего репертуара, Юри повёл плечами, переступил с ноги на ногу, коротко взглянул на пилон, мысленно пытаясь прикинуть, как именно будет лучше танцевать, и что слишком изощряться в па и акробатике не стоит, — я всё хотел сказать по поводу комнаты, где мы оставили пакеты с моими вещами… ты не мог бы что-то с этим сделать? — Завтра я позвоню — приедут, привезут каталог, мы выберем шкафы и закажем, — перестав листать, Виктор снова теперь смотрел на Юри, — песню «Radioactive» — Imagine Dragons слышал? Юри кивнул. В принципе, отличный выбор для танца. — Можешь начинать. Виктор наклонился, подался ближе и вместо ожидаемого поцелуя по-хищному игриво куснул Юри за нижнюю губу. Разумеется, он был в предвкушении. Как и тогда. Да. Когда Юри встал перед ним на колени. Но удовольствие можно доставить, и не используя тактильных контактов, — можно свести с ума ментально, зрительно. В каком-то смысле, это даже ещё более эротично. А ещё Виктор ничего не сказал по поводу одежды, значит, танцевать придётся так. Юри подумал о музыке и о том, что сделает ставку на пластику, — пока ещё он это может. Он сделает всё максимально сексуально, но не пошло. В этом будет что-то от искусства. Может, Виктор и возбудится, но Юри бы хотелось добиться немного другого эффекта. По крайней мере, он попробует. Виктор забрал с пола одеяло, чтобы то не мешало. Он отошёл и забрался на постель, устраиваясь возле подушек — лучшие места в партере. И только для него одного. Телефон оставил рядом. Когда включил музыку, Юри был уже готов, хотя для этого ничего особенного и не требовалось. То, как он встал у шеста, уже было прекрасно. Это тело, этот взгляд… Виктор забыл, как дышать. И было что-то невероятно завораживающее в том, что Юри был одет в одну лишь страсть, ведь именно это он показал, как только начал двигаться. Юри знал песню, знал, как влиться в неё. Это было то, что нужно. Движения полные страсти, плавные и отчаянные, резкие и чувственные. Юри умел владеть шестом так, будто тот — его любовник. Но не в этот раз. В этот раз Юри использовал шест как своего «матадора», а сам был «красной тряпкой», которую тот едва сдерживает. Не сложно догадаться, кто был «быком». Это как пасодобль, но куда более эротичнее. Вот Юри игриво ускользает от шеста, дразнится, нарочно выставляет тело, а вот снова прижимает, давая ложную иллюзию послушания. Тем не менее взгляд всё равно неоспоримо прикован к Виктору. Что «матадор», когда «тряпка» знает, что с ней может сделать «бык»? О… это чувство предвкушения… воспоминания минувшей близости… Юри показывает всё… он даёт понять, что это лучшее, что бывало в его жизни… «Матадор» всё равно не сможет удержать его… И это почти болезненно… болезненно прекрасно… Движения приобретают остроту. Тело блестит от пота, сердце бьётся через раз, но Юри не останавливается. Он извивает своё тело, выворачивая наизнанку душу. С каждым движением он всё реже прикасается к шесту. Вот он опускается на пол перед ним на колени, выгибается назад и проводит раскрытой ладонью от шеи до самого паха. Он показывает, что готов освободиться. Отдать себя на растерзание. Переворачивается, поднимает голову — его так манит всесильность и власть над ним «быка», что он готов отдаться, как бы больно ни было. Юри вскидывается, беззвучно стонет, перекатывается по полу, бесстыдно трогает своё тело и снова встаёт на колени, но уже перед другим своим «хозяином». Виктор смотрит на него так, что у него просто пропадает дар речи — он сам инстинктивно подаётся навстречу. Музыка заканчивается, но всё самое важное только начинается. Юри тянется, он будто бы всё ещё боится быть отвергнутым, но разве его