Milk Angel

Сколько телефонных звонков в день? Сколько часов разговоров? Какие приходят счета? Международные звонки стоят дорого. Микеле знает цену денег, цену потраченного времени. Микеле знает, чего стоят ему эти звонки. Вероятно, он односторонне превозносит излишнюю важность разговоров. Пусть так. Главное, что на том конце ему всегда отвечают. Если вызов не снимет один — снимет другой. И так по очереди. Но кто-то да отвечает всегда. Не было ещё ни разу, чтобы вызов остался просто вызовом — непринятым. Эти разговоры — они сближают. Создают иллюзию присутствия. Микеле сразу вспоминает запах человека, его взгляд, изгиб губ, разницу в росте. Голос только окрашивает картину, делает её живой. Эти звонки делают Микеле живым — в остальное время он «мёртвый принц» в своей «башне». «Башне», заросшей плющом, не видной за высоким забором, недоступной за дремучей чащей. «Башне», в которую его сослали. Микеле ведь не глупый мальчик, Микеле знает, почему он сейчас в Москве, почему посещает эти дурацкие курсы. Он не должен мешать брату. Он должен находиться подальше от него. А потом мы выдадим тебя замуж, и ты уже не сможешь ему мешать. Сандро — будущий Глава Семьи. Почему ты не понимаешь этого, глупый маленький Микки? Пока ты здесь, там твой горячо любимый брат занят делами, там он может подыскать себе пару, потому что у Главы Семьи должна быть своя семья. О нет, родители никогда не произносили этого вслух, вероятно, они даже не догадываются, насколько болезненна и безумна привязанность младшего сына к старшему. Микеле просто знает, что это Сандро уговорил их отправить его, малыша Микки, в Россию — в Москву. А что, Виктор Никифоров рядом. Мало ли что. А потом, это жест заботы. Это отличный ВУЗ, учись, дорогой мой. На самом деле: «не будем вмешивать родителей», «Микки, это детская влюбленность, она пройдёт», «тебе надо сменить обстановку», «от тебя никто не избавляется, это всего на пару лет». Сандро Криспино прекрасно понимал, что эта влюблённость Микеле гораздо глубже, чем и опаснее; что она может им обоим здорово подпортить жизнь; что было бы неплохо держать всю остальную семью в неведении — по крайней мере, столько, сколько это будет возможно. Сандро боялся не за себя, а за Микеле: родители не поймут. Они сделают Микеле больнее, чем он сам себе может сделать — примут кардинальные меры. Только с их стороны это будет искреннее родительское «всепонимание и всепрощение». Может быть, Микеле требовалось больше времени. Только вот у них не простая итальянская семья — Микеле давно пора замуж. Сандро думал, что он поступает правильно, выбирая для брата Эмиля. Эмиль всегда был очень мил и терпелив с Микеле, о, он даже восхищался им. Эмиль мог отказаться от брака, но он согласился почти сразу же, как только Сандро завёл разговор. Как он тогда ответил: «я не смел и мечтать о руке и сердце вашего ангела». Трогательно, но Микеле не оценил. Сандро морально готовился к истерике, но её не было. Позже он понял: затишье перед бурей, пока не пройдёт шок. То был единственный месяц, когда Микеле избегал Сандро, игнорировал его, отказывался разговаривать. Сандро благодарен младшему, что тот не устроил сцены, — ведь официальное предложение поступило в присутствии родителей — но это молчание убивало его. Сандро оставалось только догадываться, насколько плохо себя чувствует младший. Микеле был не готов, совсем не готов принять весть о своём замужестве. Столько времени прошло — он не смирился. А всё природное упрямство. В самом деле, Микеле можно гордиться: стойко выдержал удар, остаётся верен своим принципам. Микеле достойный сын своей непростой семьи. Если бы он ещё понимал всю серьёзность ситуации… С того дня, как Микеле продолжил общаться, будто ничего и не происходило, Сандро стал внимательнее наблюдать за ним. За ним и за тем, как он контактирует с Эмилем. Ничего не изменилось: холодность, агрессия, раздражение, показательное игнорирование. Ну, Сандро и не надеялся, что будет по-другому. Единственное, что его волновало — чего в итоге Микеле своим поведением добьётся, и чем это кончится. Ясное дело, ничем хорошим. И вообще ситуация всё больше и больше походила на цирк. Микеле не скрывал от Эмиля, что он любит только брата. Впрочем, Сандро своего будущего шурина предупредил об этом. Эмиль всё ещё мог отказаться, но нет. Видимо, тоже наивно считал, что братская любовь — это прекрасно, если Микеле любит, пусть любит. К слову, сам Эмиль был влюблён в Микеле, он действительно старался заботиться о нём. Конечно, это честь — стать членом такого клана, как Криспино, но всё же в большей степени сыграли чувства. Эмиль давно знал Микеле — он готов был терпеть всех его «тараканов». Кристоф всегда иронизировал по этому