Оживи меня и не дай сгореть

Не доверяй глазам, и не смотри на стены: Они не на твоей теперь уж стороне. Схватила ты, девчушка, вдруг проблему, Так не рассказывай! Крой только всё в себе!

      Оливия Аброхолос Элефанта, - звучное имечко, не согласитесь? Оно длинное, протяжное, а когда его произносишь, то оно приятно отпечатывается на языке. Многие бы позавидовали такому имени, оно было прекрасно. В нём словно соединялась музыка и поэзия, аристократия и простота. Да и сама обладательница такого волшебного имени была как будто бы самой настоящей леди, которая сошла со страниц школьных учебников по истории.       Нет, вы только представьте её. Закройте глаза и вспомните все те мозаики, которые вам напечатали на страницах книги. Или же взгляните на какую-нибудь картину с дамой художника эпохи Возрождения. У Оливии были благородные черты лица, приятного цвета зелёной травы глаза и нежные, струящиеся, рыжие, с нечётким отливом бронзы волосы. Она была красива. Хотя, понятие красоты для каждого своё. Ведь все видели её в разных вещах.       Хью Апистон видел, к примеру, красоту в пчёлах, которые всегда жили в его желудке. Он иногда рассказывал, как его внутренние жители весело щекотались, и именно из-за этого, а не из-за того, что он до поздней ночи гонял мяч с Миллардом, он проспал завтрак. У Милларда же, к сожалению, такой же отговорки не нашлось. Гораций Сомнассон видел прекрасное в одежде разного покроя и разной модели, - это была его внутренняя страсть, которую он, не стесняясь чьего-либо осуждения или косого взгляда со стороны, не скрывал. Даже у Еноха были свои представления об идеале красоты. Только об этом он никогда ни с кем не делился. Может быть, его бы засмеял высокомерный Гораций, который частенько любил поиздеваться над одним из старших ребят в детском доме. Аброхолос же всегда думала, что он не делится своими мыслями на эту тему из-за того, что его глодают сомнения и постоянная мысль, что никто просто его не поймёт. Она жалела его даже не смотря на то, что он никогда её не жалел.       Ей не нужна была его жалость. Ей нужен был только его взгляд, полный нейтральности, - такой взор она видела, к сожалению, не часто. Он был либо полон ожесточённого азарта от жестоких боёв, либо кипел ревностью к кому-либо, даже не важна причина, почему он ревнует. Он всегда делал это так, что все обращали на него из-за этого внимание, подкалывали и заставляли наполниться кровью глаза. Оливии же было крайне неприятно, что тот, кем она всем своим крохотным сердцем дорожит и трепетно хранит каждую с ним встречу, пусть даже самую короткую и незначительную, становится предметом массового унижения.

