Milk Angel

Флешбек. Виктор несколько раз бывал в Канаде, в Ванкувере, правда, ни в один из них по работе — да и в этот раз тоже. Тогда он приезжал чисто отдохнуть, сейчас — решить личные проблемы. Соответственно, он увидел дом Жан-Жака впервые — куда более роскошный и большой, чем у него самого. С особняком Криспино, конечно, ни в какое сравнение не идёт, но неплохо для человека со статусом. Однако не восхищаться колоннами и фасадами Виктор приехал. У него было время, чтобы обо всём подумать. Он потратил на это целую ночь и перелёт. Он так и не зашёл перед отъездом к Юри. Когда он последний раз видел его… Юри был таким отрешённым — так выглядят сломанные люди, когда перестают — устают — бороться. Всё это время Юри боролся за их отношения, вкладывал в них своё понимание, терпение, заботу, любовь — он старался и до последнего не опускал руки. Он сильный мальчик — он не опустил их даже, когда Виктор в последний раз на него накричал, иначе он не стал бы звонить Пхичиту. Надо же, до чего додумался — позвонить Пхичиту. А тот — а тот настолько хороший друг, что в беде не бросит — обязательно придумает выход. Сам со своей жизнью не разобрался, а полезет спасать чужую — безрассудный и смелый дурак. Виктор, когда тот ему позвонил, первым делом после того, как выслушал тираду о том, что раз он не хочет в этом участвовать, пусть хоть не ведёт себя как мудак, спросил у Пхичита — а сам-то он не хочет перестать вести себя как мудак? Пхичит сказал, что переосмыслил кое-что насчёт своей жизни, пока лежал под капельницами, а его организм прочищали, признался, что чуть не сдох в этот раз, а уж как хреново ему было, когда приходилось не спать, терпеть действие препаратов, иначе, если заснёшь, можешь умереть — такие вот весёлые побочные. Он сказал, будто заново родился, и это был последний раз — он даже курить бросит. Виктор не очень-то ему верил — бывших наркоманов не бывает — однако, они же лучшие друзья, поэтому он его поддержал. Они оба дерьмовые люди и в моменты аффектов творили такое, за что их обоих и впрямь следовало пристрелить. Виктору хотелось, чтобы Пхичита больше не пришлось тащить на себе, вынося из притонов, откачивать, поэтому он рассказал ему о Сынгыле. Если Пхичит хочет отныне жить иначе, отказ от наркотиков — слишком мало. Пхичит не звучал удивлённо, скорее, был похож по тону голоса на побитую собаку — да он всегда и был по жизни побитой собакой. Он сказал, что пока лежал в больнице, думал о Сынгыле, думал о том, что с ним сделал, что в какой-то момент даже захотел выдрать иголки из рук — пусть бы лучше умер от боли, но потом понял, что это будет поступком слабого человека — а он сильный, он выбирался из дерьма, он и это переживёт. Если придётся, он будет ползать перед Сынгылем на коленях и молить простить его. И он это сделает не потому, что может в безумные поступки, а потому что может быть настойчивым и искренним. Пусть Сынгыль хоть плюёт в него, хоть пинает, хоть кипятком из чайника поливает — он будет терпеть и сносить как истинную заслугу своим поступкам. Да, между ними нет любви — Пхичит это признал, но она может быть, если, чёрт возьми, переступить через себя и стараться ради другого человека. Пусть пройдёт время, но Пхичит сказал, что докажет — Сынгыль сносил его дерьмовую сторону, неужели не снесёт самую лучшую? И наркотики — это не всё. Пхичит сказал, что готов перестать практиковать БДСМ, по крайней мере — никаких шлюх. Если Сынгыль захочет — то только с ним, и то — Пхичит сам будет осторожничать. В общем, у них обязательно дела как-нибудь наладятся. Что до самого Виктора… Пхичит не приставал к нему с чтением нотаций, даже по-дружески, нашёлся уже один, кто ткнул Виктора носом в его эгоизм. И сейчас Виктор стоял перед дверями его дома. Сначала звонок Жан-Жака, потом звонок Пхичита. Один ему отомстил, другой