поводу: «Для всех кусачие «тараканы» — для меня безобидные «бабочки». Кристоф — второй человек, к которому Микеле был сильно привязан, которого не пытался терроризировать характером. Шутки Кристофа не подбадривали Сандро. Криспино-старший не особо распространялся, лишь время от времени пытался намекнуть Микеле: «если твоя любовь ко мне станет причиной чужого несчастья — родители тебе этого не простят». Что он имел в виду? Сандро не говорил прямо, потому что сам не знал, насколько далеко готов зайти Микеле. Скромный, застенчивый, кроткий Микеле — действительно ангел. Ангел, сводящий с ума своего родного брата — единственного человека, который слишком хорошо знает Микки, знает, чем грозят им обоим его чувства, ведь с кровью ничего не сделаешь, а она горячая итальянская — в голову ударит — ничего не остановит. Иногда Микеле был вспыльчив (даже чересчур), иногда сурово хладнокровен. Последнее проявлялось всё чаще — Сандро не мог не заметить. Разговоры бессмысленны. Сандро ничего не остаётся, кроме как наблюдать — единственный шанс не дать Микеле совершить то, о чём он потом пожалеет. Если пожалеет — хуже этого просто не представить. Проблема в том, что Сандро не мог точно знать, случится ли эта «ошибка» и какой она будет, однако это не мешало мыслям, подобно младшему, сводить его с ума. *** К Москве Микеле относился равнодушно. От слова совсем. Именно поэтому большую часть времени он предпочитал проводить в пределах дома, выбираясь разве что прогуляться по лесу. Поездки в город — вынужденная мера (учёба, изредка магазины, вот Пхичит приехал). Одна из причин — взгляды. Конечно, ведь среди понаехавших азиатов итальянец — какая неожиданность! Честное слово, будто на дворе не двадцать первый век. А попытки знакомства? Господи, помилуй! Людей даже не останавливает незнание языка: Микеле и намёка не даёт о познаниях в русском — всё равно лезут. Как-то раз пристали, мол: «о боже, тот парень из Инстаграма». У популярности есть свои минусы: можно послать, а можно позволить сфотографироваться с собой — зависит от настроения. Забавнее, когда пытают счастье «псевдо-мажоры», нормальные мужики такой фигнёй заниматься не станут. Видят, что парень хорошо одет, ухожен, несёт себя соответствующе, так сразу: «вах, какая цаца». В такие моменты Микеле терял всё своё ангельское очарование, показывая, что и у него есть яйца. Выходы из дома — обязательно какие-нибудь приключения. Никакого сравнения с тихой, родной, уютной Италией, где люди тактичны, ненавязчивы и непредвзяты. Микеле безумно скучал по той атмосфере, в которой родился и вырос. Он был солидарен с Сынгылем: Москва слишком тяжёлый город. Россия в принципе тяжела — давит своим менталитетом, который европейцу не понять. Сынгыль вон — азиат, коих в этой же Москве, как кофеина в двойном эспрессо, ну и что? Никак не привыкнет. А вот Кацуки Юри — удивительно — отзывался, что в Москве ему даже нравится. Деваться просто некуда, вот и довольствуется, чем может — Микеле думал именно так. Микеле вообще, будучи довольно эгоистичным молодым человеком, больше о себе думал. Может, поэтому у него не было друзей? Странно, но они никогда и не были нужны. Есть родители, брат, есть Крис, есть куча прочих родственников, нейтрально пообщаться с прислугой, вон — не проблема. А друзья, чтоб прям друзья, — нет. Сынгыль не друг, скорее, комфортный человек, который много не разговаривает и особо не раздражает — тот ещё одиночка. С ним Микеле тоже иногда разговаривал по телефону — больше переписывался в мессенджерах. Кстати, о разговорах по телефону (и снова к ним). У Микеле уже ритуал звонить каждый вечер Кристофу. Вечером или ночью. Если ночью, то Кристоф первым делом беспокоится — почему сегодня позже? Бывает, сам звонит первым, если Микеле вдруг заснул (такое тоже бывает). Если уж действительно просто так звонит сам, а не потому, что любимый племянник этого никак не сделает, — это случается утром или в полдень (по-разному). В любом случае Микеле всегда уделяют внимание — сколько бы он его не требовал. Поводы разные: «брат такой занятой», «Эмиль достал», «просто расскажи, как дела у тебя», «дай угадаю, перевод на карту был от тебя», — и в таком духе. Кристоф готов был выслушать всё: от нытья до молчания. Он всегда какой-то положительный, понимающий, заботливый. Единственный человек, чью болтовню Микеле выносил и не бесился. Кристоф умел заинтересовать любой ерундой. У Эмиля так не получалось. Как бы Микеле не пытался найти плюсы в своём «заточении», стены всё равно давили, порой делая дни просто невыносимыми. Найти себе занятие не трудно, но, чёрт возьми, как же тоскливо. Депрессия и уныние. Порой хотелось бросить это всё, купить билет на самолёт и улететь к