прекрасное тело, его изгибы, как изгибы «красной тряпки» на ветру — разве можно от этого отказаться? Колени разъезжаются в стороны, спина выгибается, как будто бы её ударили, руки тянутся — Юри показывает, будто вот-вот готов провалиться в пропасть своих опасных чувств, оказаться на рогах «быка». Но в этот момент звучат финальные аккорды, а Виктор, успевший в мгновения ока броситься к краю постели, ловит Юри за руки, сжимая их в своих, не давая упасть. Они ещё некоторое время так и смотрят друг на друга, не шевелясь. Почему-то теперь Виктор так же тяжело дышит, как и Юри, хотя последний устал больше, просиживая в немного неудобной позе, слегка подрагивая. Юри, видимо, сам не понял, как так всё это произошло, и что он тут своими танцами натворил. Как-то всё это вышло из-под контроля, он тут чуть ли не спектакль разыграл, причём, судя по всему, весьма натуралистично, раз Виктор поверил — иначе бы не стал так до боли сжимать руки. Юри сам от себя не ожидал, что он… может так. А ведь даже в привате ни для кого так не танцевал. Поддался эмоциям, подмахнула сентиментальность — вот оно и вышло. — Я переборщил?.. — единственное, что он смог сказать, неловко облизывая губы, едва шевеля затёкшими в чужой крепкой хватке руками. — Ты заставил меня почувствовать себя сопливым школьником рядом с тобой, — усмехаясь, Виктор медлил. Несколько секунд он ещё сжимал запястья Юри. Наконец он сел, наклонился, отпустил руки Юри только для того, чтобы самого его подхватить, поднять, притянуть к себе и завалиться с ним в объятьях. Теперь Юри лежал у Виктора на груди. — Последний раз я такое чувствовал, когда в возрасте двенадцати лет был с родителями в музее. Проходила выставка специально привезённых из разных мест скульптур. Я тогда чуть не кончил. Помню, с каким трепетом и восхищением разглядывал и трогал «Аполлона». Юри удивился, впрочем, ненадолго. Устроившись поудобнее, он примерно представил себе ту сцену, хотя раньше никогда не видел статуи Аполлона. Зато в своём воображении видел Виктора в возрасте десяти лет и то, насколько сильно тот был впечатлён. Должно быть, это было невероятно мило. — Тебе разрешили трогать скульптуры? — Мне разрешено трогать всё, — и не следа не осталось от той почти смущённой усмешки, теперь от оскала Виктора несло откровенным нескрываемым развратом. В подтверждение своих слов, Виктор собственнически сжал ягодицы Юри в руках. — Особенно тебя. Юри не смог сдержаться и не сказать это, при этом покрываясь от прикосновения мурашками, сжимая плечи Виктора пальцами, пряча улыбку, ткнувшись носом ему в щёку: — И никто не увидит. — Никто. *** Град постепенно стихал, а на его смену приходил сильный ветер и обжигающий холод. Юри смотрел в телефоне прогноз погоды — одними заморозками дело не обойдётся; зима в этом году будет ранняя. Даже Маккачин отказался долго гулять в такую погоду. Виктору всё же пришлось вылезти из тёплой постели, покинуть Юри, дабы оказать внимание неуёмному псу, который, кстати, минут пять перед этим скрёбся в дверь и выл. Юри на улицу идти категорически отказался, но не потому, что боялся замёрзнуть, а потому, что ему не очень хотелось одеваться. Но всё же, чтобы не щеголять по дому в нагом виде, как до этого делал Виктор, Юри натянул домашний комплект из футболки и шорт. Виктор отправился гулять с Маккачином, а Юри — на кухню, чтобы что-нибудь съесть. Аппетит разыгрался. Хотелось оливок в шоколаде, ну, или селёдки с вареньем. К счастью, теперь в холодильнике в этом доме еда была всегда, а то Юри помнил, как жил до этого Виктор — редиска да алкоголь. И мышь повесилась. День обещал быть долгим и ленивым. А ещё очень