Демоны предпочитают прятаться в тлеющих сердцах

      Тихие городки хороши своей скучностью. Живя в таком месте не сомневаешься, твоя жизнь пройдет спокойно. Однако, если задуматься получше, можно ли вспомнить в новостных сюжетах или документальных фильмах о серийных маньяках, о ненасытных убийцах, о психопатах или о болезнях, о чуме и о самом олицетворении гибели, чтобы все эти сюжеты проходили на фоне городских высоток, а не на фоне сельской местности?       Конечно, нет. Потому что «городские» преступники — это наркоманы и извращенцы, заложники собственного эго или же собственного члена, а сельские преступники — народ рассудительный и изобретательный, и еще, что немаловажно, этот народ на короткой ноге с природой. Потому что городские болезни — сплошь венерические инфекции, интоксикации и гриппы, а сельские болезни — смертоносные палочки в колодезной воде, ядовитые грибы или внесенная в селение дикой живностью чума.       — Слышали об этом происшествии? — три дурнушки, собравшихся на последней скамье в церковной зале, перешептывались. В церковь они явились не для того чтобы обсудить новости, как и не для того, чтобы «пообщаться» с Богом, но пока их истинная цель — вполне себе принадлежавшая к материальному миру — не нарисовалась перед их размалеванными глазами, дурнушки занимали время как могли.       — Да… как такое могло произойти?       — У кого хватит совести на такое?       Не далее как утром местная газета выпустила тираж, в котором на первой полосе красовался заголовок: «Потрошитель вернулся». Благодаря этому заголовку газеты разлетелись быстрее чем обычно и издателям пришлось печатать дополнительный выпуск. Стоит отметить, несмотря на животрепещущие название, содержание статьи не оказалось посредственным, как это обыкновенно случалось в литературных кругах.       В статье говорилось о том, что на днях в низине заблудился скот одного фермера. Скот был изодран в клочья неким животным, которого доселе никто воочию не видел, но о котором ходили слухи, что животное являлось либо слишком мелким медведем, либо слишком крупным волком, либо черт знает кем. Однако для людей, обладавших минимальными аналитическими способностями не составляло труда догадаться, что ни о каком волке или медведе речи идти не могло. Это заключение вытекало из обстоятельств преступления: ни один представитель стада не был съеден. Овец выпотрошили, а овечьи внутренности — нетронутые клыками или когтями — оставили лежать рядом с тушами в полном наборе.       Такое не могло не поразить! Хозяин газеты серьезно нацелился донести эту новость до Токио, однако его пыл вовремя остудили муниципальные органы: во-первых, такое обращение к столице могло привести к ошибочному заключению, будто дикий зверь расхаживал по префектуре благодаря невнимательности местных властей; а во-вторых, если бы дело взяли под свой контроль столичные репортеры, местным репортерам пришлось бы затолкать свои амбиции поглубже и до конца жизни вести колонки с прогнозами погоды, потому что в сравнении со столичными борзописцами, умевшими в красках обставить дело, провинциалы представляли из себя неразумных детей, не способных выворачивать истину мехом внутрь.       — Моя мама говорит, это оборотень, — поделилась одна из дурнушек.       Другие поспешили ее высмеять:       — Твоя мама до сих пор сидит на тех таблетках?       — Ага. Ей вечно мерещится всякое.       Не успела между девушками завязаться ссора, ведущая из служебного помещения церкви дверь открылась. Сначала в зале показалось железное ведро, которое вперед вытолкнула нога в черном ботинке и в черной брючине, а уж за ведром с ногой показалась и остальная фигура священника.       При виде молодого отца девушки благоговейно притихли.       — Такой молодой, а уже священник! — наконец не выдержала одна из них. — Как думаете, что вынудило такого человека как Саске принять такое радикальное решение?       — Может, несчастная любовь?       — Как интересно! Вот бы спросить у него…       Понедельник начался поздно. В том смысле, что солнце долго не желало подниматься из-за горизонта. Сначала Саске подумал, что все дело в облачности. Такое иногда случалось: слишком густые тучи мешали бледным лучам проклюнуться через плотную завесу, но в тот раз все было иначе. Солнце до последнего тянуло свое появление на небосводе, будто какая-то темная сила придавливала его к земле ладонью.       