Milk Angel

Впервые в жизни Юри наряжал ёлку в полном одиночестве. Не то чтобы он испытывал грусть из-за этого, просто… просто когда-то он делал это с родителями, с братом, с любимым псом, однажды даже с друзьями, которые навсегда останутся в памяти глубокого детства. В клубе если что и наряжали, то самих себя: омеги исполняли роли сказочных эльфов, танцуя перед клиентами в милых костюмчиках красно-зелёных цветов. Юри был одним из тех «счастливчиков», кому выпадала роль оленя. Эти дурацкие рога и смешной нос он не забудет никогда. Праздновали, впрочем, как и нормальные люди — напивались, запускали на заднем дворе фейерверки да делили сладости. Завхоз обычно привозил пару-тройку мешков конфет — тому и радовались. Шлюхи тоже люди. Теперь, когда всё это в прошлом, Юри старается найти положительное в вынужденном одиночестве. Разумеется, не настолько-то ему и плохо, чтобы тосковать по клубу, он тоскует по компании. Он мог бы позвонить Юре и Отабеку, но он планировал их позвать на празднование тридцать первого числа, звонить Георгию, наверное, было бы странно… Сынгылю однозначно нет, потому что он тот человек, которому в образовавшейся жизненной ситуации не до праздников. А Виктор и так должен был приехать вечером. Ну и стоило тогда хандрить? Юри не подумал, что Виктору будет интересно наряжать ёлку, ведь этот ритуал очень семейный, а они… не семья. Да, все эти нежности, внимание, ссоры, пупс, ожидание ребёнка — всё по-семейному, но по факту… по-честному… Юри не было смысла обманываться и предаваться пустым мечтам, между ним и Виктором всё настолько неопределённо, что это адекватными отношениями-то назвать нельзя, какая уж семья? Белая ёлка гармонично вписывалась в интерьер. Юри потратил много времени, устраивая на ветках гирлянды и развешивая шары. Он так увлёкся, что чуть не забыл об ужине, о голоде ему напомнил урчащий живот. Поскольку хотелось перед приходом Виктора закончить со всеми украшениями, а ещё пупсу внимание уделить, Юри не стал сильно заморачиваться на кухне: поставил чайник для сухой лапши, кинул в кастрюлю сосиски вариться, настругал по-быстрому помидоров-огурцов, вытащил к чаю конфеты. Непонятным оставалось — во сколько именно Виктор приедет, но это уже не суть важно, ибо остались только огоньки, часть которых Юри повесит на ёлку, часть разложил по периметру пола, благо, мебели немного, должно хорошо смотреться. Юри бы ещё снежинок на окно прилепил, но отмывать такие огромные окна потом — то ещё «удовольствие». Пупса Юри решил подключить к созданию праздника путём переодевания того в яркий комбинезон с рисунком из снеговиков, а чтобы атмосфера приобрела рождественский оттенок, уложил пупса в люльку, которую поставил под ёлку. Получилось очень по-христиански, несмотря на то, что никакого отношения к этой религии Юри не имел, в конце концов, сейчас он живёт в православной стране. Когда ужин был готов и оформлен на столе, а Юри, поймав на радио ради фона волну с новогодними песнями, уселся на стуле, в замочной скважине входной двери заскрежетал ключ. Юри не стал бросаться встречать, он не спеша накрутил на вилку лапши, макнул в кетчуп и запихнул всё это в рот, блаженно прикрывая глаза. Виктор вошёл в комнату и остановился. Разумеется, он не мог не обратить внимание на то, как преобразилось пространство — при выключенном свете огоньки смотрелись потрясающе, а ёлка так и вовсе пылала золотисто-зелёной свечой. — О, — глубокомысленно изрекнув, Виктор нашёл взглядом уминающего в обе щеки сосиски Юри, — это намёк, чтобы я начинал готовить подарки? — улыбнувшись, неторопливо пересёк комнату, проходя на кухню, там уже, мимо Юри — потрепав того по волосам — к чайнику. — Подарки дарит Дед Мороз, — прожевав, ответил тот, следом засовывая в рот помидорку. Резко развернувшись, замерев с чашкой в руках, Виктор смерил Юри внимательным взглядом: — М, ну, как скажешь, — и усмехнулся, возвращаясь к процессу приготовления кофе, — потом похвастаешься. Звук, который издал Юри с набитым ртом, был похож на «хрюк», отчего парню тут же пришлось прикрывать этот самый рот рукой и прикрывать глаза от смущения. Виктор или не услышал, или сделал вид, что не услышал, в любом случае, краснеть Юри пришлось недолго, а ещё он с усердием дожевал то, чем набил щёки. Виктор развёл в чашке кофе и присел напротив. Приметив конфеты, он пододвинул их ближе, одну за другой начиная закидывать в рот. Юри так подзавис от этого зрелища, что капля кетчупа с лапши чуть не спикировала ему на ногу. Он всегда думал, что Виктор не особо любит сладкое. — Что-то случилось? — доедая остатки с тарелки, Юри отодвинул её в сторону, подвигая ближе ту, на которой остались овощи, чтобы доесть их тоже. Виктор, отвлёкшийся на мерцание огоньков, повернулся к Юри, запивая очередную конфету кофе: — С чего ты взял? — Большим количеством сладкого заедают стресс. Ну, обычно. Виктор медленно и с наслаждением жевал конфету, не желая отвечать на этот вопрос. Не потому, что ему было что скрывать, а потому что по одному лишь написанному на лице наслаждению Юри должен был понять, что иногда люди едят конфеты ради наслаждения. Юри понял, хрустнул напоследок огурцом, сложил тарелки одна в другую, поднялся, ушёл к раковине мыть. Виктор проследил за каждым его движением, оставляя взгляд упёртым в спину. — Чем займёшься тридцать первого числа? — Хотел пригласить сюда Юру и Отабека, — намывая, споласкивая тарелки, Юри аккуратно выкладывал их на просушку, — если ты, конечно, не против, — перед тем как помыть вилку, он обернулся, перехватывая взгляд Виктора глаза в глаза, — а ещё Сынгыля. Виктор периодически думал о том, что Юрий Плисецкий не такая уж проблема. Раз у него есть какой-то там Отабек, который, судя по всему, и оставил тогда Георгию солидный фингал, омега он пристроенный, значит, толкать на бездумные подвиги не станет, промывать мозги на тему, как строить, отношения тоже. Выяснить бы ещё, что за Отабек, но у Виктора банально нет времени — своих дел под конец года навалилось столько, что каждый день кто-нибудь звонит. В принципе, если Юри будет отмечать в квартире со своими друзьями — это даже хорошо. Виктор, если его куда-то дёрнут оторвать кому-нибудь голову, будет знать, что его мальчик не один и под присмотром. Допустим, с этим он как-нибудь смирится, что же до Сынгыля… — А ты вообще уже связывался с Сынгылем? — задал он интересующий вопрос, наблюдая за тем, как Юри заваривает чай. Юри заварил целый чайник, который он вместе с чашкой и сахарницей поставил на стол. Раз уж Виктор плотно присел на конфеты, было бы странным у него их отнимать или просить делиться, поэтому Юри достал шоколадное печенье, которым начал хрустеть ещё до того, как усадил попу за стол. — Нет. Хочу позвонить, но мне решимости не хватает, — вздохнув, он с грустью посмотрел в окно. Снег шёл крупными хлопьями и прилипал к стеклу. Виктор тяжело задумался: рассказать? Это у Юри сейчас нет решимости, но рано или поздно она появится, наверняка он возьмёт и позвонит. Вообще, вся эта история с Сынгылем и Пхичитом всплывёт наружу, так какая разница, когда это случится? В том-то и дело, что разница есть. Юри бы желательно узнать все эти нелицеприятные подробности после родов. Чего тогда, в грубой форме запретить общаться с Сынгылем? Виктор может. Виктор всё может. И, наверное, даже хочет. Проблема в том, что он ругаться в очередной раз не хочет. Последнее время и так творится непонятная хрень, так зачем усугублять? В конце концов, Виктор, как взрослый человек, может попробовать донести до Юри информацию, максимально сгладив углы. — Юри, о том, что у Пхичита с Сынгылем сложные взаимоотношения, ты и так знаешь, — допив кофе, Виктор сложил руки перед собой на столе, наблюдая за тем, как Юри, сжав руками стоящую на столе чашку, посмотрел на него. — Да, — Юри вздохнул. Из позы ушла вся расслабленность, сам он сел ровнее, не зная, то ли нахмуриться, то ли поджать губы, но внутри было такое ощущение тревожности, будто Виктор сейчас начнёт говорить неприятные вещи. В принципе, так, скорее