повлиял невербально, сказав, что будет меняться. Меняться — от Пхичита это прозвучало так легко, да и Виктор не сомневался, что и действия будут не менее лёгкими. Пхичит никогда особо не заморачивался, особенно по-молодости ему ничего не стоило свернуть горы ради других. Круто же изменилась его жизнь, раз ради Сынгыля ему пришлось чуть не умереть самому и не убить мальчика. Пхичит — человек, достойный восхищения. А чего тогда достоин он, Виктор? Ему казалось, что забота и контроль — лучшее, что он мог дать Юри. Разве это не прекрасно? Юри получил крышу над головой, деньги, заботу, внимание, способного решить все проблемы человека рядом. Казалось бы, у них в отношениях должна быть идиллия. Виктор искренне не понимал, что делал не так. Звонок Жан-Жака пришёлся ему как пощёчина. Будь это кто-то другой, Виктор, не задумываясь, убил бы его, но то, что с ним так поступил именно Леруа… иронично. Убить его — значит, доказать, что он, Виктор, и впрямь чудовище. Почему Виктора вообще стало волновать, что о нём подумают? Нет, не так… на мнение окружающих ему всё ещё плевать. Почему его вдруг стало волновать, каким он сам себя видит? Сколько он себя помнит — всегда был таким. Что плохого в том, чтобы быть человеком властным и жёстким? При его-то статусе — это необходимость. Не будешь сильным ты, найдётся кто-то другой. Однако, как оказалось, чтобы быть сильным, бороться за одну свою жизнь недостаточно. Виктор бы поспорил сам с собой в своих размышлениях — он-то ведь сделал всё правильно — защищал Юри, направлял его, обеспечивал ему комфортную жизнь, вёл себя как достойный самец, доказывал сам себе, что он может, а что в итоге… Юри предал его? Как именно Юри ответил ему на всю заботу и внимание — умолчал о знакомстве с Жан-Жаком, хотя Виктор настоятельно уверял, что между ними не может быть никаких тайн, тем более, таких, которые способны разрушить их отношения? Чья вина больше? Юри — который отчаянно пошёл наперекор судьбе или же Виктора — который… Виктор никак не хотел признавать, что проблема могла быть в нём — что во всём виноват его тотальный контроль, который должен был пойти Юри на пользу, но сработал в обратную сторону. Вся история могла бы откровенно попахивать сентиментальностью, если бы Виктор цинично не осознавал, что он не может убить Жан-Жака банально по политическим причинам. Слишком много мороки возникнет со смертью Жан-Жака Леруа, да и даже если бы — на это нет времени, а выстрелить ему в открытую в голову — не выход. Им остаётся один путь — разрешить проблему, поговорив. Для принципиального Виктора подобное «связывание рук», как вторая пощёчина. Как мужик он решить проблему не может, обязательно надо разговаривать! Если Жан-Жак возьмётся, будто священник, чихвостить его, как грешника, выбивая слова раскаяния — Виктор сломает ему нос (уж это он может сделать). Как коллега Виктор Жан-Жака не понимал — живёт в доме без единого человека охраны, хотя камеры висят. Явившись сюда, Виктор взял с собой пистолет, впрочем, он всегда его с собой носил, но поскольку, вряд ли в этот раз придётся им воспользоваться, даже проверять, заряжен ли, не стал. Помедитировав несколько минут возле двери, Виктор нажал на звонок. Спустя несколько секунд послышались шаги, а после — щелчок замка, дверь распахнулась, и на пороге явился Жан-Жак собственной персоной. — Рад тебя так скоро увидеть, — улыбаясь, Жан-Жак излучал радушие, но руку для пожатия протягивать не стал, лишь сделал шаг назад, распахнув дверь пошире, приглашая зайти. — Быстрее начнём — быстрее закончим, — выдохнув, Виктор прошёл внутрь, тут же коротко оглядывая, как обстановка. — Не переживай, в доме только ты, я и Юра, — закрыв дверь, Жан-Жак повернулся к Виктору спиной и пошёл в сторону кухни, — очень торопишься, может, хотя бы на чай останешься? — Плисецкий