Крису. Конечно, Сандро будет ругаться: «Почему ты меня не предупредил?». Ну, как, ругаться… переживать, что так внезапно и, главное, тайно. Причём, проболтается не Кристоф, который лишь повздыхает и скажет, тепло улыбнувшись: «Ну, в своём доме я всегда рад тебя видеть», — проболтается прислуга. Младший наследник исчез, всё, паника! Срочно звонить, бить тревогу, объявлять в розыск! Боже, боже, сколько сразу внимания… Порой мысли Микеле оказывались пугающими, но в то же время будоражащими: подсыпать брату снотворное и насладиться его близостью; напоить — забеременеть; сбежать от охраны, позволить себя украсть и следить за ходом событий, как братик сделает всё, чтобы найти-спасти; нагло провоцировать, создав аккаунт с обнажёнкой (Сандро, разумеется, был бы поставлен в известность). О, сколько возможностей! Микеле соврал бы себе, скажи он, что не хочет воспользоваться ни одной из них. Хочет. Ещё как. Он не отрицал, что его любовь настоящее безумство, грязное вожделение, отчаяние и всё равно светлое чувство. Почему у любви должны быть такие сложные препятствия? Звонки Кристофу спасали Микеле от опасных мыслей. Вот и сегодня, не найдя в суетливом дне утешения, он позвонил. Длинные разговоры предполагали выбор максимально удобного места для этого. В этот раз будет пол в спальне, благо, что с подогревом, да и ковровое покрытие сверху. Настроение валятельное. Не жалко испортить причёску, не жалко помять одежду. Микеле заваливается на пол и мнёт подушку, которую парой секунд ранее снял с постели, подкладывает её под грудь, наваливается, болтает в воздухе ногами, нажимает вызов, включает громкую связь и кладёт телефон перед собой, освобождая руку. Раз-два-три-четыре. «Сахарочек, пять секунд». О, сколько лет прошло, Микеле давно не ребёнок, а Кристоф всё равно придумывает милые прозвища. Нет, у него со всеми такая слащавая манера общения, но уменьшительно-ласкательные только для избранных. Помимо ласковых прозвищ Кристоф практиковал с Микеле общение на разных языках. В Швейцарии официальных четыре языка: немецкий на швейцарский лад, французский такой же, итальянский и романшский. Микеле уже неплохо и сам говорил на французско-швейцарском. Немецкий ему почему-то не нравился, а романшский он не воспринимал в принципе. Кристоф сначала пытался уговаривать, мол, душа моя, для тебя же лучше будет. «Душа его» сразу переходила на испанский, который не очень любил уже Кристоф — уговоры прекратились. Микеле порой в принципе сложно на что-то уговорить. Дева — непробиваемая и твердолобая. Пять секунд прошли. «Представляешь, золотко, с утра как уехал, так ни минуты покоя! Затаскали дядю Криса: четыре встречи, четыре ресторана, четыре представителя и переводчика пытались убедить меня в том, что вот именно их компании нуждаются в инвестициях. Так сладко пели, что у меня даже зубы заболели». Микеле весело фыркает, перекатываясь с живота на бок, с него на спину, укладываясь поудобнее, бросая многозначительный взгляд в потолок. Кристоф тоже смеётся со своих слов. Наверняка устал, а всё равно в настроении. — Так ты дал им денег? «Мне надо всё проанализировать. Думал заняться этим, как только вернусь на работу. Ну, вот я и здесь, но делать ничего не хочется. Так рад, что ты позвонил. Кстати, как твои дела, лапуля?». Как могли быть дела у «лапули»? «Лапуля» весь день занималась самобичеванием. — Я не привык к унылости российской осени. Скорей бы уже зима. Пусть лучше снег и холод, чем эта грязь и серость. Настолько осточертело. Но я залез в интернет и посмотрел расписание матчей. Через пять дней «Ювентус» играет против «Милана» в Турине. Мне так тоскливо, что я готов немедленно купить билеты на матч, на самолёт и улететь отсюда! (Микеле является большим фанатом футбола). Кристоф чем-то гремит. Судя по звукам — стекло. Значит, пьёт свой любимый ликёр местного производства. Микеле же вздыхает, переворачиваясь обратно на живот, с усердием сжимая-разжимая подушку. «О, так полетели вместе! Только послезавтра, как тебе? Я разберусь с делами и буду весь твой». — Ты и так весь мой! — Микеле перебивает его, хмуря брови, думая. — Купишь билеты? «Лучшие места для моего мальчика!», — смеётся, усаживается в кресло, расслабляется, — «Ты как раз успеешь вернуться к приезду брата». Точно, брат. О, Микеле помнит. Помнит и старается не думать, потому что ожидание и без того сводит его с ума. — Да, и я же говорил тебе, что купил ему рождественский подарок? Ещё полтора месяца — так долго! Отец обещал большой семейный ужин в Риме. «Я приеду». — Опять опоздаешь… «Эй! Не в этом году, обещаю!» Микеле охотно верит. Фыркает. О да, «не опоздает». Просюсюкался в прошлый раз с одним из своих работников, у которого четвёртый ребёнок родился — отмечали