punishment and judgement.

Человек не перестанет быть собой никогда. Лиам изначально был диким животным с сигаретой в зубах, убивающей его изнутри. Ничто не могло отменить того факта, что парень не поменялся по отношению к другим мусульманам в его школе, черным парням на его улице или тем двум геям, которые думали, что незаметно поцеловались перед Пейном и Митчем. Скины разбили им лица о тяжёлые ботинки, стряхнув пепел на них, покрытых собственной кровью. Он понимал, что на месте этих людей мог бы быть Малик и сам Лиам, но это его не остановило. В этом мире никто не должен знать об их уродливых отношениях, как парень их называл в своей голове. Рядом с ним скин мог расслабиться, перестать ждать какой-то драки и осуждающих взглядов, непринимающих его методы толерантных людей. Его тошнило от таких: вечное притворство и ненастоящая любовь к миру не делали общество святым. Зейн знал это на себе, когда слышал красивые слова о всеобщей поддержке в кабинете директора, а потом видел косые взгляды одноклассников и лица, искаженные дебильной улыбкой. Только Пейн тогда высказал своё настоящее мнение насчёт их присутствия в учебном заведении. Все они старались держаться подальше и от Лиама с его головорезами, и от Зейна в компании мусульман: общество не любило подвергать себя опасности​, даже мимолётной и исходящей от собственных мыслей. Только по вечерам, которые они проводили вдвоем, скрывшись ото всех в доме Пейна, или в сарае на заднем дворе. Зейн любит смотреть на него, когда тот курит, выдыхая дым в его сторону, а через несколько минут молчания приближается и целует, абсолютно грязно и развратно, позволяя своим рукам делать, что угодно, сжимать любой участок кожи. Малик бесстыдно стонал, поглаживая толстый член скина, прося о большем. Все эти прелюдия завершались горячим сексом на старом диване, они могли даже не полностью раздеваться. Казалось, что в мире только​ Пейн и Малик, смотрящие боевики и дерущиеся в шутку, иногда переходя на реальную драку. Это было в папке «супер секретно» в слишком ограниченном доступе. Внутри Зейна что-то таяло, и он больше не чувствовал жуткого холода, исходящего от Лиама рядом с ним. Пакистанец подметил себе, что у него красивый смех и то, что в компании своей банды скинхед не улыбается вовсе. Мать Пейна дала своему сыну фотоаппарат с пятью кадрами в его распоряжение. Он потратил их на два снимка: запечатлел Зейна с кассетами в руках, и последний сфотографировал Лиама, сидящего на подоконнике с сигаретой и пивом в руке, на его плечах была черная куртка с красной полосой на рукаве и погонами. Фото с Зейном парень оставил себе, спрятав настолько хорошо, что боялся сам не найти, а второе отдал мусульманину с обещанием, что тот ее спрячет также хорошо. Никто никогда не должен узнать о таком грязном, даже порочном, проявлении чувств чёрствого скинхеда по отношению к иммигранту из Пакистана.