живой? — не отвечая на вопрос, Виктор просто пошёл следом за Жан-Жаком, снимая на ходу пальто, вешая его на крючок попавшейся под руку вешалки. — А как же, — усмехнувшись, Жан-Жак дошёл до кухни, и, как и полагается гостеприимному хозяину, полез за чашками — чайник уже был нагрет, — живой, только слегка потрёпанный. Физически, потому что кидался на меня — пришлось простыней связать, морально — потому что узнал, что его парня скорее всего убьют. Чёрт дёрнул этого Алтына тащиться в аэропорт. Я ждал только Юри. Виктор подошёл к столу и присел за него, сложив руки в замок, положив на столешницу. — После Белла у меня были и другие партнёры, почему именно Юри? — Потому что между Юри и другими есть существенная разница, — пожав плечами, Жан-Жак разлил по чашкам заварку, кипяток, поставил на стол, также поставил сахарницу и вазу с шоколадками, после чего сел напротив, — и дело не в том, что Юри беременный, ведь в случае с Беллом тебя подобный нюанс не остановил, а в том, что ты привязался к нему, Никифоров. Не знаю уж, любишь ты его или нет — это такой тонкий вопрос, а я не настолько психолог, чтобы ставить тебе диагноз, но на глубокую привязанность указывало слишком много фактов. Кольцо, кстати, то, что ты подарил Юри, красивое. Насколько я знаю, раньше ты никому таких роскошных подарков не делал. Жучки в телефоны ставил, контролировать — контролировал, но никогда так трепетно не заботился. Чему я удивился, так тому, что в квартире не было камер, — взяв свою чашку, Жан-Жак улыбнулся Виктору, делая глоток, — в конце концов, ты живой человек и мог недоглядеть. — Если бы Юри хоть как-то пострадал, я бы не посмотрел на то, что твоя смерть — тот ещё геморрой, — Виктор так и не притронулся к чашке, продолжая сверлить Жан-Жака взглядом. Жан-Жак рассмеялся, оставляя чашку, взял шоколадку, развернул её и положил в рот. — Да, это правда, хотя, если я слишком сильно ранил твои чувства, можешь попытаться, если не убить меня, то покалечить. Чай был достаточно горячим, хоть и слегка подстывшим, а Виктору жизненно необходимо было сделать хоть что-нибудь, поэтому, взяв чашку, он вылил её содержимое в лицо Жан-Жаку. Тот успел закрыть глаза, но это мало помогло, ибо обжигающий кожу чай заставил поморщиться. Жан-Жак сделал глубокий вдох и терпеливо стёр стекающие капли рукавом. — Что ж, так тоже неплохо, — усмехнувшись, Жан-Жак поднялся с места, намереваясь подойти к раковине и умыться, — ожоги будут напоминать мне о твоём визите ещё неделю. Стекло было довольно толстым — даже сильно разозлившись, Виктор не смог бы его раздавить, однако, изо всех сил ударив чашкой по столешнице, он её разбил, схватил первый попавшийся осколок, не обратив внимания на то, что тот впился в кожу, и, обойдя стол, стремительно бросился на Жан-Жака, который успел перехватить направленную в его лицо руку, но оказался вжат спиной во врезавшийся в копчик край стола. — Уже лучше, но медленно, — продолжая разыгрывать веселье, Жан-Жак держал Виктора за запястье, пока тот упрямо напирал, приблизив острый край ещё на сантиметр. Виктор так сильно сжал осколок, что ладонь закровоточила, и несколько капель упало Жан-Жаку на щёку, — пока что твоя рана хуже моей. Тогда Виктор замахнулся второй рукой и ударил Жан-Жака, не пожалев силы, как минимум разбив ему скулу, как максимум сломав нос, ибо хруст был слышен довольно отчётливо. Жан-Жак не увернулся, голова его мотнулась в сторону, а сам он завалился набок, но вовремя подставил ладонь, чтобы не упасть. Виктор порывисто опустил руку с осколком и выкинул его. Жан-Жак даже не пытался сопротивляться, когда, кинувшийся на него Виктор, схватил за воротник окровавленной рукой, повалил на пол, уселся сверху и принялся бить поочередно с обеих рук. Жан-Жак позволил Виктору нанести себе три удара, после чего взялся перехватывать его за