punishment and judgement.

jemjers — deeper and deeper. В душе Зейн был сломан. Когда он очнулся, то его лицо было покрыто ссадинами, а на рёбрах расцветал, как сине-фиолетовая роза, огромный синяк, который медленно проходил, также, как и текло время отлежки дома. Малик много времени молился и даже не понимал, за кого больше, за себя или за Лиама Пейна. Теперь парню было трудно думать о том, кто на самом деле этот скинхед: жестокий монстр или просто мальчишка с разбитой душой? Пакистанец смотрел на себя в отражение и вспоминал его поцелуи на своих губах, руки, блуждающие по телу, горячий шёпот в ухе, раздувающий огонь в чреслах. Как бы сильно он не хотел верить в то, что у него внутри нет ничего к этому лысому парню, но Зейн понимал, что лжет сам себе. Избиение показало, насколько Лиам зависит от мнения окружающих, и теперь Малик видел в этих темных глазах ноющую агрессию, которая когда-то была болью. Только Пейн забыл, что у других тоже есть чувства, а он — не единственный в мире человек из крови и плоти, другие также страдают, неспособные утешить себя, ищут пристанище в чувствах. Зейн так сильно искал себе любовь, что, кажется, ошибся.

***

В душе Лиам был сломан. Спустя столько лет он корил себя за то, что позволил злости управлять собой, разрешил Лораку, который просто машина для убийства и животное, манипулировать собой ради его забавы, простого развлечения. В душе была такая темнота, что тянула вниз, а сигареты не помогали найти спокойствие, алкоголь не спасал от мыслей и едкого чувства, жгущего его изнутри. Часами он сидел и смотрел на своё отражение в зеркале, ощущая гадкое отвращение к тому, что видит. Две недели парень терзал себя. Все начиналось с попытки забыть Зейна и все, что было до этого инцидента, которая была абсолютно безуспешной и не такой простой, как казалось изначально. После этого Лиам старался не думать о нем вообще и о том, как он поступил с человеком, который хранил его громкий секрет, разносящийся гулом по окрестности темного мира, но это перетекло в ночные кошмары, где в конце Пейн старательно пытался оттереть чужую кровь с рук, только у него ничего не выходило, как бы сильно скинхед не старался. Теперь Лиам действительно винит во всем именно себя. Он чувствует слабость не просто внутри: руки с сильными мышцами также обмякли, и теперь парень не мог даже ударить грушу, висящую у него в кладовой. Раньше ему казалось, что чувства — это страшный порок, от которого надо избавляться, но сейчас Пейн еле утихомирил бурю в себе, состоящую из потока мыслей и разочарований в самом себе. Он скучал и тихо улыбался, вспоминая мягкие черные волосы, быстрорастущие и блестящие, густые брови с ресницами, обрамляющие идеально сточенное лицо. Приятную кожу с запахом специй и восточных благовоний, тонкие ноги с худощавым телом, жар в глубине него. Смех, тепло разливающееся по комнате и горящие глаза, рассматривающие цветную картинку на телевизоре. Лиам не мог успокоить внутренних бесов, утихомирить огонь, в котором они горят, и принял единственное решение, что могло спасти его от горечи, застрявшей на языке.