сонливым. Ещё несколько часов назад Юри казалось, что он выспался. Ну, он хотя бы ощущал чувство удовлетворения насчёт того, что про шкафы сказал. Дело сдвинется с мёртвой точки. Правда, это было не единственное, о чём Юри хотелось бы поговорить. Он всё-таки смог найти в холодильнике что-то на свой вкус и соорудить из этого бутерброд: селёдка, колбаса, сыр, помидоры, солёные огурцы, а сверху полил это кленовым сиропом, которым нормальные люди поливают оладушки. О, ещё поперчил. Получилась вкуснятина. И с этим вот творением он водрузился на подоконник в коридоре, вылавливая в окне те моменты, когда Маккачин проносился мимо, наматывал круги вокруг дома. Виктор же скрылся где-то за углом. Так вот. Юри ведь так ничего и не успел спросить на счёт работы. Он не надеялся на подробности, но всё же… ради приличия должен был поинтересоваться. Всё-таки Виктора так долго не было. Нет, конечно, по приезде он выглядел вполне довольным, хоть и усталым, но совсем быть безучастным Юри не хотел. Ну да, работа Виктора — это не лучшее, что можно услышать в качестве «сказочки на ночь», но тем не менее. Это часть его жизни, и Юри хочет попытаться понять это и смириться с этим. Ему пока сложно сформировать своё отношение ко всему этому криминалу. Одно дело, когда ты просто слышишь, но физически далеко, а другое — когда всё это вокруг и непосредственно тебя касается. Наверное, если бы они с Виктором встречались на равных, и Юри бы знал, даже любя, он бы боялся этих отношений. *** Ничегонеделанием они занимались до самого вечера. Тем не менее кое-что полезное они всё равно сделали. Например, Виктор устроил Юри экскурсию по всему дому, показывая и рассказывая, если попадалось что-то интересное, всё-таки и здесь кое-где на стенах висели картины. Больше интереса, конечно же, представляли мелкие вещицы. Например, тут было кое-что и очень старое. Кое-что от родителей. Виктор вполне непринуждённо рассказывал о том, как жила его семья, что до этого у них был дом поскромнее, поменьше. Юри уловил, что о своих родителях Виктор рассказывает в прошлом времени. Очень хотелось спросить, но… он боялся, что это будет нетактично. В конце концов, о его родителях Виктор ведь не спрашивал. Хотя, если наводил справки, и так должен был знать. В общем, Юри всё равно решил не спрашивать. Обычно эта тема слишком болезненна. Для каждого человека. Обычно в таких домах на стенах вешают или на столы в рамочке ставят семейные фотографии. Юри не увидел ни одной. Будто бы Виктор по какой-то причине хотел вычеркнуть воспоминания о родителях из своей жизни. Впрочем, Юри сделал так же. Он не вспоминал о семье. Тем более, теперь это было бы особенно бессмысленно. Зато нашлись фотографии с Маккачином, когда тот был ещё щенком. Видимо, вот кто был тем, кто стал для Виктора настоящей семьёй. Ну, ещё Георгий. Но его фотографий Виктор не хранил в ящике стола — это было бы уже странно. *** Ночь пришла незаметно. Бывает такое, что целый день ничем не занимаешься, а всё равно устаёшь. Вот Юри устал. Ещё и погода — она так и не улучшилась. Сморила. Тем не менее прошедший день пошёл на пользу Виктору, который смог отдохнуть и расслабиться. Он даже ни разу не зашёл в свой кабинет, никому не звонил по поводу дел, а встречные звонки сбрасывал. Юри это искренне радовало, потому что отдохнувший Виктор — заметно помолодевший Виктор. До того, как лечь спать, они сначала провозились с Маккачином — помыли его вместе, высушили (Юри даже в шутку бантик ему привязал), покормили, причём разложили еду по миске так, будто пёс не дома ел, в каком-нибудь крутом ресторане для животных, проявили творчество, в общем. Счастью