руки, заехал локтем в скулу в ответ. Они продолжали молча бороться друг с другом, пыхтя от усердия, пока не начали ещё и перекатываться с бока на бок — Жан-Жак пытался Виктора с себя сбросить. Они оба едва помещались в узком проёме между кухонными шкафами и столом, а их драка больше походила на возню не поделивших горсть конфет детей. Жан-Жаку всё же удалось скинуть с себя Виктора, поменяться с ним местами и ударить в ответ уже более серьёзно — перестать только защищаться. Кулак прошёлся мимо, потому что Виктор отклонил голову, перехватив эту руку Жан-Жака у локтя, а второй вцепившись ему в шею, ощутимо сдавив пальцы. Жан-Жак только фыркнул, перехватив давящую ему шею руку у запястья. — Полегчало? — усмехнувшись, Жан-Жак шмыгнул носом, морщась от лёгкого дискомфорта в переносице. — Я забираю Плисецкого и ухожу, — смерив Жан-Жака нечитаемым взглядом, Виктор сдавил сильнее пальцы, а после секундной заминки, разжал их, отмахиваясь сначала от чужой руки, а потом и вовсе отпихивая Жан-Жака с себя. Виктору не составило труда подняться, потому что Жан-Жак даже не пытался его остановить, оставаясь ещё какое-то время сидеть на полу и тереть пострадавшую шею пальцами. Несколько секунд Жан-Жак молча наблюдал за Виктором, а потом изумлённо хмыкнул, не сдержался, рассмеялся. — А дальше что? Виктор, собираясь покинуть кухню, остановился, развернулся, бросая на Жан-Жака нечитаемый взгляд. Тот собрался с силами и поднялся, неспешно обходя стол, останавливаясь и приваливаясь к краю бёдрами, складывая руки на груди. — Ну, заберёшь ты Юру, уйдёшь, а дальше, что, Никифоров? Думаешь, спасти Юру — достаточно, чтобы оправдаться за свой эгоизм перед Юри? Хотя для тебя и это много, — Жан-Жак усмехнулся, бросая на Виктора взгляд жалости, — ты ведь даже не считаешь себя виноватым, в твоих глазах Юри предатель и изменник. А ведь между мной и ним не было ничего, кроме дружеского общения. Знаешь, в чём твоя проблема? Ты привязываешься к людям, как к вещам, забывая, что они умеют думать и чувствовать. Чего далеко ходить, взять, например, Георгия Поповича — парень ради тебя готов жизнью пожертвовать, а ты воспринимаешь его преданность тебе, как должное. Знаешь, потребность мстить тебе по-настоящему отпала, когда я понял, что ты уничтожишь свою жизнь своими же руками. Женить на себе Юри тайно и без согласия самого Юри — потрясающе. Ты настолько не уверен в себе или же, наоборот, слишком самоуверен, чтобы поступать так? Тебе куда проще решать проблемы кардинальными методами. Как ты относишься к работе, так и к личной жизни. Хотя Юри не первый, кто страдает из-за твоего эгоизма — первые были родители, но и не последний — к детям ты будешь относится так же. Конечно, если с таким отношением они вообще у тебя будут. Удивительно, как у Юри всё ещё не случился выкидыш. — И это мне говорит тот, кто своими собственными руками подложил любимого человека под другого? — Виктор смерил Жан-Жак холодным взглядом. — Что в тот раз, что в этот ты пытаешься добраться до меня, используя других. С тем, как я живу, не было ничего удивительного, что Юри станет мишенью, поэтому я использовал такие жесткие методы, чтобы отгородить его от любого возможного покушения. Ничего бы не случилось, если бы Юри просто слушался меня, если бы он рассказал о том, что познакомился с тобой. Но он поступил своевольно, промолчал, решил, что достаточно умный и взрослый для того, чтобы решить проблему самостоятельно, поэтому теперь, когда он допустил ошибку, приведшую к таким последствиям, я имею право злиться на него. Тебе не кажется ироничным, что эти омеги — ужасно непослушные создания? Белл ведь тоже тебя не послушал, когда ты признал, что дело дрянь, и я могу раскусить его затею облапошить меня? Ты ничем не лучше меня. Каждый из нас по-своему пытался защитить то, что ему дорого. — Вот