всем отделом целую неделю. Кристоф с ними — он же большой любитель детей. Потом нагрянул Пхичит с неистовым желанием пересчитать свои деньги, ну вот и вылетели два лишних дня. В итоге кое-кто опоздал. В итоге они ещё минут десять препирались, пока Кристоф не убедил Микеле, что в этом году приедет даже раньше. Даже своих родителей привезёт. Чета Джакометти и их душка сын — все в сборе. Какая прелесть. Об Эмиле разговоров не было — Кристоф не наступал на эти «грабли», особенно, когда чувствовал, что Микеле без настроения. Потом они пообсуждали всякую ерунду. Кристоф снова интересовался новым другом — японцем. Микеле отвечал, что японец не друг, но вполне милый парень, и что они могли бы общаться. Кристоф обещал, что обязательно до Рождества приедет в Москву. В первую очередь, ради племянника, конечно, во вторую — повидаться уж с Виктором и познакомиться с Юри Кацуки, в третью — чёрт возьми, даже Пхичит прилетел в Москву, скоро объявится Сандро — грех не собраться всем вместе. — Ооо, знаю я вашу компанию. Как собираетесь вместе, забываете обо всех на свете. «Целовашка, что за ревность? Тебе дядя Крис уделяет больше всего внимания. К тому же, в последний раз все вместе мы собирались аж в августе!». — Ага, я не говорил, но Пхичит припоминал тебя при нашей с ним встрече. «Ну-ка?». — Сам у него спросишь. Кристоф по тону понял, что Микеле дуется. У мальчика гипертрофированное чувство ревности ко всем, к кому привязан. «Конфетка, не дуйся. Альфа-компания альфа-компанией, а любимчик у меня один», — умеет же подлизаться, — «Ладненько, рискну всё же сегодня ещё позаниматься работой, а ты там не хандри, радость моя. Скоро увидимся. Билеты куплю, не переживай. Целую. Чао-какао». — Arrivederci, до завтра. Отключился. За время разговора Микеле успел изъёрзать все полы, сбить подушку, испортить прическу и довести себя до того, что затекла спина. Всё это мелочи. Главное, что после разговора с Кристофом прошла хандра, появились силы. Скоро они оба будут тут… Сандро, Кристоф… скоро этот дом из мрачной «башни» превратится в обитель счастья. Счастья для Микеле. *** Не сказать, что Сынгыль так уж был счастлив. Хотя его «любовь» (если можно так выразиться) всё время крутилась рядом и не собиралась никуда уезжать. Не то чтобы присутствие Пхичита так напрягало любившего тишину и одиночество Сынгыля, просто… ко всему со временем привыкаешь, с какими-то вещами миришься, но это не значит, что на всё, что происходит, можно закрыть глаза. Пытаешься, но не можешь. Принцип «меньше знаешь — крепче спишь», увы, работал не всегда. Если бы они жили под одной крышей, но не обращали друг на друга внимания — было бы проще. Чёткая граница холодности и равнодушия. Но нет же. Всё не так. Всё не так, и Сынгыля это убивает. В их с Пхичитом отношениях нет никакой определённости. Честное слово, было бы гораздо проще, держи Пхичит его на привязи и насилуй по несколько раз в день — даже это определённость. А Пхичит только и делает, что изо дня в день, как попугай: «Я люблю тебя, я люблю тебя». Лезет обниматься, целует, когда вздумается, весь из себя заботливый мужчина. Не придраться? В таком случае, если такой дурак влюблённый, что за полуночные разговоры ведёшь, закрывшись на балконе, почему засыпаешь рядом, а просыпаешься на диване в другой комнате (Сынгыль всегда думал, что спит чутко, но ни разу посреди ночи не проснулся от того, что Пхичит взял и ушёл), почему всё твоё поведение такое невыносимо искусственное, чёрт возьми?! Кое-какую определённость для себя Сынгыль всё же выстроил. Он не строит иллюзий. Он даже не пытается обмануть сам себя: он не любит Пхичита. Он даже не влюблён в него. Он привязан к нему. И привязан насильно. Непонятно только: зачем. Зачем Пхичит вообще это делает? Зачем ему корейский мальчик-социофоб? Сынгыль спрашивал прямо. Ответ: «люблю и всё». Исчерпывающе. Как будто из них двоих как раз Пхичит занимается моральным мазохизмом: мне некуда деть свою энергию, буду-ка я любить вот этого человека. Глупо, но, когда Сынгныль думал об этом, только к такому выводу приходил. Как если бы на земле осталось только два человека, и их отношения выглядели так: ты один, я один, давай любить друг друга? — Давай. Пхичит вообще в курсе, как выглядит любовь? Дорогая квартира, дорогие подарки, оплаченное образование, внимание через край — как будто Сынгыль всё это требует, а Пхичит старается, как может, только Сынгылю всё мало, он воротит нос. Экая цаца. Бедняжка Пхичит — твои чувства не ценят. Сынгыль бы и рад дальше делать вид, что ему всё равно. Господи, ему ведь действительно всё равно. Он никогда не интересовался жизнью Пхичита. Знал о нём то же, что и весь мир. Этого было вполне достаточно. Только вот живёшь