Маккачина не было предела. Только вот спать его с собой так и не взяли. После этого они провели ревизию холодильника и договорились всё-таки приготовить борщ — завтра отличная возможность. Виктор никуда не собирался: всё равно на счёт шкафов будут что-то решать — надо будет Георгия позвать. Во-первых, кое-чего из ингредиентов не хватает, а во-вторых, он же спец по готовке, вот пусть направит таланты в нужное русло. Нет, Виктор, конечно, не совсем профан в этом деле, но, чтобы не упасть в грязь лицом, ему нужна весомая поддержка и ходячая кулинарная книжка. Обо всём об этом Георгий узнает завтра утром. Юри был несказанно рад, что за целый день его организм ни разу не взбрыкнул. Оставалось надеяться, что и ночью всё будет хорошо. По крайне мере, спать Юри ложился с чувством томной, приятной, ленивой усталости, прижавшись к Виктору под бок. Обычно Виктор его обнимал, а тут Юри первым проявил инициативу. Всё было хорошо, пока в два ночи не раздался звонок. Так вышло, что во время сна объятья ослабли, Юри успел отползти на свою половину постели, устроившись едва ли не на самом краю, оставив Виктора одного. Телефон Виктора лежал на полу, у изголовья постели. От звонка Юри лишь чуть поёрзал, но не проснулся. Однако целостность его сна всё равно была нарушена. Юри почувствовал, как Виктор перегибается через край, как берёт телефон и возвращается в предыдущее положение. — Да? — Виктор произнёс это достаточно тихо. Юри готов был с удовольствием провалиться в сон, но теперь его будто бы насильно выдернули из него. А всё из-за того, что спустя несколько секунд Виктор резко сел. Поскольку Виктор сидел к Юри спиной, то не видел, как тот вздрогнул. Юри слишком резко вдохнул, так же выдохнул, пошевелился, но оборачиваться не стал, лишь слегка поморщился, приоткрывая глаза. Из-за сонливости он плохо понимал, что происходит, но лежал и прислушивался. В какой-то момент его чутьё тревожно зашевелилось внутри. Видимо, не просто так. Тон Виктора изменился, и от этого Юри не мог не проснуться совсем, однако теперь он нарочно лежал и не шевелился, делая вид, будто бы спит, даже глаза обратно закрыл. — Я сейчас спущусь, — настолько холодно, что можно заморозить насмерть. Поднимаясь с постели, Виктор обернулся, бросив на Юри короткий взгляд. Он сбросил вызов. Юри просто лежал, едва дышал и был так обескуражен, что не знал, стоит ли ему сейчас обернуться, встать, сказать что-нибудь — да хоть что-то вообще сделать? Но его будто бы парализовало, намертво приковав к постели. Конечности отказывались шевелиться. Тем не менее как же трудно, когда твоё тело полностью расслаблено, мозг минуту назад ещё спал, а теперь вынужден функционировать, причём в каком-то сумасшедшем режиме. Юри туго соображал, и от этого голове стало так тяжело. Когда Виктор обошёл постель, чтобы зайти в гардеробную за вещами, Юри чуть не выдал себя — пришлось очень постараться, чтобы дышать так же ровно, как ты это делаешь не задумываясь во сне. Юри показалось всё это таким глупым. Он ведь мог просто открыть глаза, сесть, спросить, что происходит, но вместо этого он лежал и прислушивался. В голове образовалась целая куча вопросов. Хотелось открыть глаза и посмотреть, что за вещи Виктор взял, может, там брюки с рубашкой, потому что срочно надо куда-то ехать? Он ведь сказал, что спустится. А вдруг кто-то приезжает сюда? Юри понятия не имел, сколько сейчас время, но очень хотел бы узнать, что и кому может быть нужно поздней ночью? Виктор быстро и тихо вышел. Юри слышал только удаляющиеся шаги. Он по-прежнему не знал, что ему обо всём этом думать, а главное: что ему делать. Но заснуть обратно он теперь