punishment and judgement.

Ты ещё никогда не был таким настоящим. Зейн бил его с такой злостью, что не мог сдерживать свои руки, а мозг, кажется, перезапустился от перегрузки. Было больно не просто от того, что ссадило костяшки, внутри что-то взрывалось и разливалось по его телу пламенем, давая ему сгорать до самого пепла. Пакистанцу было наплевать на то, как отвратительно выглядело его собственное лицо. Единственное, что было важно — прикончить этого мудака, заставляя его ощущать дикую и неутолимую боль, которую не скроешь под пластырем с зелёнкой. Он не такой, каким был назван, не за этим приехал в эту страну, не за тем Зейн молится каждый день, давая горячим слезам катиться по его смуглым щекам. Малик лучше этого, выше одного слова, состоящего из букв и слогов. Террорист.

***

Утром того же дня. Зейн уже давно проснулся и как бы случайно пнул Джанаха пяткой, когда спускался. Тот прошептал что-то на своем языке и попытался отмахнуться от тощей ноги. Он надел яркие тапочки и, шмыгая ими по полу, вышел из комнаты, обклееной плакатами с дорогими машинами, красивыми актрисами и постерами фильмов, а на полках рядом с ярусом кровати стояли безделушки и фотографии родных. У Малика стояло много рамок: вот он с мамой и папой, рядом снимок с его двоюродными братом и сестрой. Когда он на них смотрит, то чувствует домашнее тепло, словно этих четырех тысяч миль между ними нет вовсе, а парень рядом с ними, смеётся и улыбается. Это очень грустно на самом деле. В этом мире холодно не просто из-за климата, другая же причина этого заледенения: наркоманы, работяги, бездомные, преступники и банды, в одной из которых состоит Лиам Пейн, все такой же лысый и злой на весь белый свет, вмещающий эту агрессию на людях, подробных Зейну. Эти отношения между ними слишком сложные и нельзя точно сказать, кто они друг другу: враги, любовники, партнёры или друзья. Как и всегда они спорят, дерутся, не разговаривают друг с другом днями, неделями, горячо целуются, смотрят боевик, а потом занимаются сексом, грязно и необузданно. Зейн предлагал Лиаму выучить пару фраз на урду, но тот назвал все эти языки глупыми и сказал, что единственный язык, который он принимает - это английский, из-за этого они не разговаривали несколько дней. Из Пейна было не выбить скинхеда, не убрать неонацизм, не искоренить враждебность перед ними. Его не поменять: никакая любовь не смогла бы этого сотворить с разбитым мальчишеским сердцем, наполненным тяжёлой ядовитой ртутью.

***

На улице было прохладно. Дул противный мокрый ветер, обволакивающий все тело и залезающий прямо в душу. Берцы скина громко топали по лужам, а цепь на кармане штанов в клетку звонко брякала при каждом шаге в сторону остановки, где он встал около ужасно жёлтого столба, делая вид, что не замечает пакистанца, сидящего рядом на отвратительно зелёной лавочке. Парни договорились съездить в кино в соседний город и в данный момент ждали рейсового автобуса, который ходил каждый час. Как только Лиам закурил очередную убивающую сигарету, из-за угла появился грязно серый автобус, под колесами которого разлетались лужи на маленькие капли. — Блять! — выругался он, втягивая дым настолько, насколько мог, губы горели от разогревшегося фильтра. Словно незнакомцы, они зашли в транспорт и сели на разные сидения, не позволяющие даже смотреть друг на друга. На старой коже были нарисованы грубые надписи, посылающие всех в определенную сторону, а под окном прилеплены наклейки из жвачек. Скин достал черный маркер из кармашка на груди штормовки болотного цвета и написал на коричневом сидении: White power. И ощущал гордость за содеянное. С каждой такой остановкой народу прибавлялось все больше, и они садились на свободные места, даже просто стояли, сжимая в руке пробитый билетик. Только рядом с Лиамом и Зейном было пусто: с ними никто не хотел даже садиться. Люди чувствовали отвращение к ним: к Пейну из-за его лысой головы и красной банданы с характерным знаком на рукаве, а Зейна не любили из-за цвета кожи и религии, которую он принял для себя. Никто не желал находиться близко к мусульманину или нс-скинхеду, потенциально опасного для их безопасности. Парни ни разу не посмотрели друг на друга за сорок минут езды и вышли почти на конечной станции, уравниваясь в шаге. — Привет. — Привет, — они посмотрели друг на друга, — когда придем, пройди в туалет, Лиам. Скин кивнул, ускоряясь и сшибая прохожих широкими плечами, не уступая дороги. На проспекте было много магазинов и ярких мигающий вывесок, солнце было скрыто за серыми тучами, люди ходили абсолютно разные, непохожие друг на друга, одежда показывала их социальный статус и доход. Интересно, что они думали о серых джинсах и обычной футболке Зейна? Наверное, просто осуждали это и не принимали выбор в одежде. Его выбор часто не понимали.