***

На дворе было сыро, но холодом веяло слабо, только лёгкое дуновение ветра, заставляющее поежиться и спрятаться поглубже в куртку. Открытая часть столовой была наполнена учениками разных классов и слоев: от ботаников с хором до хулиганов и скинхедов. Все общались и пространство пропитывалось оживлёнными разговорами друзей и знакомых. Лиам сидел на столе, поставив грязные ноги прямо на пластиковый стул серого цвета с металлическими ножками, и разговаривал с Митчем и Мервином, обсуждая какую-то шалаву из их общины. Народу приходило все больше, ведь перемена сейчас довольно долгая, а учителя редко осматривают эту территорию, ведь у них самих есть дела с собой. Мимо их столика уже прошли Зейн и его друзья, помогая девушкам в закрытом одеянии донести учебники. Пейн сделал вид, что вовсе их не знает, продолжая слушать развратную сплетню о том, как Нэлли Янг выебали в «три смыка». Неожиданно, к ним подошёл Лорак с своими собственным шестерками, взгляд которого Лиам так старательно игнорировал, рассматривая шнуровку на высоком ботинке, резко переходящем в штаны в клетку. Его карие глаза посмотрели прямо в серые и пустые Урагана, ощущая ярость от одного импульса. — Я смотрю, ты размяк, Пейн, да? Мимо тебя проходят те, чьи лица ты превращал в кровавые месива до этого, а ты сидишь тут, на жопе ровно, даже не обращая на них внимания, — выплюнул ему напрямик Лорак, зажигая сигарету, лежащую за ухом, а на лицо парня попали его слюни, которые он незаметно стёр. — Что, прости? Ты сейчас меня слабаком назвал, или мне послышалось? — Лиам встал со стола, расправляя плечи и вытягиваясь. — Просто констатация факта того, что ты не трогаешь только их. Влюбился, или как? Может, снимешь куртку с нашей эмблемой и пойдешь молиться в Мечеть? Или что они, блять, там делают. Наверное, тебе кто-то там жутко нравится, раз ты даже Малика не трогаешь, которого избивал несколько дней подряд просто за то, что он есть в этом мире. Злость переполняла Пейна, выливалась из краев, забрызгивая все около него, окисляя отдыхающую природу. Впервые ему говорят, что он слабак, потому что не бьёт лица всем, кто не так моргнул, как делает это Ураган. Скин расправил плечи, и, сжимая кулаки, прошипел, как самая настоящая​ и ядовитая змея: — Смотри, блять, в оба глаза, Лорак. Огромными шагами он подошёл к столику мусульман, видя, как их лица побелели. Лиам взглянул на макушку Малика, и тихо выдохнул. С сильного удара скин выводит из сознания Зейна, успевшего только повернуть голову. Тело падает с такого же стула на серый камень, ударяясь головой. Лиам ловит за шкирку другого, разбивая ему нос, смотря как из него стекала кровь по губам вниз, и ощущая, как его собственные костяшки пульсируют. Он развернулся назад к Малику, который смог только приподняться с холодной земли, ударяя ботинком его лицо так, что парень упал назад, раскинув руки в разные стороны, выплёвывая кровь со слюной на собственное лицо. Лиам продолжает наносить удары ногами по его животу и рёбрам, не прекращая, даже когда Зейна почти рвет кровью. Друзья Малика пытались оттащить разъяренного Пейна от бессознательного тела, за что тот превратил и их лица в непонятное месиво с «фонарями» под глазами, игнорируя вывихнутое запястье, рассеченную одним парнем губу и металлический привкус во рту. Он снова ударил Зейна по животу и, опустившись на его живот, бил лицо парня, стирая кожу кулаками. Ему было плевать на правило, что лежачих бить нельзя. Перед его глазами на мокром грязном камне лежал окровавленный пакистанец, без сознания и знаком веры наружу. Учителя подоспели к тому моменту, как Лиам зажёг на ходу последнюю сигарету, обращаясь к Лораку, смотрящему на него и хлопающему, ведь Пейн избил троих, оставив одного блевать собственной кровью на себя: — Следи за словами, а то будешь следующим, нахуй.

***

Впервые в жизни Лиам не чувствовал гордости и морального удовлетворения за содеянное. Он спрятался в том самом деревянном сарайчике, смотря на квадратную фотографию со смуглым парнем на ней, стряхивая пепел на старый ковёр. В помещении было довольно холодно, и солнце не светило, поэтому обстановку разрядила одиноко стоящая свечка на тумбочке. Пейн взглянул на засохшее неравномерное пятно на зелёной обивке, вспоминая, что это сперма Зейна с их последнего секса несколько дней назад. Парень улыбнулся, вспоминая, как тот стонал и поддавался назад, насаживаясь на его член самостоятельно, его возбудила просто фантазия о том, как Зейн отсасывает ему, давясь и лаская яички. Тут же все это разрушила картинка лежащего на мокрой земле Малика, чья белая футболка с непонятным рисунком была покрыта кровью со слюнями из-за частого сплевывания отвратительного вкуса во рту. Он резко вскочил с дивана, проводя рукой по лысой голове и допивая водку из высокого стакана. Лиам сердился и не знал, на кого больше: на себя, Урагана или просто Малика за то, что он существует. Казалось, что забыть Зейна было самым простым решением для него.