только я простил Белла после того, что он сделал, — улыбка вышла надтреснутой, но Жан-Жак всё равно сдержал лицо, морщась из-за того, что синяки, оставленные Виктором начинали ныть, — а ты… — Мы будем спорить о том, кто из нас больший мудак или что? — Виктор резко прервал речь Жан-Жака, раздражённо смахивая капли крови, успевшие скопиться в сжатом кулаке. — Если ты затеял всю эту беседу ради того, чтобы доказать мне, где я был не прав, то не утруждайся — я не собираюсь отрицать того, что поступал с Юри жёстко. Однако поскольку понятия о жестокости у нас разные, ты никак не возьмёшь в толк, что я не хотел ничего, кроме как уберечь Юри. — Ты малость перегнул палку, — хмыкнув, Жан-Жак отступил от стола, сделал несколько шагов навстречу Виктору, за шаг до непосредственной близости отступая в сторону, собираясь обойти его, однако его остановила рука Виктора, перехватившая выше локтя и стиснувшая пальцы. — Никифоров, знаешь ли, есть тонкая грань между: «я тебя защищаю» и «я имею над тобой власть». Одна из причин, почему с Беллом у тебя не сложились отношения — он сопротивлялся твоей тирании, а Юри тебе просто сдался. Он милый мальчик, но мне его немного жаль — настолько сильно любить тебя, что безоговорочно подчиняться. Ты упивался своей властью над ним, а когда он предпринял попытку подать голос — ты уничтожил его, как личность. На самом деле, я вас обоих не понимаю: один тиран, а второй слабоум… Но не успел Жан-Жак договорить, как Виктор рывком впечатал его в косяк двери, приблизился и резко ударил под дых. Жан-Жак громко харкнул и согнулся, обнимая себя поперёк торса рукой, кашляя и судорожно хватая ртом воздух. Виктора тряхнуло от испытываемой злости, но он воздержался от повторного удара, сжимая руки в кулаки. — Может, я и тиран. Считай меня, кем хочешь, только лучше быть тираном, который запирает дома, который душит своей заботой и контролем, который ругается и отчитывает, чем трусом, который не смог выйти со своим врагом один на один, который не смог удержать омегу рядом с собой, позволив ему ложиться под другого и рисковать жизнью. Я буду защищать Юри и принимать за него решения, если так будет правильно для его блага и губительно для наших отношений. И вот кое-что ещё, я бью тебя не потому, что я слабак, который не может совладать со своей агрессией, а потому что я не позволю никому оскорблять моего омегу. Ещё раз назовёшь Юри слабоумным, я тебя таким сделаю, и для этого мне понадобится всего лишь один раз тебя ударить. Сплюнув прямо на пол, отдышавшись, Жан-Жак выпрямился и повёл плечами, разгоняя скрутившуюся узлом боль в груди. — Давай уже определимся, кого именно мы обсуждаем — тебя или меня. Ты не знаешь о том, какие связывали меня и Белла отношения. Не все омеги такие покладистые, как Юри, некоторые считают себя вполне самостоятельными, чтобы творить, что душе заблагорассудиться. Как будто я не пытался удержать Белла от опрометчивых поступков, но он был слишком… неуправляем… — Жан-Жак горько улыбнулся, потирая ладонью место удара. — Ах вот в чём дело, — усмехнувшись, Виктор разжал кулаки, — в зависти. —Но несмотря на приподнятые уголки губ, выражение лица Виктора скорее отражало отвращение, перемешанное с жалостью, нежели веселье. — Дело было не только во мне, когда ты отказывался по-настоящему мстить — ты увидел, как Юри ценит наши отношения, не поддаётся, сопротивляется, поэтому изменил планы, — говоря всё это Жан-Жаку, Виктор делал неожиданные выводы и для себя, отчего усмешка стекла с его губ, вернув выражение болезненной злости, — тебе стало обидно, что Юри, идя против моих правил, оставался мне верен, в то время, как Белл и изменял тебе, и творил, что хотел. Он был чертовски безрассуден и всегда ходил по лезвию ножа — так что ещё долго продержался, а ведь я мог убить его намного раньше. Если