Петух вскочил на насест только к пятнадцати минутам седьмого. Его громкий, резкий крик раздался по округе, рассеяв купол липкого мрака, накрывшего город.       Саске, весь в холодном поту, широко раскрытыми глазами смотрел на потолок. Там еще плясали темные силуэты, остатки ночных кошмаров. Остатки ночных кошмаров показывали ему бегущего по узкой тропе человека за которым гналась луна. Как только лес — сотканный из кривых и волнообразных деревьев — закончился, вместе с ним к концу подошла и тропа. Саске почувствовал как его сердце на секунду оборвалось. Вместе с ним оборвался и жуткий сон.        — Уходи, — прошептал он одними губами, закрывая ладонями лицо. — Уходи!        Саске и раньше снились кошмары, но еще никогда его кошмары не были такими живыми. Священнику потребовалось много времени прежде чем он сумел окончательно проснуться.       Собираясь на работу Саске чувствовал себя так, будто всю ночь бежал марафон и только под утро вернулся в постель. Голова ныла, руки и ноги ломило от усталости, во рту осел горьковатый привкус. Пропустив завтрак, он накинул на себя куртку и вышел из дома.       За ночь погода сильно изменилась. Накануне днем солнце парило, а теперь со стороны города к лесу направлялись темные облака. Не сказать, что Саске не любил дождь и все же он надеялся, что тот не застанет его по пути в церковь.        Дорога от дома Саске к церкви лежала через густой и непроходимый, как его иногда называли, лес. Особенность леса Тэнгу заключалась в том, что уже много лет никто не топтал его узкие тропы, а тропы при этом не зарастали. Напротив, они множились и ответвлялись, делились на более узкие и сходились в более широкие, заворачивались спиралями и вытягивались бесконечными прямыми. Иными словами, тропы в лесу Тэнгу жили своей собственной жизнью.        Зайди в лес кто-нибудь неподготовленный, он обязательно заплутает, создав тем самым развлечение для мелких демонов, тех самых, которые шутки ради вытаптывают бесчисленное множество тропинок. Однако Саске был подготовлен. Он умел отличить морок от правды. Кроме того, в отличии от закоренелых скептиков — частых участников приключений с мрачным концом — Саске всегда прислушивался к своей интуиции и к окружающему его миру. Стоило немного поднапрячься и становилось видно, что лес кишел разного рода духами и мелкими божествами. Божества заманивали на свои тропинки тихим шепотом, они старались наколдовать им привлекательность, они старались придать им вид безопасной дороги. Саске же придерживался глухой и унылой тропы. Несмотря на то, что по сравнению со светлыми изумрудными тропинками унылая тропа казалась до угнетающего мрачной, она не была покрыта паутиной. Как бы духи ни хотели подшутить над путниками, они не могли причинить вреда паучкам, растягивавшим свои странные полотна между стволов. Паучки же, как ни старались, не могли за ночь опутать унылую тропу таким количеством сетей, которые сумели бы сбить священника с толку.       Туман стелился по лесу, цепляясь за верхушки многовековых деревьев и падая на сырую землю рыхлыми водопадами. Саске ненавидел дом в котором жил, но не мог ненавидеть лес. Он часто ловил себя на мысли, что борется с желанием свернуть с правильной тропы. Все чаще ему хотелось уйти в чащу и познакомиться с духами, или, возможно, остаться с ними навсегда. Возможно, так на нем сказывалась усталость.        Между лесом и лесополосой, за которой начиналась низина, стоял старый колодец, который выкопали еще жители заброшенной деревни. Обыкновенно в этом месте было ужасно тихо, однако в тот день Саске услышал шум. Шум доносился с низины.        — Что за?.. — поднявшись на пригорок и обойдя посадку елей, он остановился. Сердце тревожно ударилось о ребра.       Всюду меж заброшенных домов и на самой тропе лежал мертвый скот. Земля была испещрена неглубокими кровавыми лужами, в которых плавали потемневшие внутренности. Несмотря на то, что местность была открытой, в воздухе пахло тухлятиной.        Тревога сдавила грудь Саске. Только одно существо способно на такое зверство…        Глубоко вдохнув, он сделал шаг навстречу животному, лежавшему к нему ближе всего. Овцу вспороли от горла до половых органов, все ее внутренности лежали рядом с ней, но это не все. Нахмурившись, Саске сел на корточки и протянул руку. Мухи, роем облепившие темную морду, вскружили и загудели. Саске одернул пальцы: глаза овцы были вырваны, но в отличии от внутренностей не лежали рядом с выпотрошенной тушей.        — Саске? — кто-то тронул его за плечо.        Дрогнув, священник резко обернулся. Незаметно подобравшийся к нему человек отшатнулся, сделав шаг назад. Видимо, в ту секунду взгляд Саске изменился или, может, подошедший просто не ожидал такой резкой реакции.         — Что здесь произошло? — узнав в говорившем полицейского, Саске немного успокоился. — Давно это здесь?        Полицейский вытер невидимый пот со лба. Как большинство жителей скучного города, он очень серьезно относился к своему образу — никогда не забывал застегнуть все пуговицы на форменной рубашке — но не очень серьезно относился к своим обязанностям. Поэтому, несмотря на то что скот обнаружился в низине еще несколько часов назад, о чем свидетельствовал вид и запах туш, полицейский до сих пор не оцепил территорию и, судя по всему, не собирался этим заниматься.       — Несколько часов, — подтверждая догадки священника кивнул он, устанавливая руки в бока и принимая озабоченное выражение лица: — Скоро начнет смердеть.        Саске ничего на это не ответил, только задал следующий вопрос:        — Неизвестно, кто это сделал?        — Пока нет, но мы работаем, — важно сообщил страж закона, а потом, вспомнив о чем-то, снова обратился к священнику: — Я слышал, твой дом находится прямо в лесу. Это так?        — Да.        Полицейский кивнул, доставая из специального крепления на ремне маленький блокнот, в котором, отметил Саске, еще не было сделано ни одной записи:        — Не знаешь ли ты чего-нибудь о странном звере? Может ты видел что-нибудь или слышал?        Саске сдержал ироничную усмешку. Прямо перед самым носом у горожан вертелось столько странных зверей, что не заметить их мог только круглый идиот.        — Нет, в лесу ничего нет, — солгал он. — Да и какой зверь способен на такое?        Полицейский почесал затылок.        — На самом деле, я тоже думаю, что это дело рук человека. Трудно поверить, что в наше время еще сохранились такие жестокие ублюдки, но не волк же овцам глаза вырывал, верно? Тем более, волки обыкновенно загрызают жертву, а не вспарывают ее. Местные обставили все так, будто это вина оборотня. Оборотня! — полицейский по-настоящему развеселился, заговорив об этом. — Оборотень, который носит с собой нож на случай, если придется вскрыть четыре десятка овец. Репортеры, что с них взять. Сказочники.        — У всех одни и те же повреждения? — уточнил Саске, пользуясь случаем. Каждую секунду ему казалось, что до стража порядка вот-вот дойдет что он сообщает закрытую информацию гражданскому лицу, но полицейский, если у него в глазах и мелькало какое-то осознание, очень быстро от него избавлялся и продолжал болтать.        — Да, все выпотрошены и лишены глаз. Хотя, постой-ка… — он задумался. — Знаешь, что по-настоящему странно?        Внутри Саске натянулась струна.        — Одна овца выжила. Не знаю как, но мы нашли ее бродившей меж всего этого кошмара. Бедная.        — Разве ей не повезло? — нервно усмехнулся священник.        Полицеский тоже усмехнулся, только мрачно:        — Уж лучше бы он убил ее, чем оставил так, — заметил он. — Одинокая слепая овца в таком месте! Когда мы нашли ее, она успела провалиться в какую-то прогалину и сломала себе ногу и бедро. Теперь ее только на убой, она ведь совершенно бесполезна.        -…       — Это, Саске! — спохватился полицейский, когда священник собирался оставить его. — Только не говори никому, что я тебе так много рассказал. Вы же, священники, вроде как умеете хранить тайны?        В ответ Саске только кивнул.        Поднимаясь по склону он старался игнорировать трупы животных.       Тревога прошла и теперь гнев закипал в нем. Конечно он понял, что символизировало это массовое убийство и почему зверь выбрал именно такой способ расправиться с несчастным скотом.        В тот день церковная пика вонзалась в низкие дождевые облака. Мрачность погоды полностью соответствовала мрачному настроению Саске.        — Доброе утро, Саске, — старый священник Джирайя встретил его у дубовых дверей церкви. Хотя он пожелал своему помощнику доброго утра, сам он не выглядел как человек, находившийся в хорошем расположении духа. — Ты уже слышал новости?        — Да.        Джирайя кивнул. Некоторое время он молчал, избегая смотреть на Саске, а потом вдруг сказал:       — Много лет назад, тогда я еще был не так стар, в этих краях хозяйничал зверь. Он портил скот и пугал местных, но тогда обошлось всего двумя овцами. До этого он проявил себя в другом месте, но там, правда, пострадали люди.        