точно не мог. Спустя несколько секунд он подорвался, скинул одеяло и прошёл к двери, схватившись за ручку, но не провернув её. Как-то всё слишком внезапно получилось. Юри прижался ухом к двери, пытаясь услышать хоть что-нибудь. Вроде как, входная дверь не хлопала. Виктор мог вернуться в любой момент. Мог ведь? Юри чувствовал, как зашлось его сердце. Всё выглядело так, будто он делает что-то ужасное, будто суёт нос не в своё дело. Но он ведь должен знать, что происходит? Или не должен? Всё же он совсем легко надавил на ручку, стараясь как можно более беззвучно приоткрыть дверь. Было тихо. Виктора не видно. Юри совсем забыл о камерах. В спальне ведь тоже есть камера. Как-то он не думал об этом. Он уже хотел закрыть дверь, но тут входная дверь хлопнула. Судя по голосам, Виктор был внизу. Юри не мог с такого расстояния услышать, о чём говорили. И всё же он не должен был лезть. Но чутьё не давало покоя. Он ведь может быстренько посмотреть и вернуться, так ведь? Ничего ведь не случится? Он ведь может сказать, что проснулся, увидел, что рядом никого нет, поэтому пошёл искать? Он ведь почти не соврёт. Открывая дверь так, чтобы в образовавшийся проём можно было спокойно протиснуться, Юри старался ступать как можно мягче. Хорошо, что был одет — не надо тратить на это время. Голосов внизу стало больше. Дверь хлопала снова, однако наверх никто не поднимался. Юри прижался к стене. Вряд ли кто-то услышит, как он тут ходит. Он ускорился. Внизу говорили на повышенных тонах, но всё равно будто бы старались заглушать голоса. Когда Юри смог подобраться максимально близко, он присел, осторожно выглядывая из-за угла. Перила лестницы — отличная маскировка. Юри не видел никто, он видел всех. Только вот то, что Юри увидел, заставило его перестать дышать. Внизу стоял Виктор. Видимо, то, что он брал в гардеробе — рубашка, потому что именно она была надета, прикрывая своим краем спальные штаны. Напротив стоял Георгий. Он выглядел взволнованно. Виктор его отчитывал. Теперь Юри отлично всё слышал. — Ты охренел его тащить ко мне в дом ещё и посреди ночи?! — Босс, ну, не в лес же нам было его везти! — А мне он тут нахрена нужен?! Юри был настолько удивлён тому, как Виктор ругался, что не сразу уловил, в чём, собственно, суть. Он вообще старался сидеть тише воды, ниже травы и не дышать. Только бы ничем себя не выдать. Почему-то внутри что-то подсказывало, что увидь его кто сейчас — ранее придуманная отмазка не прокатит. Это будет слишком наивно и глупо для такой серьёзной ситуации. Юри успел пожалеть о том, что не остался в комнате. Входная дверь снова хлопнула. В помещение проник леденящий кожу холодный ветер, а вместе с ним двое, они кого-то волочили за собой. Было темно. Разумеется, лица Юри не видел, но вряд ли это был кто-то, кого бы он знал. Сначала Юри подумал, что этот кто-то мёртв или в отключке, но он пошевелился, невнятно что-то промычал. Виктор тут же перестал смотреть и спорить с Георгием, заглядывая ему за спину. — Блять, откуда вы вообще его притащили? Юри помнил, что Виктор ругается только в двух случаях — когда очень зол или когда пьян. Страшно было представить, насколько зол он мог быть сейчас. Юри ещё не приходилось видеть Виктора таким. Чёрт возьми, ему ещё вообще никогда не приходилось видеть нечто подобное! На его глазах в дом втащили какого-то непонятного человека, с которым непонятно что собрались делать. — Босс, я… Судя по загрузившемуся виду Георгия, парень собирался начать объяснять, но Виктор его перебил: — Тащите вниз, там расскажешь. При этом Виктор как-то странно дёрнулся. Вроде, невзначай, вроде, просто плечами повёл, но его взгляд