хочешь знать, завистливый ты говнюк и трус, Белл мне иногда рассказывал о том, что парень, который в него влюблён, вообще не мужчина — бегает за ним хвостом, за всё прощает, чуть ли в ногах не ползает, исполняет каждую прихоть и выглядит настолько жалко, что бросить его — как щенка пнуть. Думаю, он имел в виду тебя. Пришла очередь Жан-Жака отвечать Виктору, что он и сделал, рывком поддавшись к нему, схватив за воротник, вжав в противоположный косяк и ударив с головы. Поскольку Виктору вновь посчастливилось отклонить голову, пусть и не сильно это помогло избежать повреждений, он принял удар и зашипел от невероятно неприятного ощущения и звона в ушах, плюс он ударился затылком, из-за чего ощущения стали вдвойне неприятными. Чисто инстинктивно Виктор вскинул руку, останавливая второй удар, упираясь ладонью Жан-Жаку в лоб, пальцами сдавливая напирающий череп. Однако барабанные перепонки это не спасло. — Что за отвратительная ложь, Никифоров?! Белл бы никогда такого не сказал! Он был очаровательным невинным мальчиком, который нуждался в моей заботе и любви! И ему нравилась моя забота, которая была нормальной и человечной! Я бы никогда не позволил себе карать человека за то, что он просто заговорил с незнакомцем на улице и запирать его в спальне, угрожая никогда оттуда не выпустить! Виктор всё время, что Жан-Жак говорил, оставлял лицо сморщенным, ибо его до зубного скрежета раздражали звуки — голова нещадно гудела. Однако он по-прежнему сдерживал Жан-Жака и не мог дать себе слабину. Когда тот закончил говорить, Виктор оттолкнул его, впечатав спиной в косяк. — Твой Белл был той ещё сукой, умело манипулирующей ради выгоды. — Заткнись! Виктор фыркнул, когда Жан-Жак бросился на него. В этот раз он просто оттолкнул его, не став ни сдерживать, ни бить. Жан-Жак завалился на задницу на пол, попытался тут же встать, но Виктор надавил ему на голову, усадив обратно, взял за волосы, сжал, наклонился, чтобы лучше видеть его глаза. — Мне плевать, кому из нас он больше врал. Хочешь продолжать идеализировать его — дело твоё. Хочешь мстить, считая, что я убил его, потому что подонок и сволочь — мсти лично мне. Ты хотел мне сделать больно через Юри — ты этого добился. Ты ничем не лучше меня. Ты осуждаешь мои методы, говоря, что я жестокий, в таком случае, какого хрена твоя мягкость не сработала, какого хрена Белл считал тебя жалким подкаблучником? Ты не смог защитить своего омегу, потому что вовремя не проявил твёрдость. — А ты как будто сможешь проявить к Юри мягкость, — зло выплюнув, Жан-Жак перехватил руку Виктора и, не поморщившись, силой расцепил его пальцы, отталкивая от себя руку. — Я не проявлял к Беллу твёрдость, потому что ждал, что он изменится, что ответит мне взаимной добротой и любовью. В ваших с Юри отношениях измениться нужно тебе. Сможешь ты это сделать, а, Никифоров? Гордость твоя от этого не пострадает? Виктор некоторое время молча смотрел на Жан-Жака, после чего, так и не решившись его ударить, однако, сжав-разжав кулаки, выпрямился, отвернулся, прикрыл глаза, сделал вдох-выдох и, принюхавшись, направился искать Юру. — Не пострадает, потому что я не буду проявлять мягкость, как ты, унижаясь, — бросая напоследок, Виктор так и не обернулся, поднимаясь на второй этаж дома. Жан-Жак посмотрел на Виктора жгучим взглядом, хотел что-то ответить, но промолчал, прикусив губу. Он остался сидеть на полу, не стал препятствовать возвращению Юры домой. Этот мальчишка был ему и не нужен уже, наоборот, его присутствие скорее тяготило, чем доставляло удовольствие. Только когда Виктор скрылся в коридоре второго этажа, Жан-Жак всё же поднялся, стряхнул с джинсов пыль, потрогал своё лицо и, подумывая над тем, что ему сначала сделать — выпить или обработать синяки, отправился в ванную комнату за аптечкой. Что ж, видимо, на этом их с Виктором