с человеком и волей-неволей видишь то, что вряд ли когда-нибудь увидят другие. Может, всё-таки в какой-то момент и стоило задуматься над тем, кто такой Пхичит Чуланонт? О Сынгыле Пхичит знает всё. Абсолютно всё. Ну, есть логика: если человек любит, он стремится узнать об объекте своей симпатии как можно больше. Только какой толк от этого знания, если им не пользуешься? Пхичит порой будто бы нарочно поступал так, как Сынгылю не нравится. Если любящий человек причиняет боль — чаще всего он делает это случайно, за что потом извиняется. Пхичит же делает это специально. Ему нравится чужая боль. Нравится, когда человек унижен его превосходством. Главное, что его даже не упрекнёшь. Да, он не чувствует своей вины, он причиняет боль «с любовью», с особой заботой. Он поощряет боль — моральную или физическую — не важно. Он ею управляет: знает, когда надавить сильнее, а когда прекратить и пожалеть. Мой глупенький маленький Сынгыль, ну что же ты пищишь? Точно так же он мастерски управлялся с болью Сынгыля. Компенсировал. Но отнимал всё равно больше, чем давал. Заменял. Но замена — это всё равно замена. Она неравноценна. После неё остаются чувства — то, что Пхичит в итоге получал. И он чёртов садист, раз ему нравится смотреть, как мучается Сынгыль. Мучить его собственными руками. Больная любовь. Если вообще любовь. Всё, что Пхичит делал — рассеивал свою «любовь», расставлял капканы. И Сынгыль попадался. Он был окружён. Круг медленно, но верно смыкался ошейником на его шее. Любовь Пхичита удушающая. Приторно-отвратительная. Такой себе медленно действующий яд. Плохо будет потом, когда организм перестанет справляться. Сынгыль чувствовал, что он уже на грани. Ничто не вечно. И неопределённость в какой-то момент станет определённостью. Вопрос в том, кто от этого пострадает. Конечно, если ничего не делать — нечего и на результат жаловаться. Для этого хватит банального наплевательства на свою жизнь. Можно и дальше позволять Пхичиту всё, что ему вздумается. Можно даже перестать сопротивляться. Можно стать одним из… Сынгыль предполагал, что, может, он не один такой у Пхичита. В этом была логика. Телефонные звонки — кому Пхичит звонит? Звонки по работе он не скрывает, да и совершает их с рабочего телефона. А эти, таинственные полуночные, скрывает. Пхичит в принципе скрытный человек, несмотря на то, что кажется общительным и дружелюбным. Когда Кацуки ночевал в этой квартире, Пхичит рассказывал ему о Никифорове. Так, мелочи, но важные для Юри мелочи. Сынгыль мог бы точно так же спросить у Никифорова за Пхичита, но между ними слишком натянутые отношения. Взаимно друг друга недолюбливают. С братом Микеле Сынгыль мало общался — нейтрально. Так что тоже нет. Выходит, что о Пхичите Чуланонте может рассказать только сам Пхичит Чуланонт. Сынгыль никогда не пробовал спрашивать. Лучше поздно, чем никогда? А стоит ли? Связано ли нежелание именно с нежеланием или страхом? Не обязательно спрашивать прямо. Добровольно пойти на контакт? Ооо. Переступить через себя, да. Только не делать слишком резких движений, а то Пхичит может засомневаться в искренности намерений. Может, хватит искать причины, почему «нет»? Да, чувств нет, но есть привычка. В конце концов, близость Пхичита не так уж отвратительна. Он привлекательный, от него вкусно пахнет, забота его навязчивая, но вполне уместная. Нельзя однозначно сказать, что загадочные телефонные разговоры и переписки (кстати!) совсем не трогают, но, люби Сынгыль Пхичита, он мог бы наделать глупостей, а так есть шанс разобраться без лишних эмоций. Даже если у Пхичита кто-то есть на стороне, что может его связывать с этим человеком — с этими людьми? Секс? Возможно. Общаясь с ним, с Сынгылем, Пхичит ни разу не предложил секс, даже намёка не было. Ну, обнимал, ну, тискал, ну, целовал — всё. Обычно, когда люди встречаются, секс и любовь они не разделяют. Пхичит, получается, разделяет? А смысл? Может, он чем-то болен? Если он ведёт беспорядочную половую жизнь, в этом домысле присутствует логика: мол, буду трахать шлюх, потому что им всё равно, а тебя просто любить, потому что на тебя не всё равно. Только Пхичит ни разу не болен — здоров как бык. У него ни одного признака венерического, а СПИД… да нет, СПИДом он не болен. Сынгыль пусть и не великий специалист, но в медицине порядочно разбирается. СПИД может не проявлять себя несколько лет, но Пхичит не может им болеть хотя бы потому, что он дотошный чистюля, проверяется каждые полгода — причём летая для этого в Израиль — и у него коллекция из презервативов всех возможных видов и мастей! (Первое Сынгыль вычислил методом наблюдения, второе слышал от самого Пхичита, а третье нашёл случайно). Пусть трахает кого хочет — Сынгылю всё