скользнул по тому углу, где сидел Юри. Юри, будто кожей чувствовал, успел за миг до того отодвинуться назад — всего лишь уйти от дошедшего и до него холода. Георгий быстро кивнул, замолчал, обернулся, махнул рукой, призвав следовать за собой. Те двое потащили мужика куда-то под лестницу. Туда Юри Виктор не водил. Юри не знал, что там, но мог предположить, что подсобка или подвал. Когда он снова выглянул, Виктор в последний раз ускользнул от его взора — тоже ушёл вниз. Юри слышал, как тащат того человека, но он не сопротивлялся или же его просто так крепко держали. Хлопнула ещё одна дверь, но уже тише. В холле стало пусто и тихо. Слишком тихо. В этом доме вообще слишком толстые стены. Звукопоглощающие. Юри мог не надеяться на то, что услышит хоть что-нибудь. Только вот, он вообще не знал теперь — на что надеяться, в принципе, что думать по этому поводу и как реагировать. Он был настолько в шоке. От сидения на полу замёрзли ноги, закоченели и стали неповоротливыми пальцы. Юри во второй раз пожалел, что не остался в комнате. Он поднялся, хватаясь дрожащими пальцами за угол, выглядывая немного больше. Было по-прежнему тихо. Слишком тихо. Юри не знал, что происходит внизу. Он не хотел этого знать. Он вообще не должен был этого видеть. Он не должен был видеть злого Виктора. Страх тут же взял за горло, заставляя прирасти к полу. Была ли его реакция странной? Чёрт возьми, он ведь знал, кто такой Виктор. Вот именно: он только знал. Но он никогда не видел, как Виктор делает… это… Очень опасно было сейчас впускать в голову мысли. Как назло, взбудораженная фантазия подкидывала Юри весьма красочные картинки. И ведь это не сон. Юри мог поклясться чем угодно, что не спит. Как и в тот раз. Он не спал, он точно видел. Что-то в последнее время он слишком много видит. Надо немедленно возвращаться назад. По вискам и спине стекал холодный пот. Юри чувствовал себя отвратительно. Он знал, что надо уходить, но не мог себя заставить. Он ожидал увидеть что-то ещё? Боже. Он ведь увидел достаточно. А вдруг… вдруг… он неправильно всё понял? Вдруг этот человек хороший? Вдруг, это кто-то из окружения Виктора, что-то случилось, и теперь он здесь? Насколько надо быть наивным, чтобы пытаться убедить себя в этом? Юри заставил себя отступить назад. Одну руку он прижал поперёк живота, второй — закрыл рот. Кажется, на нервах его начало тошнить. Простояв так какое-то время, Юри понял, что тревога была ложная. Ему надо было успокоиться. Успокоиться, да. И вернуться в комнату. Лечь. Сделать вид, что ничего этого не было. Тут дверь хлопнула. Не входная. Та, что была внизу. Юри пытался заставить себя не смотреть. Ему надо в комнату. В комнату. Сейчас же, в комнату. Любопытство сгубило кошку. Снова кого-то тащили. Юри чувствовал, как замедляется в ударах сердце. Он не должен смотреть. Вдруг сейчас кто-то поднимется? Он должен уйти! И всё же. Порой жизнь ничему не учит. Особенно маленьких впечатлительных мальчиков. Юри всё же выглянул посмотреть. Вот теперь его точно чуть не стошнило. Он вовремя успел зажать рот ладонью. Покрепче. Мог закричать. Те двое всё так же тащили мужика, только тот выглядел слишком вяло, будто мешок неповоротливый. Следом за ним по полу растекался широкий тёмный след. Юри даже со своего места учуял мгновенно разнёсшийся запах крови. Да, это была она. Следом шёл Георгий, нёс лопату. Последним вышел Виктор. Рукава и перед белоснежной рубашки безнадёжно испачканы. Те двое вынесли мужика на улицу. Виктор с Георгием остановились. Виктор снял с себя рубашку, протянул. — Сожги. И больше не таскай в мой дом всякий мусор. Вызови уборщиков — к утру здесь всё должно быть