Демоны предпочитают прятаться в тлеющих сердцах

      Поздней осенью холодные ветра приходили с моря и расчесывали редкие уродливые травы, росшие неподалеку от берега. Однако та осень несколько отличалась от предыдущих. Стояла середина октября, а небо — бескрайнее — сияло чистой синевой, или, как любили говорить старики «ни единого облачка».       Несмотря на хорошую погоду улицы города пустовали, из-за чего тот можно было принять за призрак. Двухэтажные серые домики и маленькие дворики, пыльный проспект, магазины и лавочки, два перекрестных переулочка, старый парк, пристань… везде царила мертвая тишина. Как это получилось? На первый взгляд могло показаться, город посетила какая-нибудь катастрофа, однако на деле всё оказывалось не так мрачно. Просто горожане — в большинстве своем православные люди, в такое время отправлялись на службу, проходившую каждое воскресение в старой католической церкви, располагавшейся на высоком холме.       Обыкновенно служба шла не больше часа. Сразу после речи, произнесенной старым священником, начиналась исповедь.       Две потертые узкие кабины стояли бок о бок, в одной из них сидел исповедник, а в другую заходили прихожане. Каждый житель города считал своим долгом исповедаться и оставить все свои грехи в пределах церкви, чтобы с чистой совестью покинуть храм господень и отправиться на поиски новых искушений.       — Что ж ты, святой отец, хочешь сказать, тебе не платят? — голос у Мо был скрипучий и неприятный, как старая наждачка. — Работал ли ты в своей жизни? Знаешь, что такое труд? В твоем возрасте у меня было много работы! Я трудился на благо нашей великой страны. Ты хоть знаешь, как стремительно развивается Япония? Очень стремительно. А все почему? Потому что у истоков нашей культуры стоял великий философ, а не христианский бог!       В тот день Мо явился в церковь чтобы поругать христианского бога, но его особенно никто не слушал. Разозлившись, Мо постучал клюкой по стенке исповедальной кабины и удалился восвояси.       Фанерная дверца тихо скрипнула. Свет всего на секунду проник в тесное пространство, а потом кабины снова поглотил полумрак.       — Святой отец, я грешна.       Стандартная фраза, с которой начиналась исповедь, обыкновенно пропускалась священником мимо ушей. За несколько лет работы в приходе он уяснил, что слушать исповедующихся не обязательно. Главное вовремя отвечать и обещать искупление. Обещать уверенно. Так, чтобы никто не понял: он сам не очень-то верит в его существование.       — Покайся и Бог простит тебе твои злодеяния.       — Вчера я снова придалась блуду, — женский голос дрогнул, но как отметил священник, каявшаяся не испытывала особого сожаления. Такое заключение он сделал еще и потому, что женщина раскаивалась в блуде каждое воскресение. Каждое воскресение исповедник выслушивал от нее одну и ту же историю: она — молодая учительница географии, решила расстаться со своим порочным началом, под которым подразумевалась интимная связь с отцом одного из ее учеников. Расставание затянулось до немыслимых сроков, и каждое воскресенье женщина являлась, чтобы трагическим голосом известить отца: снова что-то пошло не так.       Естественно, имелось множество причин по которым у учительницы младшей школы никак не выходило оставить блуд. Во-первых, она совсем не знала, где найти новую работу. Столичные школы ее мало интересовали из-за жесткой конкуренции и крутых нравов преподавателей, а школы маленьких префектур она не рассматривала по причине того, что не имело никакого смысла менять шило на мыло. Во-вторых, в городке у нее был дом и больная мать, за которой она ухаживала в свободное время. Пусть мать содержалась в доме престарелых, но зато учительница могла навещать ее почти каждый день! И к тому же… этот мужчина, он совершенно ее не отпускал. Конечно, она не один раз объясняла ему, что никаких серьезных отношений между ними быть не может, однако тот был слишком напорист.       — …это случилось в учительской, во вторник. Был поздний вечер, и он зашел, чтобы поговорить насчет своего старшего сына. У мальчика серьезные проблемы с географией… Я была в маленькой кладовке, где храню карты и атласы…       Взгляд отца бесцельно блуждал по обшивке кабинки. Он не поворачивался к решетке из любопытства понять с кем имеет дело, потому что и без того прекрасно знал, чью исповедь слушал. За время работы в приходе он выучил горожан поименно, а так же, к своему великому неудовольствию, был вынужден посвятиться во всех их грехи, коих было в разы больше, чем должен позволять себе даже не самый добропорядочный христианин.       — …что мне делать, святой отец? Как избежать наказания перед лицом Господа?       Он мог бы попытаться ей помочь. Рассказать о равновесии и о том, что молитвы тщетны, пока баланс остается нарушенным, но он не собирался тратить время на пустую болтовню. Откровенно говоря, долгий и необычно душный для этих мест день измотал его.       — Покайся, — голос священника погружал в подобие транса любого, кто слушал его. Особенные интонации, сильно отдававшие меланхолией, смешались с подходящим тембром и манерой произношения, что в совокупности давало священнику власть внушения. Его внушение отличалось от диктаторского, жесткого. Его внушение было змеиным: мягким, но в то же время настойчивым. — Только истинное покаяние спасет нас от гнева Его.       Женщина расплакалась и утерла платком слезы, но каяться и освобождать исповедальню не спешила.       — Вы знаете, мне ведь кроме вас не с кем поговорить по душам, — вдруг сказала она.       Святой отец ничего на это не ответил. Выждав пару минут, женщина все-таки раскаялась в своих грехах, приняла крест и покинула исповедальню. Дверца кабинки тихо затворилась за ней.       Отец выдохнул, массируя пальцами переносицу. Жара стояла невыносимая. Он чувствовал, как под черной рясой его спина и грудь покрылись каплями пота. Хотелось поскорее закончить воскресную службу. Исповедь всегда отнимала у него слишком много сил.       — Святой отец, я согрешила.       — Покайся перед Господом, и тогда, возможно, он оставит тебе твои злодеяния, — за решеткой, в затемненной и душной кабинке сидела немолодая женщина. Отец не видел ее, но знал, что у нее проблемы с печенью и еще что она хромала на правую ногу. У женщины было двое детей: дочь и сын. Дочь — красавица, а про сына говорили, что он бесполезная трата родительских любви и сил.       — Я грешна, отец мой, ибо сердце мое заражено ненавистью, — истеричные нотки в голосе выдавали в ней слишком эмоциональную или слишком разожранную сдерживаемым гневом личность. — Простите, отец, но я не могу даже представить, о чем вам исповедовалась эта дрянь! — женщина перекрестилась и посмотрела на пыльный, обитый деревом потолок кабинки.       К ее большому неудовольствию, ее трагизм не был оценен по достоинству. Интонации священника оставались равнодушными:       — Слушаю, — после затянувшейся паузы подтолкнул он. Женщина, ожидавшая от отца другой реакции, неодобрительно посмотрела в его сторону, но быстро одернула себя.       Во время исповеди священник несколько раз менял положение, потому что спина его затекала, а в голове гудело от духоты. Совершенно невыносимо выслушивать чужие жалобы в такую погоду. И в дни, когда приятная прохлада остужала подогреваемое внутри раздражение на чужую низость и слабость, священник считал минуты до окончания рабочего дня, а уж в такую жару он не просто терпел, он боролся с желанием выйти наружу и очистить город от греха более действенным нежели болтовня методом, пускай для этого ему пришлось бы запачкать улицы кровью.       Единственное, что отец мог сделать для горожан, рисковавших погибнуть от его легкой руки, это абстрагироваться. Чем дальше унесет его поток мыслей от душных стен, тем лучше для всех.       Пока женщина посвящала его в последние события из своей личной жизни, он думал о том, что неплохо было бы установить в исповедальне хотя бы вентиляционную вытяжку.       