равно. *** После того, как в субботу Юри Кацуки уехал, Сынгыль остался один на один с Пхичитом. Снова. Стоило ожидать навязчивых предложений, но нет. Пхичит был расслаблен и не планировал куда-то выходить. Всё-таки в квартире тепло, на улице холодно, а Пхичит — парень южный. В конце концов, как он сам выразился: «должен же я когда-то отдыхать». Сказал и уселся в гостиной за планшет, вооружившись рабочим блокнотом. Трудоголик проклятый. В состоянии вечной работы и вечного отдыха — одновременно и непрерывно. Сынгыль не возражал, главное, чтоб его не трогали. Пхичит поделился, что работает над заказом для Никифорова — подарок для Юри, да. Хоть Сынгылю и без того не особо интересно, Пхичит всё равно попросил ничего Юри не говорить. Показывать заказанное украшение тоже отказался. О, ну это святое. Заказ своим ребятам в Бангкок он отправил ещё неделю назад — только подкорректировал рисунок Виктора. Теперь же он его контролировал — техник присылал процессы работы на планшет в качестве видео. Довольно удобно, если работаешь на расстоянии. Проконтролировать один заказ — пять минут. Но Пхичит человек увлечённый, поэтому не мог не поглядеть, как там другие работы, какие тенденции в моде нынче, по какой цене материалы, чего бы ещё такого придумать — ну, оно и пошло-поехало, как говорится. Какое счастье, что Пхичиту есть куда девать энергию. Возвращаясь к заказу Никифорова: скоро за ним надо будет лететь, и надо это сделать до дня рождения Юри. Подарки всё же должны быть к празднику. Так вот. Пхичит предложил Сынгылю лететь вместе. Это ж отличная возможность посмотреть производство, квартиру Пхичита и сам Бангкок. Комбо: три в одном. И разве это не романтично? Первое маленькое совместное путешествие! Сынгыль мог отказаться. Первая реакция — хотел отказаться. Прикусил язык. В конце концов, иногда следовало подумать до того, как сказать. Вот и подумал: полететь с Пхичитом, хоть какая-то возможность на время вырваться отсюда. Правда, ответил, что подумает. Не хотелось поддаться чувствам и совершить ошибку. Пхичит ведь не в Корею слетать предлагает, повидаться с родителями. Тема родителей Сынгыля между ними обсуждается очень поверхностно. Если Сынгылю что-то надо — он озвучивает, а Пхичит даёт односложные ответы. Например, если Сынгылю надо купить билеты на самолёт, чтобы на тот или иной праздник слетать домой, он сообщает об этом Пхичиту. Пхичит либо соглашается, либо не соглашается. Каждый раз он выглядит лениво-незаинтересованным. Сынгыля это бесит. Если Пхичит говорит «нет», то придумывает для этого совершенно тупую отмазку. Ладно. В этот раз ситуация другая. Сынгыль ещё ни разу не был в Бангкоке. Если честно, он бы хоть куда согласился, лишь бы на пару дней из этой чёртовой Москвы, где осень — то ещё унылое мероприятие. Будь ты хоть трижды интровертом, а мрачная обстановка в душе и вокруг угнетают, особенно, если ты в этом застрял. Пхичиту хорошо живётся — он вольная пташка. В принципе Сынгыль не жаловался бы — в конце концов, это он сам для себя такой образ жизни определил — только в последнее время что-то настолько тошно, что не продохнуть. И ни с кем же не поговоришь об этом. С Микеле бесполезно — переведёт стрелки на себя. С Кацуки? С Юри Кацуки, наверное, можно было бы поговорить… но Сынгылю очень сложно признаться себе, что ему нужно это общение. Знакомство как-то не задалось, да и его продолжение тоже… нет, они вполне комфортно уживались эти дни, но напряжение ощущалось. Одиночество сделало Сынгыля агрессивным, Микеле — истеричным. Они оба в каком-то разладе с миром и сами с собой не договорятся. Только у Микеле есть кому его действительно любить и заботиться. Да и у Юри… Никифоров вполне искренен с ним. А вот у самого Сынгыля… у Сынгыля Пхичит Чуланонт. Одиночество и Пхичит Чуланонт. И Сынгыль чувствует, что сходит с ума, пытаясь бегать от одного к другому. Да и то, одиночеству он поддаётся с большей охотой. Поддавался до недавнего времени. До того, как решил, что это путь в никуда, и сдохнуть от тоски — перспектива так себе. Только вот одиночество — зона комфорта, покидать её страшно. Сынгыль чувствует невероятное желание вырваться. Заставить себя. Ему надо просто заставить себя. Никто же не просит окунаться, как в омут — с головой. Никто же не просит устраивать из этого трагедию, как, например, делает Микеле. Всё-таки общение с Юри помогло Сынгылю кое в чём для себя разобраться: смирение не так уж плохо. Они в одинаковых ситуациях, только преимущества разные. Сынгылю не обязательно полностью подавлять себя перед Пхичитом, но он может попробовать сблизиться с ним. *** — Странно, японец не пришёл сегодня на занятия. Дело было в понедельник. Пхичит как обычно дожидался Сынгыля — в этот