вылизано. И чтобы тихо. — Понял. Тело так, целиком, закопать или… — Что хочешь с ним делай. Отвези только подальше. Если его найдут — узнать не должны. Георгий понятливо кивнул. Дальше Юри слушать не стал. Ему действительно было очень плохо. Оставалось лишь надеяться, что и теперь его шагов не услышат. Он развернулся, сделал несколько шагов в темноту, а потом побежал, почти невесомо ступая по ковровому покрытию. Казалось, что до двери бежать целую вечность. Пару раз чуть о собственные ноги не споткнулся. Удивительно легко влетел в спальню. Закрывая дверь, в последний миг сообразил, что может хлопнуть. Дрожащими пальцами дёргал ручку. Действительно думал, что стошнит, но это была не тошнота — это его озноб так бил. Чуть с ног не сбил. Сердце колотилось быстро-быстро. Внезапно такой приступ паники напал, что Юри стал задыхаться, встал посреди комнаты и держался за грудь, сжимая пальцами футболку. В какой-то миг напало осознание, что Виктор вот-вот войдёт. Юри ведь даже не знал, как оправдаться. Нет, он был уверен, что его не могли видеть. Но страх всё равно не хотел отступать. Это была чуть ли не истерика. Юри честно готов был упасть на пол, сжаться в комочек и молиться за то, что всё это была неправда. Он ничего не видел. Он слишком бурно реагирует, но как ещё, чёрт возьми, ему реагировать?! Надо было взять себя в руки. Юри пытался дышать. Торопливо он обтёр себя от пота футболкой, не снимая той. Надо было начать соображать. Ему надо было лечь, просто лечь. Постель казалась спасением. Юри так вжался в матрас, будто тот мог поглотить и спрятать его. Он накрылся одеялом. Надо ведь лечь как можно естественнее? Он снова начинал нервничать. Он так сжал простынь, будто собирался порвать её. Внезапно за дверью послышались шаги. Юри замер. Закрыл глаза, замер, перестал дышать, думать. Он лежал к двери спиной. Лежал и слушал, как Виктор входит в комнату — делает это тихо. Останавливается, какое-то время просто стоит, только после этого закрывает дверь, но идёт не к постели, а в ванную. Юри по-прежнему не двигается. Пока есть время, он пытается сравнять дыхание — единственное, что сейчас может. Вроде, получается, шум воды успокаивает — Виктор включил кран. Это длилось секунд двадцать. Если бы не возбуждённый мозг — от подобного лежания уже можно было бы заснуть. Юри слушал, как Виктор выключает воду, как медленно и тихо подходит к постели, к своей половине, как сначала садится, потом ложится. Почему-то именно в этот момент Юри обуял просто неописуемый ужас. Он думал, что Виктор что-нибудь сделает. Что-нибудь страшное. Или скажет. Что хуже? Время тянулось. Юри не знал, спит ли уже Виктор или нет. Вряд ли за такое короткое время с такими впечатлениями можно быстро уснуть. Но мало ли. Собственное тело волей-неволей расслаблялось. Юри уже думал, что опасность миновала и можно просто продолжать лежать, пока, в конце концов, воспалённый мозг не устанет и не заставит тело заснуть, однако, спустя ещё буквально несколько мгновений, постель со стороны Виктора прогнулась, а сам Виктор подвинулся ближе. Юри не хотелось думать, что те прошедшие минуты Виктор просто лежал и смотрел на него. Неужели он всё-таки его видел?.. Виктор легко навалился сзади, осторожно, почти бережно обнял Юри поперёк живота, чуть сжал, подтянулся и поцеловал в плечо, после чего более расслабленно устроился сзади, зарываясь носом в волосы. Юри на полном серьёзе думал, что вот именно в тот момент он кончится. Сердце остановится и всё. Юри чувствовал запах, исходящий от Виктора — его собственный и мыла. Юри пытался уловить кое-что ещё, но… запаха крови на Викторе не было… Уже не было.