Жена того самого мужчины, который наведывался к молоденькой учительнице географии, считала своим долгом во всех подробностях изложить перед служителем Господа свои самые потаенные и гнусные желания в отношении любовницы мужа. Она говорила и говорила, а отец замечал, как гниль сочилась из ее рта и пор, как натекала зеленой жижей в кабинку, достигая уровня решетки. После этого гниль переваливала на его сторону и пачкала его ботинки.       Он всецело был поглощен своими собственными мыслями и отвлекся только тогда, когда женщина, успевшая уже выговориться, одернула его:       — Отец?       Спохватившись, священник незаметно прокашлялся в кулак и ответил:       — Пути Господни неисповедимы. Твой муж грешен, но и ты не чиста. Гнев — большой грех, а грех это болезнь, которая пожирает тебя изнутри. Избавься от своего гнева, и да поможет тебе Господь.       «Что я говорю? — в который раз задал он себе вопрос, ощущая, как усмешка пробежала по губам. — Если бы ты только мог знать, кем я стал. Унизительно».       Два с половиной часа священник сидел практически неподвижно, внимая чужим грехам. Он обещал грешникам искупление, хотя прекрасно знал, что почти все его прихожане окажутся в аду. Впрочем, плевать он хотел на судьбу своей паствы в целом и отдельных ее представителей в частности.       Город напоминал отцу не семью, но клубок змей, тесно переплетшихся между собой. Здесь каждый был друг другу родственником, любовником, внебрачным сыном или дочерью, покровителем, вором, доброжелателем, недоброжелателем, свидетелем чужой тайны, хранителем чужой тайны и… в том же духе. Город был пропитан грехом, как пропитывается спиртом упавшая в бутылку вина пробка, и, увы, отец ничего не мог с этим поделать.        Исповедь подходила к концу. Изнеможённый, он потихоньку стал собираться, когда странный укол вдруг пронзил его сердце. Холодная толстая игла прошила рясу насквозь. Вдохнув, исповедник упал обратно на узкую деревянную лавку и вцепился пальцами в черные одежды. «Это из-за жары», — подумал он, прикрывая глаза и вытирая пот со лба.       Тем временем дверь в кабинку тихо открылась и закрылась. Тусклая желтая лампочка над головой священника замигала и погасла. По ногам потянуло сырым, затхлым холодом.       Отец потянул воздух, чувствуя сильный, обжигающий запах мятной жвачки. Запах был так силен, что привкус оседал на горле.       — Я грешен, отец мой, — голос с хрипотцой казался одновременно рассерженным и насмешливым.       — Покайся перед лицом Господа, сын мой, и тогда Он простит тебе твои грехи, — переборов сковавшее его напряжение заученно проговорил священник. Боковым зрением он постарался заглянуть в зарешеченное окно соседней кабины, но лица прихожанина не увидел, потому что тот натянул на голову высокий капюшон.       — Покаяться… — задумчиво протянул мужчина, надувая жвачный пузырь и лопая его зубами. — Что же. Каюсь, отец мой. Порниа, филаргиа, гастримаргиа, орги, кенодоксиа, флипсис, акидиа, гиперифаниа…*       Отец выпрямился. Мужчина говорил без акцента, а значит, был хорошо знаком с греческим языком. Что же это?..       Сердце священника тревожно дрогнуло в груди.       — …все это не грехи, а выдумки. Не существует никаких грехов, потому что жизнь — это иллюзия, которой люди себя кормят, чтобы не сойти с ума. Вам ли этого не знать?       — Кто ты?       — Я тот, кто пришел поговорить, — не замедлил с ответом исповедующийся. — Пока что поговорить, — насмешливо добавил он. — Расскажите мне, что такое грех по-вашему, — голос хрипел, будто в его глотке перекатывались комья сухой грязи.— Считается ли грехом убийство целой семьи, если убийца считает, что совершает правосудие? И считается ли грехом месть за убийство, если мститель все равно убил бы убийцу, будь он грешен или нет, просто потому что мститель на дух не переваривает мерзких людишек вроде тех, о которых сейчас ведет речь.       Свет на секунду моргнул и отцу показалось, он видел как огромная черная тень лезет бесплотным щупальцем через решетку. Тень уже облизывала край его кабины, но моргнувший свет спугнул ее, и она убралась на свою половину.       — Грех — порождение демона, — слово он выделил особым акцентом. — Грязная и отравляющая сущность, поселяющаяся в душе болезнью, что изжигает носителя дотла. Эту заразу стоит истреблять, как любую другу болезнь, — несмотря на внутреннюю дрожь, голос священника звучал твердо, что не понравилось его собеседнику.       — Да?.. — заинтересовался сидевший в соседней кабине. — И каковы же симптомы этой болезни?       — Такая болезнь разрушает изнутри. Жар. Боль. Духовные и телесные муки, лишь меньшее, что светит человеку, если он не примет свою грязь и не пожелает расстаться с ней, — растягивая разговор, исповедник пытался нащупать на своей половине подобие какого-либо оружия, но не нашел ничего подходящего. Внутренне он ругал себя за рассеянность. Он был совсем не готов…       Повисло тяжелое, густое молчание. Мужчина долго думал. В образовавшейся тишине священник слышал, как перекатывалось хрипом и свистом чужое дыхание.       — Признаюсь, отец мой, ваши интонации и ваши слова, — священник дернулся, когда решетка затрещала в рамке. Тонкие израненные пальцы с прочными и кривыми ногтями вцепились в нее. — Ваши слова толкают меня к греху, если он существует, гораздо больше, чем вся моя сущность.       Священник шумно сглотнул.       — Ты говоришь, что демон — это болезнь, если он есть в теле человека. А я говорю, что это человек болезнь, окружившая тело демона! — мужчина оставил ужимки и театральные интонации и теперь его речь стала прямой и острой. Откровенной. — Эта болезнь, эта мерзкая зараза окружила демона со всех сторон. Микробы, выращенные в теплой тени демона, в один прекрасный день возомнили себя не колонией, а божественной цивилизацией.       Темные щупальца снова лезли через решетку, но на этот раз им не мешала мигавшая лампочка. Священник задергал ручку двери, но ее, несмотря на отсутствие замка, заело. Мужчина в соседней кабине рассмеялся хрипло, двусмысленно. Черная тень забиралась под высокий ворот черных одежд. Священник чувствовал как к его разгоряченной от волнения коже липнет что-то сырое, холодное, гнилостное.       — Что за чушь ты городишь? — усмехнулся священник, хотя ему было не до смеха. Пути к отступлению отрезаны, оружия нет. Погибнуть так быстро, так просто? Он ненавидел себя за это. — Демон — это ошибка человека.       — Так тебя учили в твоей школе, микроб? Слышал ли ты когда-нибудь, что тот человек, который породил демонов, сам состоял из демона? Эта неотесанная молодежь совсем не беспокоится о своем образовании, — с напускным разочарованием заметил мужчина, чувствовавший свое превосходство над исповедником и откровенно насмехавшийся над ним. — Впрочем, меня не интересует твое образование. Я здесь не за этим.       Не зная, что предпринять, священник попытался сложить печать, но его руки окаменели, схваченные в тиски тенью. Незнакомец смеялся, и смех булькающим хрипом застревал у него в горле.       — Серьезно веришь в то, что тебе это поможет? Тебе должно быть стыдно, Учиха, — отец почувствовал, как мятное дыхание добирается до его лица призрачным облаком.       Он хотел ответить, но черное щупальце забралось ему в рот, сдавив глотку. Замычав, отец ударился спиной о стену и попытался схватить тень, но пальцы скользили мимо, словно он хватался за воздух. Под утихающий во мраке смех отец задыхался. Темные путы держали за запястья и лодыжки, черные языки душили и одновременно успокаивающе гладили по волосам. Хриплый голос пел колыбельную. Колыбельную, от которой кровь стыла в жилах.       — Ты так долго ждал нашей встречи, — последнее, что запомнил священник перед тем, как провалиться в беспамятство. — И вот, наконец, я здесь. Что интересного ты покажешь мне? ___ * порни́а — дословно: блуд (прелюбодеяние, половая распущенность); гастримарги́а — дословно: чревоугодие (обжорство); филаргири́а — дословно: сребролюбие (алчность, корысть); орги́ — гнев; кенодокси́а — дословно: тщеславие; фли́псис — дословно: скорбь (тоска, печаль); акиди́а — уныние; гиперифани́а — дословно: высокомерие.