Саске, старавшийся сохранить маску безразличия, шел через зал, направляясь в кабинет священников, как Джирайя называл служебное помещение.        — Думаешь, зверь в состоянии выпотрошить столько животных? — он постарался придать тону непринужденности, но вышло подобие издевательской усмешки.        — Я думаю что человек, который в состоянии совершить такое, и есть зверь, — после короткой паузы озвучил свое мнение Джирайя.        Саске странно посмотрел на старика. На секунду ему показалось, что Джирайя что-то знал, но быстро отмел эту мысль в сторону.        — Сегодня у нас много дел, — перевел тему тот, отворачиваясь от Саске, когда тот достал рясу из шкафа. — Ты ведь проходишь через низину, когда идешь на службу? Если после увиденного ты чувствуешь себя хорошо, то приступим, а если нет, то дай мне знать, когда будешь в порядке.       По будням в церкви кроме священников не было ни единой живой души, потому что праведники считали, что похода на службу в воскресение достаточно, чтобы загладить все свои погрешности перед Богом на неделю вперед. О служении без прощения грехов, то есть о присутствии на службе без извлечения из такого присутствия вторичной выгоды они и подумать не могли. В самом деле, прийти в храм и торчать там просто так, пока старик читает свои молитвы? А что потом?.. просто встать и пойти домой? Подумать только, у кого хватит ума на подобное?       Жители скучного города верили, что раз они созданы по подобию Божьему, значит Бог должен понимать и одобрять их поведение. Праведники скучного города исходили из тех соображений, что слишком сильно докучать Богу своими молитвами тоже грех, ведь чересчур настойчивых никто не любит… Наверняка у Бога в течении недели тоже имелось много дел. Он предотвращал катастрофы или исцелял больных, давал надежду убогим или вознаграждал праведников. Как бы он себя чувствовал, если бы все это время ему назойливо молились? Такое кого угодно выведет из себя.       По будням церковь обыкновенно пустовала. Не считая, конечно, последней скамьи, за которой каждый день после обеда (в это время заканчивались занятия в местной школе) появлялась стайка школьниц.       — Простите… — Саске отвлекся, переводя взгляд на девушек. Конечно он понимал, какого рода интерес в них вызывал.       Женскую компанию разбавлял угловатый и худой юноша в поношенной школьной форме. Глядя на его жалкое выражение лица и огромные влажные глаза, Саске стало не по себе. Слабые мужчины, да и слабые женщины тоже, вызывали в нем естественный мужской инстинкт — подавлять, но так как подобные инстинкты в цивилизованном обществе давно уже не приветствовались, инстинкт самореорганизовался в неодобрение, граничившие с презрением.       Одна из девушек, самая смелая, но не самая смазливая, поднялась и сложила руки за спиной. Щеки ее окрасил румянец, хотя подруги поддерживающе похлопывали ее по спине.       — Мы тут хотели узнать… а сколько вам лет?       В иных обстоятельствах Саске не стал бы тратить время на подобные глупости, но здесь и сейчас он был священником.       — Достаточно для того, чтобы находиться здесь, — ответил он, желая как можно быстрее окончить разговор.        Несмотря на то, что одежды его были запачканы кусочками воска, а в руках он держал стопку помятых буклетов и бумажку с завернутой в нее жевательной резинкой, которую с таким трудом отклеил от обратной стороны скамьи всего несколько минут назад, девушки все равно благоговейно затихли. Между первым и вторым вопросом образовалась огромная пауза. Саске не собирался интересоваться в обратном направлении, поэтому девушкам, чтобы не упустить случая побеседовать с молодым священником, пришлось брать инициативу в свои руки:       — А почему вы… почему вы выбрали церковь?       Саске замешкался. Этот вопрос всегда ставил его в замешательство. Он знал, почему выбрал церковь: потому что чувствовал, что липкие черные канаты, оплетшие город, исходили именно из подвалов этого здания. Но вряд ли школьницы поймут его истинные мотивы.        «Из подвалов здания…» внезапное озарение вдруг выбило Саске из колеи.       — Чтобы служить Господу, — отсутствующим тоном ответил он, мыслями отдаляясь от школьниц.        