дискуссия окончена. Жан-Жак хотел ткнуть Виктора носом в его эгоизм, а в итоге сам вынужден смаковать неприятный осадок слов на языке. Ну… это было справедливо. Жан-Жака всё ещё потряхивало. Слова Виктора о Белле… у Жан-Жака непроизвольно сжимались кулаки, но он упорно разжимал их, давя судорожные выдохи сквозь зубы. Добравшись до ванной, он уселся на край ванны, упёр ладони в колени и выдохнул, прикрыв глаза. Никифоров, конечно, здорово его приложил — не только физически. Наверное, при любом раскладе они не смогли бы просто поговорить и разойтись, удивительно, что всё же не достали пистолеты. Вот это была бы бойня в стиле Никифорова — как он любит — по-мужски. Перестреляли бы друг друга, разобрались. Выход один на один. Только кроме двух трупов и ещё более напуганного Юры это ничего бы не дало. Они оба сдохли бы, но так ничего и не поняли бы. Вдобавок ко всему, Юри остался бы вдовцом, да ещё и с ребёнком на руках — зато богатый. Уж о деньгах Никифоров позаботился, Юри, пребывая в официальном браке, имел право на всё имущество. Зажил бы, как нормальный человек — без нервов и прошлого, стал бы трахаться с Георгием, и всё у него было бы прекрасно. Жан-Жак настолько реалистично представил эту картину, что и впрямь захотел взять пистолет и пристрелить Виктора. Правда, стоило тогда подумать, что делать с Юрой… ну, а на нём и впрямь можно было бы жениться самому — только придётся убить уйму времени на перевоспитание. Мысли казались настолько безумными, что Жан-Жак рассмеялся. Чёрт. Но у него нет повода винить во всём случившемся себя, в конце концов, он не просил Отабека Алтына лететь вместе с Юри и он не просил Виктора Никифорова мучить Юри. Какой же Никифоров пафосный! Чёрта с два он изменится. Он упёртый козёл — его даже тот свет не изменит. Никифоров не только козёл, но и… Жан-Жак очень хотел бы придумать ему определение позабористей, но в голове так и крутилось: «это было справедливо». На эмоциях Жан-Жак от души треснул кулаком по находящейся рядом раковине и не поморщился, более того, кафель треснул, раскрошившись на пол. Белла уже не вернёшь, а терзать себя воспоминаниями о нём… и всё же, как бы Жан-Жак не хотел, он не мог выкинуть из головы слова Никифорова. Сказал ли тот правду? Был ли у него смысл врать? Белл не был ангелом, просто Жан-Жак хотел его видеть таким — маленьким невинным мальчиком, которого надо защищать, любить и беречь от всего мира. Он это и делал, чёрт, он же даже был против в тот раз, чтобы Белл лез не в своё дело, но разве этого своенравного омегу можно было остановить? Что он говорил: я смогу, я справлюсь, я сделаю это ради тебя. И он был так искренен, а Жан-Жак ничего не мог сделать… стоило ему поднажать, как Белл хмурил брови и укоризненно смотрел: ты не веришь мне? Никифоров может идти нахрен со своей «твёрдостью». «Если бы ты был твёрже»! Да, конечно, если бы он был твёрже, они не провели бы с Беллом столько часов любви и нежности! Жан-Жак никогда не хотел ни на кого давить, почему этот мальчишка его не послушал и поступил, рассчитывая, что сможет обмануть Русского Медведя? Никифоров настолько сам себе на уме, что даже Юри не смог ничего сделать, хотя пытался. Слабоумие и отвага. Хотя не стоит быть таким суровым в оценке мальчика — глупые влюблённые омеги такие безрассудные, прямо как дети. Вот что с ними делать? Сползая на пол, прижимаясь спиной к холодному кафелю ванны, Жан-Жак судорожно выдохнул, забираясь пальцами в волосы, сжимая их, оттягивая. Никифоров не имел права осуждать его относительно Белла! Не имел, не имел! Лично он сделал для мальчишки всё, тот сам виноват, что полез на рожон, что переоценил свои силы! И только полезли эти недостойные мысли, как Жан-Жак жалобно заскулил, откинул голову назад и стукнулся затылком, чтобы почувствовать, чтобы отрезвить себя. Кто бы ему