всего, и было. Юри вообще, из-за этого своего подскочившего либидо, стал спокойнее относиться к тому, что доставляет стресс, однако накопленные за пару дней хорошие впечатления не могли перекрыть растущего нервяка, впрочем, Юри уговаривал себя не реагировать слишком остро, в конце концов, Виктор пока ещё ничего не сказал. — Я знаю это ещё с тех пор, как ты оставил меня им на попечение на время своего отъезда. Точнее, тогда я только догадывался, что что-то не так. Ты слишком усердно пытался скрыть от меня правду. Виктор мог бы улыбнуться, но не стал этого делать. — Я ничего не делаю просто так. Это была вынужденная мера ради твоего блага. Знаешь, запомни на будущее — твоя безопасность и целые нервы мне важнее, нежели тёплые отношения между нами. Я, не задумываясь, пожертвую взаимопониманием, если встанет выбор: откровенная честность или твоё благополучие. Но это что касается нас, что же до наших друзей… Юри, я не жду, что ты оправдаешь действия Пхичита, я сам пока отойти не могу, просто стараюсь не размышлять слишком глубоко. К сожалению, так сложилось, что по молодости Пхичит, будучи сиротой, занимался разного рода плохими вещами, позволяющими ему выжить. В определённый момент он увлёкся наркотиками, и, как бы я не старался увести его от этого, он возвращался. Несколько лет назад у него случился первый сильный рецидив, пару недель назад второй. Я понятия не имею, что послужило катализатором, может, излишняя неуступчивость Сынгыля, но Пхичит, не понимая, что творит… — на этом рассказ прервался. Виктор, пока говорил, не обращал внимания на выражение лица Юри, занимаясь тем, что подбирал слова. Юри, слушающий очень внимательно, сжимал чашку так, будто мог сломать её. Он, кажется, даже не дышал. — Ты уверен, что хочешь слышать подробности? Было бы лучше, если бы ты представил без моих пояснений, но ты по натуре впечатлительный мальчик, боюсь, переборщишь с фантазией. — Сынгыль, он… — тихо произнёс Юри, запнулся, вдохнул, сморгнул появившуюся дрожь, — он жив?.. Пхичит его не… — Нет, не убил, — выдохнув с лёгкостью от того, что всё оказалось проще, Виктор продолжил, — покалечил немного морально и физически, но от такого не умирают, — вообще-то, умирают, если духу жить не хватит, но о вероятном самоубийстве Виктор решил умолчать, — Сынгыль в больнице, за ним присматривает хороший врач. Пхичит тоже в больнице, но в другой. Оба живы, с моральными травмами, но живы. Можешь осуждать Пхичита и жалеть Сынгыля, но не вздумай накручивать себя. Ты бы ничем не помог, всё к этому шло. Ты предупредил меня, я и Сандро сделали всё возможное, чтобы помочь нашему другу. В жизни такое случается, что невозможно за всем уследить. Юри вдохнуть-то было сложно, что уж говорить про печенье и чай. Последний вообще продолжал обжигать пальцы через чашку, но Юри этого не замечал, цепляясь так, будто, если он отнимет руки, это станет причиной эмоционального всплеска. Нервная система — такая сложная штука. Мозг тоже не дурак, когда он чувствует, что излишний стресс сильно навредит организму, он выключает восприимчивость. А мозг Юри, наученный горьким опытом, ни в какую не соглашался остро воспринимать полученную информацию, уйдя в полнейшее отупение и онемение. Поэтому Юри просто молча сидел и смотрел на Виктора, полнящимися ужаса глазами. Может, Виктору всё же стоило озвучить подробности, ибо Юри уже не мог остановиться, рисуя в представлениях картину за картиной того, что Пхичит мог сделать с Сынгылем. И это Юри ещё не знал, что Пхичит БДСМщик — тогда фантазия была бы красочнее. Он вспоминал разницу весовых категорий Сынгыля и Пхичита, примерно представлял то состояние, в которое вводят людей наркотики. Под действием аффекта люди убивают, но раз Виктор сказал, что Сынгыль жив, просто покалечен, то… Юри не смог сдержать судорожного выдоха, отнимая одну руку от чашки, накрывая ею губы. Просто или не просто… Пхичит избивал Сынгыля, и это никак не может быть «просто». Знал он, что делал или не знал — факт останется фактом. Может, Сынгылю