***

Дверь туалета громко скрипнула. Лиам прижал пакистанца к себе, целуя прохладные губы привлекательного розового цвета. Он открыл рот, позволяя чужому горячему языку вылизывать все пространство, проводя кончиком по белым зубам. Оба парня чувствовали это в себе: жар, как температура, да такая, что начинала болеть голова, как при мигрени, а глаза горели изнутри. — Я тебе нравлюсь, Лиам? — неожиданно посередине французского поцелуя спросил Зейн, исподлобья смотря в карие глаза напротив. — Блять, — Пейн отстранился, рассматривая скомканное тело перед собой. Честно говоря, он не знал, что ему, черт возьми, надо сказать. Соврать или показать неприятную правду, иголками прокалывающую заржавевшее сердце размером с кулак? Оба молчали, тихо слушая собственное сердцебиение в тишине одинокого туалета кинотеатра. — Да, псина ты пакистанская, — скин прильнул назад, грубо сжимая худое тело в своих руках, переходя с поцелуями на солёную шею, искусывая и засасывая оливковую кожу, — если не остановимся, то я тебя снова оттрахаю в туалете, Зейн. — В прошлый раз это было изнасилование, и ты это знаешь, — Малик взял белое лицо с синяками под глазами в свои ладони с оставшимися пальцами, — Ты действительно держишь обещание. — Какое? — Не ранить меня больше, нацистская свинья, — сказал мусульманин, снова целуя опухшие и мокрые губы. Он знал одно точно: парень его полюбил, и это было самым прекрасным чувством, которое он испытывал. Была только одна проблема - его сердце было уже разбито именно этой запретной любовью.

***

Иммигрант действительно был поражен этим большим белым экраном с огромной оживленной картинкой. — Это было нереально! Нереально круто! — тихо, но восклицательно шептал Малик, всплескивая руками, - ! صرف حیرت انگیز(Просто поразительно!) — Да, фильм очень классный, и актерская игра достойная. Их связывала любовь к боевикам и Терминатору, казалось, что все держалось на кассете и проигрывателе, главное, чтобы пленка не оборвалась. — Мне нужно в магазин за сигаретами, стой тут. Зейн кивнул и встал около стеклянной витрины, рассматривая красочный плакат мороженого, ему нравились рисунки, и сам он не плохо рисовал что-то небольшое и простое, тихо напевая незамудренную песню. Юноше нравилось искусство и уличные рисунки, ими покрыты задние стены сооружений и подворотни, такие как эта, из которой вышли два небольших парня с непонятными причёсками, вроде как эрокезами. Они уставились на фигуру пакистанца, осматривая ее с ног до головы придирчивым взглядом, а Зейн просто игнорировал их. — Смотри, Эрнест, вон там террорист стоит. Будь аккуратен. Мусульманин вздохнул в попытке успокоиться, но это не помогло, внутри застыл холодный метал, начинающий ржаветь также, как и органы Лиама Пейна наряду с его уже отравленой кровью. Самоконтроль переоценивают. Малик не ожидал, что сам способен на подобное. Он резко развернулся и ударил грубияна ногой в живот, обтянутый белой футболкой. Зейн повалил его на землю, хватая за ошейник на жуткой шее и притягивая к своему лицу, не замечая даже, что друг этого парня пытается оттащить его с тела под ним. — Повтори, что ты сказал, мудак! — выплюнул он ему в лицо, казалось, что его глаза уже не белые, а алые с выделяющимися капиллярами. — Террорист. Зейн бил его с такой злостью, что не мог сдерживать свои руки, а мозг, кажется, перезапустился от перегрузки. Было больно не просто от того, что ссадило костяшки, внутри что-то взрывалось и разливалось по его телу пламенем, давая ему сгорать до самого пепла. Пакистанцу было наплевать на то, как отвратительно выглядело его собственное лицо. Наверное, Малик был похож на дикого Шайтана с ужасными эмоциями. Оставалось только рассчитывать, что Милостивый Аллах простит его за содеянное, ведь единственное, что было важно тогда — прикончить этого мудака, заставляя ощущать дикую неутолимую боль, которую не скроешь под пластырем с зелёнкой. Он не такой, каким был назван, не за этим приехал в эту страну, не за тем Зейн молится каждый день, давая горячим слезам катиться по его смуглым щекам. Малик лучше этого, выше одного слова, состоящего из букв и слогов. Пейн вылетел из магазина, не понимая происходящего. Все, что было перед ним — это рычащий пакистанец, избивающий парня под собой. Красивое молодое лицо искажено отвратительной гримасой, а на серые штаны попало несколько капелек крови. Никогда он не видел Зейна таким наполненым злостью и неумолимой яростью, разрывающей его глотку и убивающей все хорошее, что вложила в него любовь к Богу. — Оставись! Сука! Пошли! — скин подошёл к нему поближе, еле отталкивая от уже бессознательного тела на грязном асфальте рядом с гниющей подворотней. Малик всё ещё не мог прийти в себя и почти рычал, как настоящее животное, пытаясь вырваться из крепких рук, — Успокойся нахуй! Лиам влепил ему пощечину, на что Зейн шокировано на него посмотрел, но тот не остановился, заскакивая в первый переулок, останавливаясь рядом с черным мусорным баком. — Он назвал меня, блять, террористом! Я что, на него похож?! На убийцу? Отвечай, Пейн, ты тут из нас двоих сраный расист! Давай, блять, говори! — кричал ему в лицо Зейн, не скрывая слез, наполненных болью, стекающей из его души по худым щекам солёной жидкостью. — Я сказал, блять, успокойся! — Лиам схватил его за олимпийку, притягивая к себе, — Заткнись нахуй, — он поцеловал дрожащие губы, вбирая все в себя. Его уже не сломаешь, ведь сломанное не ломается дважды.