ещё пощечину дал. Нет, он не имеет права так думать о Белле. Белл он… да что Никифоров может о нём знать? Жан-Жак знал этого мальчишку всю жизнь, они были близки, прежде чем стать любовниками, они очень хорошо дружили… Белл никогда бы не сказал, что Жан-Жак был для него скулящим у ног щенком — это ложь, чтобы сбить с толку Никифорова. Тот запомнил эти слова и, стоило подвернуться моменту, использовал их, чтобы отомстить. Мало того, что он отнял жизнь Белла, так теперь порочит его память… У Жан-Жака всерьёз зачесались руки пойти и выстрелить в Никифорова. Отрезать ему его поганый язык. Или лучше член. Никифоров считает себя крутым мужиком, интересно будет посмотреть на него без мужского достоинства. Но если он это сделает… он, конечно, морально уничтожит Никифорова, но больнее он сделает Юри. Бедный мальчик… что-то во всей этой истории слишком много бедных мальчиков… Жан-Жак ведь не такое чудовище, чтобы заставлять страдать омег? Он даже Юре ничего плохого не сделал, так, связал его… ну, а то, что подставил его парня… так он не специально же… Всё это было слишком. Жан-Жак даже не заметил, когда по его щекам потекли слёзы. Он взрослый мужик, он не должен плакать — поэтому он яростно потёр щёки, убрав с них всю влагу. Надо было успокоиться и взять себя в руки. Наверняка Никифоров уже забрал Юру и ушёл с ним. Хорошо, если так. Не хотелось больше пересекаться. Однако один вопрос по-прежнему оставался не разрешённым: что дальше? Иронично, что совсем недавно Жан-Жак задавал его Виктору, а теперь задаёт сам себе. Что дальше… что дальше… дальше надо как-то жить. Прошлое он уже отпустил, в настоящем, чтобы за что-то такое цепляться — нет ничего, так что остаётся только смотреть в будущее. А там, кто знает, может, судьба ещё подкинет шанс потягаться с Виктором Никифоровом. Нельзя превращаться в тряпку. Жан-Жак сделал глубокий вдох-выдох, поднялся с пола, взглянул на себя в зеркало, улыбнулся — красавчик. Умывшись и приведя себя в чувства, он решил забить на аптечку, в конце концов, не умирает и кровью не истекает — переживёт. Когда он вышел из ванной, в доме было тихо, даже шагов не было слышно, что говорило о том, что гости, скорее всего, ушли. Конечно, у Жан-Жака промелькнула мысль, что Никифоров где-нибудь за углом поджидает его, чтобы выстрелить, но он отмёл её — для Никифорова слишком низко убивать врага исподтишка. Постояв немного в коридоре, Жан-Жак спустился вниз, прошёл на кухню, осмотрел там всё, повернулся к окну, выглянул в него. Зима снаружи — зима в душе. Чтобы как-то согреть это дело, пришлось лезть, доставать бутылку припрятанного на чёрный день рома — он хранился для особых случаев. Облюбовав пол между столом и ящиками, Жан-Жак постарался сесть так, чтобы не испачкаться кровью Виктора. Прямо как коты уличные поцапались. Вспоминать это было смешно. Жан-Жак сидел в полном одиночестве, пил и думал о том, что на какое-то время о Викторе Никифорове лучше забыть. Когда-нибудь они ещё пересекутся по вопросам бизнеса, но явно не в ближайшем будущем. Будет время и возможность переварить всё, что успело случиться за последние дни. Кстати, невольно начиная думать об этом прямо сейчас, Жан-Жак неожиданно для себя фыркнул и усмехнулся: — Ты лишил меня счастливого будущего, Никифоров — будь готов принять по карме ответочку. Нет, Жан-Жак не воспылал внезапным желанием идти и что-то делать, он твёрдо решил отойти в сторону и предоставить всё времени — Никифоров может говорить что угодно, но то, что его поступки скажутся на потомстве — тут к гадалке не ходи. Даже если он изменится ради Юри — это будет лишь поверхностно, натура останется всё той же скотской. Неудивительно, если и дети у него родятся такие же — самовлюблённые засранцы. Жан-Жаку искренне жаль Юри — Белл кончил смертью, а ему мучиться всю жизнь. Конец флешбека.