просто повезло. Юри, когда работал в клубе, периодически сталкивался с побоями, но, к счастью, не в свой адрес. Пьяные или просто злые клиенты били омег, причем, зачастую не контролируя сил. Юри пробрало мурашками, стоило ему подумать о том, что Пхичит Сынгыля мог не только избить, но и изнасиловать. Ладно, шлюхи, привыкшие, что к ним относятся, как к грязи, хотя они тоже люди — их жалко, но тут… мальчик из хорошей семьи, который ни в чём не виноват, разве что в отвратительном характере… — Пхичит его насиловал, да? — уронив руку обратно, вцепившись в чашку, Юри, наконец, поднял её, делая глоток, горло пересохло от всех этих новостей, ещё и не до конца прожёванное печенье комом стало. Виктор рано расслабился. А ещё он понял, что не получится сейчас взять и увести разговор в другое русло. Он вообще, глядя на Юри, подумывал о том, что надо бы вызвать скорую на всякий случай. — Сынгыль на тот момент был уже без сознания, так что вряд ли что-то почувствовал, — так себе попытка смягчить подачу информации, но уже было бы просто глупо огрызаться на Юри за то, что начал сам, заставить его молчать, не задавать вопросы или, того хуже, заставить забыть и выкинуть из головы. Юри бухнул чашку обратно на стол, накрыл лицо ладонями, судорожно выдохнул, будто собирался плакать, но выровнял, пусть и с трудом, дыхание, оставшись сидеть тихо и неподвижно. Он бы отвлёкся на свист ветра, но окна не пропускали ни единого звука, или просто Юри так казалось, во всяком случае, единственное, что он слышал, это стук своего сердца. Виктор больше ничего не говорил, и Юри был ему благодарен за молчание. Если бы Виктор попытался наговорить что-то утешительное, он бы точно расплакался, а так у него была возможность взять себя в руки. В конце концов, сколько можно плакать? И всё-таки Юри уколол стыд — столько страдать, когда случалась ерунда, а стоило случиться реально ужасной вещи, как он к этому времени зачерствел, подобно месячному хлебу. Возможно, это просто шок, потом, вероятнее всего, начнётся это: отрицание, гнев, торг, смирение, хотя, какое тут смирение. Юри прекрасно помнил себя, когда только узнал, что беременный — да он жить не хотел. Беременность казалась ему катастрофой, а тут человека грубо унизили, растоптали и уничтожили. Юри даже представить себе не мог, как бы он жил после такого. Он вспомнил, как один мальчик из клуба, не выдержав порчи внешности после сильных побоев, вскрыл себе вены куском разбитой бутылки. А ему всего-то рассекли бровь и губу, которые бы зажили, оставив едва заметные шрамы. Виной всему был ещё и давящий со стороны хозяин. Рядом были другие мальчики, которые могли поддержать, а рядом с Сынгылем не было и нет никого. Родители далеко, Микеле непонятно где, но у него своих проблем хватает, за себя же Юри предпочёл промолчать… совесть и без того справится — уже грызёт. — Спасибо, что рассказал… — отмерев спустя несколько минут, Юри отнял руки от лица, взял чашку и ещё отпил, — и что дал мне время пожить без знания, чтобы я разобрался с тем, что происходит у нас с тобой. Вряд ли бы я отреагировал так спокойно тогда, когда требовал у тебя ответов. В какой раз ты оказываешься прав. Виктор бы ответил, что он всегда прав, но промолчал, позволяя Юри выговориться и принять ситуацию. Пусть так и думает, давить на него тоже не надо. Хорошо ещё, что без истерик и обмороков обошлось. — Сынгыля скоро должны выписать, не знаю, чем он займётся потом. Можешь попробовать поговорить с ним, можешь попробовать пригласить на праздник — положительные эмоции не помешают. Я в это лезть не буду, меня волнуешь только ты, поэтому, если хочешь что-то делать — делай. Я разрешаю приводить сюда Плисецкого и его парня. Только не забывай о том, о чём мы договаривались — моё доверие теряется очень легко. Юри выслушал Виктора, не сразу, но кивнул. Возражать было нечему, он и не думал. Относительно Джей-Джея, правда, пока было неясно, Юри не хотелось ругаться с Виктором, но он уже пригласил того парня потусить с ними… ладно, об