***

Внутри благотворительного дома было тепло, и витал тихий аромат жасмина от подожженной палочки. На стене висел зелёный флаг с полумесяцем и звездой, рядом с ним имеющий такой же рисунок, но красный. Это место внушало безопасность тем, на кого на улице косо смотрели и шептались за их спинами, обзывая и унижая. Тут можно было молиться, говорить на родном языке, быть собой и не бояться. Тихую атмосферу одинокого вечера Зейна разрушил слишком настойчивый стук в дверь. С хрипом поднявшись с деревянного стула на кухне, парень подошёл и открыл ее. Перед ним снова стоял Лиам Пейн, а в душе стало так больно, что он сразу же захотел закрыть ее и уйти молиться в попытке найти спокойствие. — Что ты тут делаешь? Если ты причинишь мне физическую боль снова, то я вызову полицию и не пожалею об этом. Уходи, Лиам, — прохрипел Малик, ощущая подступающие слезы и отвратительный вкус во рту. — Я хочу поговорить, Зейн, мне действительно… Я… Мне… — Пейн еле мог связать несколько слов в определенном порядке, чтобы получилось предложение, которое должно было быть нелепым извинением за содеянное. — Говори, или я закрываю дверь, — ответил Малик, всматриваясь в горькие карие глаза. Казалось, что этот парень с видом побитого щенка и тот бойцовский пёс — разные и несвязанные между собой существа. Больше не было той горящей красным пламенем агрессии, злости и неуправляемой ярости, которую он видел в человеке, наносящем тяжёлые удары по его животу. Пейн громко выдохнул и, набравшись смелости, быстро произнёс: — Прости меня, я сожалею о случившемся, — и к их общей неожиданности, Лиам рванул в сторону уборной. — Тебя что, только что вырвало, потому что ты извинился? — удивительно спросил Зейн, смотря на серую широкую спину около зеленоватого унитаза, как только звуки прекратились. — Я не произносил эти слова с тринадцати лет, Зейн. Не уверен, что только из-за них, но одно другому не мешает. Парень встал с колен, отряхнулся и, прополоскав рот водой, продолжил говорить: — Ты меня не прощаешь? — Лиам, ты избил меня. У меня гематома на рёбрах, конечно же, нет. — Малик поднял футболку​, оголяя ту самую розу на своём теле, — Я подумаю, если в объяснишь мне причину, но не уверен, что прощу тебя​. Пейн глубоко вздохнул, осматривая пакистанца с ног до головы, ощущая, что желчь внутри бурлит сильнее, чем прежде. Зейн сел на кресло, ожидая хоть каких-то действий скинхеда. — Вот, — он порылся в кармане и достал помятую фотографию, протягивая ее парню, — это я. На ней был запечатлен пухлый мальчик с взъерошенными каштановыми волосами и в широкой голубой футболке, свисающей с его тела. — Очень милый, жалко, что ты вырос таким, — Зейн оглядел собеседника полностью и недовольно чмокнул. — Я помню, что очень любил свою семью, друзей, жизнь. Однажды, когда мне было лет четырнадцать, я пришел домой и хотел показать маме свою «отлично» по математике. На втором этаже были слышны непонятные звуки, как будто побитая собака скулила, они исходили прямо из открытой двери в родительскую комнату. Я тихо подошёл и, — Лиам остановился, было видно, что он не распространялся об этом, — там была моя мать, которую трахал какой-то сранный иммигрант с Ближнего Востока, а она только и была этому рада. Стонала, как сука, они даже, блять, не удосужились закрыть дверь на замок. Я убежал в комнату, закрывшись там и спрятавшись в шкафу. Моя семья разрушилась на моих глазах, а я мог только проплакать несколько дней. После этого я не разговаривал с ней месяц, потому что как только ее видел, то в голове представлялась та блядская картинка с этим уродом с главной роли. Через несколько недель я присоединился к компании скинхедов, чье мнение было одним из самых важных в моей жизни. Я не хотел тебя бить, не хотел, чтобы мной манипулировал такой, как Лорак, не хотел сожалеть о содеянном, но просто не могу себя контролировать. У меня до сих пор бывают панические атаки, со мной что-то не так с тех самых пор, и я пытаюсь успокоиться, причиняя вред другим. Не заставляй меня повторять те слова, прошу. Лиам поднял лицо, переставая пялиться на пол и рисунок ковра, и тихо смотрел в карие глаза Зейна, ожидая, что сейчас он просто выставит его за дверь, оставляя навсегда в промежуточном состоянии. Малик провел рукой по его щеке, стирая одинокую слезу, ядовитую для белой кожи. — Лиам, я… Пейн поднялся выше, прижимаясь своими губами к его, и через этот поцелуй Зейн понял, что перед ним разбитый ещё в детстве мальчик с расколотой напополам душой, не знающий, как ему поступить, как жить дальше, как не захлебнуться в собственных чувствах. — Пообещай мне, что больше этого не повториться, поклянись мне своей верой в превосходство арийской расы, прошу, — тихо прошептал пакистанец, обхватывая его лицо ладонями. — Я обещаю. Зейн поцеловал его снова, кивая и чувствуя, как его собственные глаза слезятся. Теперь он считал себя слабаком и падшим человеком, которого определяют только чувства и плотские желания, но парень верил, что Милостивый Аллах будет в его сердце, несмотря не на что. — Я прощаю тебя. Уголки губ парня вздрогнули, и он прошептал слова благодарности в чужие уста. Бритоголовый перешёл с поцелуями на нежную шею, выцеловывая выпирающий кадык, прокладывая дорожку вниз. — Лиам, не надо, все хорошо, — прошептал Зейн, когда тот поднял его футболку, рассматривая фиолетовый синяк, уродующий тонкое тело. Пейн подарил касание мягких губ красивому телу, а роза меняла свои оттенки под ним, прося о большем, когда он в очередной раз поцеловал гематому. Действительно, Лиам Пейн был сломанным маленьким мальчиком, который не смог побороть собственную боль. Зейн же считал себя тряпкой и слабохарактерным человеком, не способным принять радикальное решение, позволяя скинхеду целовать себя, просто ему хотелось ещё, и он был не в силах с этим справиться.