раз даже из машины вышел. Несколько улучшившаяся погода способствовала естественному желанию подышать свежим воздухом. И посозерцать прекрасное — проходящих мимо забавно укутанных в огромные шарфы омег. Кто-то даже уже шапки надевал, смешные такие, с помпоном. Пхичит бы хотел, чтобы и Сынгыль как-то так миленько одевался, но нет — Ли-злюка, как мог, упирался. Видите ли, он будет выглядеть глупо. Сам Пхичит весь такой модный с солнечными очками для имиджа и южным загаром не очень вписывался в мрачноватую атмосферу осени. Зато на него обращали внимание, против которого он вот ничуточки не был! — О, правда? — открывая перед Сынгылем дверь, Пхичит, прежде чем дать ему сесть, поймал за локоть, попридержал и наклонился, чтобы заглянуть в глаза. — Витя, видать, соскучился сильно. Вы у нас такие очаровательные, как по вам не скучать? Сынгыль уж не стал упираться, просто стоял и смотрел в ответ. — Ты пока стоял «скучал», глаза свои не просмотрел? Все мимо проходящие задницы небось успел в деталях разглядеть. Пхичит изобразил страдальца: — Дак если бы. Пуховики, пальто, штаны с начёсом — где ж тут разглядишь? Вот если на ощупь… Сынгыль закатил глаза и под издевательский смешок со стороны Пхичита вывернулся, отнял руку и сел-таки в машину. — На «ощупь» тебе потом в морду дадут и будут правы. — Я чужое не трогаю — только по обоюдному согласию. Сынгыль решил промолчать. Если они продолжат — поссорятся. Пхичит ведь не заткнётся первым, а Сынгыль не дурак бессмысленно спорить. Иногда Пхичит вымораживает своей твердолобостью. Почти никогда не уступает. Угораздило же попасть в общество приземлённых упрямцев: Виктор Никифоров, Пхичит Чуланонт и Микеле Криспино. Комбо земных знаков — проклятые материалисты и подавители. Впрочем, Пхичит тоже умел договариваться и переводить общение в мирное русло. Сев со стороны водителя, по правилам пристегнувшись и состроив из себя всего такого добродушного, понятия не имеющего, как бодаться бычка, предложил где-нибудь прогуляться. Где-нибудь, где предложит навигатор. Закинув сумку с вещами назад, Сынгыль постарался расслабиться, расстёгивая верхние пуговицы пальто. Домой не особо хотелось. Погода сонная, так что если домой, то сразу спать. Безвылазно в четырёх стенах тоже тяжко, поэтому да… да, можно прогуляться, но недолго и если потом будет горячий кофе и обед в азиатском ресторане. Но не японские суши-шопы — боже упаси от этих шедевров русской кулинарии. Пхичит даже спорить не стал. В конце концов, иногда у них получалось спокойно договариваться, и прям ничего страшного, ничьё самолюбие не пострадало. Навигатор посоветовал какой-то парк в двадцати минутах езды. Пойдёт. Начало недели, пусть и общественное место, — много людей вряд ли будет. Сынгыль ведь не любит лишнее внимание — Пхичит старался ему угодить. Да и в самом деле, насмотришься тут со стороны — самому хочется романтики, пусть и самой простой. Пхичит вот в душе романтик. Нет, правда. Он умел во всю эту розовую сопливость с цветами и конфетами, просто смысла не видел. По его мнению, романтика должна быть более существенной: заботиться о благополучии и иногда выгуливать своего омегу — ну, не романтично ли? Дать ему денег — пусть купит себе те же цветы, если сам захочет. Смысл платить деньги цветочно-конфетным корпорациям, мучиться с выбором, а потом принимать поражение от того, что человеку тупо не понравится? Пхичит не любил усложнять — он человек простой. Однако парк не оказался настолько пустынным, насколько мог оказаться в понедельник. Время уже полдень. Точно, омежки с колясками и подросшими карапузами. То тут, то там снующие плюшевые пышнощёчки. А у кого-то пышнощёчки и не менее плюшевые щенки. Сынгылю было всё равно. Он вообще уговаривал себя не раздражаться (по крайней мере, сразу), если Пхичит вздумает выкинуть какой-нибудь неожиданный фортель. Пхичит же сегодня — сама невинность и умиление. Хороший день — хорошее настроение. В парке и без того красиво, — всё засыпано жухловатой оранжевой листвой — а, когда наблюдаешь на фоне трёхгодовалые или того моложе цветы жизни, хочется остановиться и полюбоваться. — Ты чего это? — заметив, с какой теплотой и нежностью во взгляде Пхичит смотрит в сторону играющего с листвой ребёнка, который на ногах-то толком не стоит, Сынгыль сам попытался понять, что же такого необычного в этом зрелище. — Люблю детей, — ответив, не отводя взгляда, Пхичит мечтательно вздохнул, — жду не дождусь, когда Юри родит. Надеюсь, Витя поведёт себя как нормальный мужик: даст и Юри, и ребёнку спокойно жить. Я бы хотел стать дядей! Как Крис для Микки! — тут он уже совсем воодушевился. — Я был бы самым крутым дядей на свете! — М-м-м, — многозначительно протянув, Сынгыль прямо