этом лучше подумать потом, когда мысли улягутся. Романтический настрой пропал, но Юри не испытывал досады по этой утрате, он предложил Виктору ещё кофе, тот не отказался, ну, а себе он заварил свежий чай. Конфеты и печенье пришлись как раз кстати — заесть стресс. *** До Нового Года оставалось три недели. После того разговора пролетали дни, ничего из ряда вон выходящего не происходило. Юри мирно существовал в квартире, возился с пупсом, выбирался на тренировки, но уже один, иногда приезжал Виктор, который помогал скрашивать вечера и успокаивать бунтующее раз от раза либидо. Виктор постоянно был занят, но Юри не обижался, скорее, волновался. Пару раз Виктор приезжал порезанный, но не сильно, один раз с ним приехал Георгий, который тоже был помятый, но бодрый. Переговоры становились всё более кровавыми, но Виктор отмахивался и говорил, что бывало хуже. Юри прочувствовал на себе, каково это — состоять в отношениях с мафиози. Никакого драйва от притока адреналина он не чувствовал, никакого сравнения с тем разом, когда ему пришлось присутствовать на встрече с соотечественниками. Он всерьёз переживал, что когда-нибудь Виктор приедет к нему с пулевым ранением, что придётся, как в фильмах, сдерживать панику, пить водку, поить ею анестезии ради самого Виктора и трясущимися руками вытаскивать пулю. Одним словом, фантазия делала своё дело, из-за чего у Юри снова открылась тошнота и, прости господи, понос, а ещё болела спина и колени. Юри даже заставил, ну, как заставил… Георгий особо не сопротивлялся, того писать по-тихому время от времени, сообщать, всё ли там нормально, не пытается ли Виктор выглядеть героем? Виктор, вроде как, не знал об этой тайной переписке или делал вид, что не знал. Георгий же, кстати, побывав после того раза в квартире, увидев пупса и ёлку, прислал от себя к Юри курьеров, одного с небольшой живой елью в горшке, всей в бантиках, другого с атрибутами для куклы. Он почему-то подумал, что эта игра в папки-сыночки очень забавная и решил поучаствовать, опробоваться на роль потенциального дяди. А ель просто вкусно пахла. Юри поставил её на подоконник на кухню. Это были не единственные приобретения, ещё Юри обзавёлся солидной аптечкой и занимал будни тем, что смотрел обучающие видео, как накладывать шины, делать уколы, как вытаскивать пули из мяса и костей, как шить. Поскольку он видел ранения вживую, видео казались не такими страшными, да и деваться было некуда, Юри заставил себя терпеть и внимать. Окажись он в затруднительном положении в реальности, он должен мочь сделать что-то полезное, а не паниковать. Раз уж Виктор разрешил, Юри без зазрения совести позвонил Юре и пригласил их с Отабеком отмечать тридцать первое к себе. Юру даже уговаривать не надо было, хотя он собирался пригласить первым, но раз уж так сложилось, согласился. А ещё он не положил трубку, пока не рассказал все новости. Юри даже два раза чай успел попить. В общем, они с Отабеком как бы помирились. Искали взаимопонимание заново, благо, в отличие от самих Юри и Виктора, у них сей процесс происходил безболезненней — они ж люди простые, без заскоков (это Юра никак не мог перестать кошмарить Виктора, пока тот не слышит). Ещё он рассказал про работу в цветочном магазине, что вроде привык, да и не так это и сложно — букеты клепать. Правда, его «начальство» одного его пока не оставляло — не успело выработать доверие. Юре даже нравилось, он даже раскрыл в себе талант, по крайне мере, отличить безвкусицу от роскоши мог. Радовало его, что снова появились свои деньги. Юри, который как-то не задумывался, что находится на полном попечении Виктора и вообще тот ещё содержанец, устыдился. Юра его не осуждал, не завидовал. Ещё Юра поведал, что подумывает найти Госпоже кота, но только подумывает, ибо достойного пока никого нет, но они с Отабеком дали объявление. Закончили на выяснении того, кто что желает в подарок. Кстати, о подарках, Юри не забывал, что перед Новым Годом наступит не менее важный день, а именно, день рождения