***

      Элефанта вышла из комнаты Еноха и спустилась по лестнице на первый этаж, чтобы нагреть чайник. Всё же, О'Коннор иногда бывает невыносим со своим чрезмерным высокомерием, холодностью и гордостью, что Оливии становится просто не по себе, хотя за столько лет она уже должна была привыкнуть ко всем его чертам характера.       К скрипучим половицам и к «картонным» стенам она привыкла быстрее, чем к самому О'Коннору. В этом доме ей был знаком каждый скрытый от чужих глаз уголок и каждая паутинка, словно переплетённые ветви покрытых инеем деревьев. Аброхолос, в то время, когда Енох не проводил свои опыты, или же просто — не звал её с собой, любила в тишине ходить по дому и проводить своими ладонями, навечно заключёнными в резиновые тёмно-коричневые перчатки, по стенам, рассматривать уже знакомые ей, даже слегка поднадоевшие картины, хаотично развешанные по стенам. Это успокаивало и заставляло её думать о чём-либо совсем неважном, о том, что нужно только для неё.       На кухне в полном одиночестве сидел Виктор Брантли. Солнце, светившее из окна, как будто гладило паренька по его рыжей голове. Это заставило Оливию улыбнуться. Она тихо поприветствовала его и, аккуратно сняв перчатки и положив их на стол, принялась кипятить воду в медном чайнике.       - Ты чай будешь? - Оливия взглянула на Виктора, ожидая его ответа. Он же, улыбнувшись, кивнул. Но что-то было совсем не так, - так по крайней мере показалось Элефанте.       Чайник засвистел, и рыжая убрала свои руки с покрытия посуды. Она, надев перчатки, достала чашки и налила воды, разбавив её тёмно-коричневой заваркой. Она поглотила и окрасила воду, словно какой-то художник обмакнул кисточку с акварельной краской в стакан с жидкостью. Оливия подала Виктору чай и села напротив него.       - Енох опять решил работать самостоятельно, Оливия? - спросил девушку Брантли, сделав первый глоток из чашки.       - Не опять, Виктор, - поправила его рыжая, поставив свою чашку на стол и нервно сглотнув. Ей казалось, будто бы она сейчас на каком-то допросе, но виду она не показывала. Всё-таки, это же Виктор Брантли — а он любит быть в курсе всех событий. К тому же, он — её хороший друг. Ему можно было доверять. Надеюсь, ему казалось точно также насчёт Оливии, - Он снова работает в одиночестве.       - Больша-ая разница! - сделал жест руками силач и почесал свою переносицу. Это почему-то заставило Аброхолос издать тихий смешок. Может быть, он и впрямь выглядел немножко глуповато? Рыжие всегда бывают такими смешными? - Я думаю, что он тебя просто избегает.       - Спасибо за догадку, капитан «очевидность», - вздохнула девушка и сложила руки на своей груди. Она уставилась на парок, что неспеша поднимался из её чашки и растворялся в воздухе, словно в небытие. Это наталкивало на какие-то печальные, грустные мысли.       - Эй, - приподнял брови Виктор и подсел поближе к Элефанте, положив свою тяжёлую, мозолистую руку ей на плечо, - Ну ты чего, Оливия? Я не хотел тебя никак обидеть, - он приподнял своим указательным пальцем подбородок девушки, чтобы она смотрела ему прямо в глаза. Он был очень, очень хорошим другом.       - Меня может обидеть кто угодно, - уголки её бледно-розовых губ слегка приподнялись, а в глазах засветился огонёк, - но только не ты, Виктор Брантли, - она сказала это полушёпотом, чтобы никто не слышал, сама даже не зная, почему. Наверное, это был слишком личный разговор о своих чувствах, о которых никто не должен больше знать. Это, как говорила Оливия Виктору, - «Должно остаться между нами до самой могилы», - Мне иногда бывает невыносимо тяжело, но ты, как и сегодня, оказываешься в нужном месте в нужное время. Спасибо, - это слово было произнесено ещё тише, хотя она говорила этот знак вежливости ежедневно по нескольку раз. - Ты всегда будешь рядом, что бы не случилось. Ведь так?       - Естественно, как и то, что светит солнце, - ответил ей парень, поправив свои рыжие волосы. С улицы послышался весёлый голос Бронвин, которая звала своего брата. - Мне пора, - в его глазах читалась нотка грусти. Её Оливия, как назло, пропустила.       - Увидимся вечером, на перезапуске петли?       - Вечером. Да.       Оливия взмахнула своей нежной, тоненькой ручонкой несколько раз, показывая, что она с ним ненадолго прощается. Виктор улыбнулся в последний раз и скрылся за дверным косяком. Он стал ей кем-то вроде человека, который был в курсе всех событий — что любит Бронвин, какие идеи возникли сегодня у мрачного, необщительного Еноха, о чём будет сегодняшний фильм Горация, о чём так тревожится Оливия. Виктор был словно «универсальным», незаменимым никем человеком, полным жизнелюбия и весёлости. Кто же знал, что то, что часто говорила Оливия Виктору, желая сохранить свой секрет, станет одной из случайных предсказаний: её секрет он сохранил до самой могилы. Как и было ему положено изначально.

***

      - Мисс Перегрин? Что-то случилось? - дети, ожидавшие завтрака в столовой, растерянно переглянулись и взглянули на Алму. Она была явно чем-то обеспокоена и желала что-либо рассказать своим воспитанникам, но что-то мешало ей это сделать.       - Мисс Перегрин, - повторила её имя Бронвин, улыбаясь. Птица взглянула на малышку и опустила свои чёрные брови. - А где же Виктор?       - Виктора сегодня не будет, Бронвин, - прикусив губу, сказала женщина. Она поправила свою причёску.       Кто знал, что так тяжело говорить детям о том, что тот, кого они так долго знали, бесследно пропал, исчез? Прошлой ночью Виктор Брантли намеренно покинул эту петлю. Для него, в отличие от других детей, где-то там, давным давно, наступило четвёртое сентября тысяча девятьсот сорок третьего года.