представил себе то, с каким упоением Пхичит будет возиться с памперсами, весело угукая ничего пока ещё не подозреваемому, неродившемуся племяннику, а когда тот вырастет, будет его учить тому, за что бы родители бдели своё дитя как зеницу ока. Какая прелесть, — на месте Никифорова я бы тебе своего ребёнка не доверил. Я вообще ни разу не видел, чтобы ты возился с чьим-то ребёнком. Ты думаешь, это так легко? А, ну да, взять поиграться, а потом вернуть — почему бы нет. Пхичит даже остановился. Они успели пройти только от ворот до первой лавочки. Сынгыль тоже остановился, бросив на Пхичита серьёзный взгляд. Может, он был грубоват, но зато честен. Сынгыль помнит о том, что Пхичит обожает хомячков, но хомячки не дети. Годик поигрался — хомячок сдох — купил нового. Это он к теории о том, что, если вы хотите завести ребёнка, попробуйте сначала завести цветок. Выживет — животное. Если уж с животным справитесь — смело рожайте. Пхичита, видимо, слова всё-таки задели. — Знаешь, с взрослыми детьми сложнее, но как-то с вами, с тремя омегами, я справился. — Взрослые дети, в частности такие, как мы, сами толково соображают и могут за собой присмотреть. Твоё участие чисто номинальное. Ссора на пустом месте — кто бы сомневался. На секунду на лице Пхичита отразилась усталость. Он ведь старался… правда старался понять Сынгыля, угодить ему, да даже разговоры поддерживал, сам заводил их, искал точки соприкосновения. Он никак не мог понять: что не так? Ну, почему? Почему Сынгыль такой колючий? Такой трудный! Разве сложно просто вот общаться и не пытаться задеть, упрекнуть, укорить? Что ему не нравится? Ладно бы личная тема какая, так нет, тема нейтральная, а всё равно — вон, что вышло. Пытаться — играть в одни ворота. Хотя Пхичит заметил, что Сынгыль стал снисходительнее к нему, правда, изменения едва уловимы. Но они ведь есть. — По-твоему, я не способен быть серьёзным и ответственным? — Ты много ребячишься, пропадаешь и исчезаешь, когда захочешь, ведёшь себя непредсказуемо, какая уж тут вера в твою серьёзность? Так, ладно-ладно. Это уже становится опасным. Пхичит сделал глубокий вдох-выдох. Припомнил своего последнего хомячка — как он счастливо прожил свою хомячью жизнь и умер от старости, а не подозрительного стечения обстоятельств. Улыбнулся. Всё хорошо. — О, я настолько серьёзен, что с полной ответственностью заявляю: я бы и своего ребёнка не против завести, — и улыбнулся, сияя во все тридцать два. Сынгыль было открыл рот, но подавился воздухом, выпучив на Пхичита глаза. Нет-нет, он не ослышался. И, чёрт возьми, вот это было неожиданно. Снова — неожиданно. Балда Пхичит. Он хоть сам понял, что сказал? — Кого ты собрался завести? — а у самого шок сменился рвущимся из горла кашлем. — Не смешно! — Нет, правда! — Пхичит сделался настойчивее и, да, серьёзнее — прямо в лице изменился. — Я хочу, чтобы у меня родился ребёночек. Будет здорово, если омега. Я бы сам вставал по ночам, чтобы покормить и убаюкать, а потом сам бы водил в садик и позволял рисовать на себе каракули фломастером. Ну, а когда бы он совсем вырос — давал бы по шее нерадивым женихам. Сынгыль прямо выпал. В нерастворимый осадок. Как раз кашлять перестал. На всякий случай похлопал себя по груди — может, не всё вышло. Даже не нашёлся, что ответить. О, видимо, Пхичит сильно его удивил, а ещё полностью обескуражил. Да и вообще-то они странно выглядят, стоя посреди улицы и выясняя отношения на повышенных тонах. Сынгыль не постеснялся дёрнуть Пхичита за рукав, чтобы тот тоже тронулся с места. В итоге они продолжили путь вперёд. Пхичит шёл и улыбался, как дурак. — Удачи найти того, кто тебе этого ребёночка родит, — тут должен был быть сарказм, но нет. Сынгыль пытался теперь представить Пхичита не дядей, а отцом, но только больше и больше погружался на дно в виде того самого обескураженного осадка. Перестав высматривать по сторонам очередного плюшевого карапуза, Пхичит, не переставая улыбаться, посмотрел на Сынгыля. Не особо долго смотрел — секунд десять. После чего легко приобнял его за плечи, ненавязчиво прижав под бок. Он был рад, что Сынгыль больше не ворчит. — Спасибо, пожелание удачи от тебя — это приятно. Сынгыль что-то там пробурчал: «иди нахрен». Пхичиту, правда, было уже всё равно, он больше не доставал омегу, только то и дело переводил взгляды с него на гуляющих со своими родителями детишек и обратно. Сами они так и шли, выглядя со стороны, как вполне милая парочка. Сынгыль думал о том, что Пхичит бестолочь, а Пхичит думал о том, что у Виктора и Юри должен получиться очень красивый ребёнок. Главное — правильно подобрать партнёра. Партнёра с очень выразительными аристократическими чертами, например… которые бы сгладили тайскую несуразность…