Виктора. Только вот, чтобы «вручить» подарок, Юри надо было предупредить Виктора заранее, желательно, чтобы тот не просто приехал, но ещё и не раненый. Это они обсудили сразу же в следующую их встречу. Когда Виктор приехал, то удивил Юри не меньше, чем тот его, сообщив, что собирается под предлогом подарка попробовать кое-что особенное, чего они ещё не пробовали — это должно быть приятно и интересно. Заинтригованный Виктор вручил Юри одну вещь, которую Юри вообще не надеялся когда-либо увидеть. — Мой паспорт? — Да, я подумал, что пусть будет у тебя. Мало ли… ты иностранец, подойдут к тебе ещё из правоохранительных органов, а ты без документов. Я-то всё решу, но быстрее будет, если ты просто покажешь им, что не на птичьих правах в Москве. Юри удивлённо хлопал глазами, глядя на паспорт так, будто бы видел его впервые. Виктор же, смотрел на него и будто бы чего-то ждал. Юри не мог понять, чего. Ну, он верил, что это его паспорт — зачем бы Виктору его обманывать? Заглядывать внутрь не стал, просто сверлил взглядом обложку, периодически поднимая глаза на молчащего Виктора. — Спасибо… — Юри хотел отвесить поклон, но, вспомнив, что не в Японии, просто склонил голову, — но, если ты вдруг так проверяешь, попробую я от тебя сбежать или нет, то… — однако, успев узнать Виктора и то, на что он способен, достаточно, Юри нахмурился, поджал губы и протянул вещь обратно, — я не собираюсь этого делать, можешь оставить у себя. Виктор, до того внимательно следивший за тем, как Юри поведёт себя, услышав его слова, поняв, что он не собирается паспорт открыть и проверить, что это точно его, фыркнул, развеселившись, сложил руки на груди, не собираясь ничего брать. — Он твой — вот пусть у тебя и лежит. А дальше аэропорта ты от меня вряд ли сбежишь, и то, если я позволю тебе и дам фору. Юри ничего не оставалось, кроме как улыбнуться, поблагодарить снова и спрятать паспорт в сумку. Жест Виктора был неожиданным, но однозначно приятным. От того, как Виктор проявлял доверие, Юри устыдился, как нехорошо он поступает, приглашая на праздник Джей-Джея. Сказать Виктору — всё испортить. Они этот фокус уже проходили. Отказать Джей-Джею… тоже плохо. В конечном итоге Юри пришёл к мысли, что это будет первый и последний раз, когда он врёт Виктору. Ну, не врёт, а недоговаривает. Виктор вряд ли будет тридцать первого числа здесь, Юра с Отабеком ему ничего не расскажут, Сынгыль, если он придёт, тоже вряд ли — вряд ли ему есть до этого дело. Новый Год пройдёт, а потом Юри что-нибудь придумает, чтобы больше никогда с Джей-Джеем не пересекаться. Ему не нужно общение, которое окончательно испортит его отношения. Кстати, о Сынгыле… Юри всё же набрался смелости ему позвонить. Это случилось за неделю до Нового Года, когда подарки всем были куплены, холодильник забит едой, а погода за окном выдала морозы в минус двадцать и завалила всё сугробами по колено. «Ну и чего ты такой настойчивый?», — Сынгыль ответил спустя четыре попытки до него достучаться, — «Привет». — Привет! — Юри ответил торопливо, хотя на самом деле никуда не торопился, просто он успел многое обдумать и теперь волновался, что может не успеть со своим звонком и поддержкой, и… и что-нибудь случится. — Только не сбрасывай звонок, ладно? — пока говорил, шёл от одного конца комнаты к другому. — Я хотел узнать, как у тебя дела, как себя чувствуешь. Виктор мне всё рассказал, я очень переживал, не мог не позвонить, прости, что не сделал этого раньше. Я понимаю, в какую сложную ситуацию ты попал, а поскольку вряд ли какие-то слова смогут тебя поддержать, вот и не знал, с чего начать разговор… В итоге всё равно начал его с этой темы, прости! Сынгыль молча слушал сбивчивую речь и только тяжело вздохнул, когда Юри снова перед ним извинился. Он и не собирался сбрасывать звонок, он, наверное, даже хотел бы, чтобы Юри ему позвонил, раз этого не сделала пропащая задница Микеле. Сам бы Сынгыль вряд ли решился, так что японец — молодец. Он уже полторы недели как вернулся в квартиру Пхичита, приходил в себя и собирал вещи, улететь домой пока не успел, но билет был у него на руках. Он улетает второго января. Вопреки переживаниям, что в этой проклятой квартире будет невозможно находиться, Сынгыль не испытывал ровным счётом никаких эмоций — он чувствовал себя слишком уставшим. «Всё со мной нормально, выписали, прописали кучу витаминов и антидепрессанты. Второго числа полечу домой. Хватит с меня России» — О, так тридцать первого ты ещё будешь здесь, — поскольку Юри уже на одних словах «поддержки» распалился, ему не трудно было перескочить на другую тему, — вторая причина моего звонка: хочу пригласить тебя отпраздновать Новый Год вместе. Ну, как отпраздновать… посидим, пообщаемся, будут ещё мои друзья, те два парня, вместе с которыми я жил, пока меня Виктор не нашёл, я рассказывал тебе о них. Возможно, будет ещё кое-кто, но пока не знаю точно… «А Никифоров что?» — Виктор? Виктор, скорее всего, будет занят… "…", — Сынгыль молчал. С одной стороны, ему хотелось поговорить с Юри, но не в компании каких-то левых людей. Вообще ему как-то не до веселья было, хотя антидепрессанты делали своё дело — Сынгыль чувствовал апатию, и его это более, чем устраивало. С другой стороны, он уже долбанных две недели ничего не делает, кроме как убивает время и хандрит. Раньше одиночество воспринималось как большое благо, сейчас же оно казалось проклятьем, и чёрт его знает, что служит этому причиной. Сынгылю просто-напросто уже трудно убегать от мыслей, возвращаться к ним и снова убегать. Он всё чаще думает о своей беременности и о том, как дальше с этим жить. Надо же ещё родителям рассказать. — «Я подумаю, скинь мне в смс адрес, чтобы я знал, куда приехать, если найдётся настроение». — Конечно! Но Юри не хотелось так быстро заканчивать разговор, он пытался разговорить Сынгыля, выяснить, чем тот занимается, а ещё они обсудили, у кого палата в больнице была лучше (Юри припомнил и свой случай); Юри вспомнил, как Сынгыль его навещал, из-за чего снова принялся извиняться, что не выяснил о том, что происходит, раньше; потом он расспрашивал о Корее (в гости не напрашивался). Сынгыль вполне охотно рассказывал о том, как проходят праздники там, а ещё о своей собаке и том, чем займётся, когда вернётся домой. О беременности Сынгыль даже не заикнулся — эта тема не для телефона. Они обсудили жуткий мороз за окном, какая зима бывает в разных городах Японии и Корее. В общем, их беседа была лёгкой и непринуждённой, Юри даже не заметил, как прошёл час, а Сынгыль попрощался лишь потому, что ему нужно было по графику есть и пить таблетки. И только когда Юри отключился, и его погнал в туалет спазм внизу живота, он вдруг понял, из-за чего встревожилось его подсознание в самом начале телефонного звонка. Нет, не общий нервяк, не боязнь обидеть Сынгыля неосторожным словом, а то, как он проболтался о приглашении праздновать «кое-кого ещё». Паранойя на фоне тирании Виктора преследовала Юри теперь всегда. Если приступ тошноты поначалу был фантомным, то стоило Юри испугаться, будто разговоры по телефону могут прослушиваться, его вывернуло по-настоящему. Дрожащей рукой держась за телефон, он сидел, прислонившись спиной к унитазу и ждал… ждал, что Виктор позвонит с угрозой выяснить, кем был этот «кое-кто», но столько ради уличения личности, сколько ради оценки степени тяжести проступка Юри, который соврал. Но прошло пять минут, десять, двадцать… Юри всё сидел, и его успело вывернуть ещё раз. Когда он, наконец, поднялся с пола и подошёл к раковине, чтобы умыться, телефон звякнул оповещением. Юри со страху дёрнулся и выронил его из рук. Телефон упал экраном вверх. На не успевшем погаснуть экране высвечивалось смс от неподалёку находящейся булочной, они сделали рассылку о новом поступлении лимитированной серии подарочного печенья. У Юри чуть сердце не остановилось. Он мельком глянул на своё бледное отражение и по-быстрому умылся. Новый год и всё. Юри объяснит Джей-Джею, почему они не могут дружить, а то ещё немного, и кое-кому понадобится успокоительное.