Повисла новая пауза. Пока Саске обдумывал посетившую его догадку, школьницы рассматривали молодого священника стараясь понять понять, серьезно ли он говорил, что собирался всего себя посвятить Богу? Да само это заявление граничило с кощунством. Такая расточительность! Кроме того, Саске ведь совсем не шла черная ряса. Она так хорошо сидела на нем, как влитая, как вторая кожа, что становилось ясно и — это не образ его жизни, это тщательно подобранный костюм. Костюм, который хотелось сорвать чтобы убедиться, что под тканью не копошился сам грех.       Не успели девушки возобновить не очень-то оживленный диалог, за спиной Саске выросла коренастая фигура. Сильная рука легла на его плечо и Саске скривился, когда над его ухом прогромыхал сильный голос:       — Учишь молодежь праведности, а, Саске? — Джирайя засмеялся чисто и искренне. От этого смеха у священника задрожала барабанная перепонка. — Да, этот мальчик знает свое дело. Признаюсь, сначала я сомневался на его счет, но теперь все мы смогли убедиться…       Он с трудом удержал в себе скепсис. Почти каждый вечер, напиваясь «позаимствованного» из подвалов церкви кагора, Джирайя отмечал, что если бы не пресловутая ряса, он ни за что не поверил бы, что Саске священник. «Ты почти ничего не знаешь о католицизме, не понимаешь в иконах, отвечаешь прихожанам невпопад… Саске, ты очень подозрительный молодой человек! Наверное, ты думаешь, что церковь это не твое, но тебе повезло — у тебя появился такой наставник, как я».       «Сомнительное везение», — думал про себя священник, когда старик в ходе своих бессвязных речей пускался в планирование их общих перспектив.       Пока Саске старался отделаться от приобнявшей его руки, Джирайя принялся вводить девушек в курс дела относительно основ католической веры. В его речи часто повторялись такие слова как «вера», «праведность», «грех», «искупление», а особенно часто «искушение». На искушении Джирайя делал акцент всеми мыслимыми и немыслимыми способами, начиная от интонаций и заканчивая нелепыми и жутковатыми подмигиваниями, от которых становилось не по себе даже Саске, а он был мужчиной. Что уж тут говорить о девицах? Они покраснели и часто переглядывались, не зная, что придумать, чтобы избавиться от старика.        Когда дело дошло до любимой части Джирайи — рассуждений о том, в каком случае грех являлся грехом, а в каких «грешком», то есть оплошностью, игнорируемой Богом по причине незначительности негативных последствий содеянного — Саске, пользуясь случаем, аккуратно освободил плечо и вернулся к своим делам. Если Джирайя только обрадовался такому обстоятельству, то школьницы проводили спину молодого священника разочарованным взглядом, а старика слушали уже вполуха.       Как такого человека как Джирайю угораздило стать священником Саске понятия не имел, но лишними вопросами себя не обременял. Сам он не являлся настоящим священником, мало знал о католической культуре и не мог ответить, какими качествами и чертами должен обладать истинный служитель церкви или хотя бы обычный христианин. Джирайя с его чрезмерной любовью к «крови Христовой» и «ребрам Адамовым, твореньям Божьим», как он сам выражался, не создавал впечатления аморального или низменного человека, но и впечатления человека возвышенного и духовного тоже не создавал.       Перед тем как покинуть церковный зал Саске предупредил, что собирается спуститься вниз за инвентарем, но Джирайя только отмахнулся. Все его внимание было направлено на юных девушек и их спутника, который, в отличии от своих подруг, слушал священника с жадным интересом.       Решив, так даже лучше, Саске скрылся за дверями служебного помещения. Рядом с дверью в «кабинет священников», как Джирайя называл просторную комнату, заваленную всяким хламом, располагалась дверь ведущая в подвал и подземные коридоры.       Церковь построили еще в те далекие времена, когда архитекторы не знали таких простых вещей как «штукатурка» или «проводка». С одной стороны, это добавляло атмосферы мрачным подвалам, с другой это доставляло множество неудобств. Одним из самых ощутимых для молодого священника неудобством являлось отсутствие света.       В детстве Саске прекрасно ориентировался в темноте. Он мог поклясться, когда-то его зрение было таким острым, каким бывает зрение молодого ястреба, однако с годами из-за изнурительных тренировок он стал видеть немного хуже чем человек со средними показателями.       Саске измучился, стараясь зажечь доисторический масляный фонарь. Вся ручка была жирной и выскальзывала из рук, подставка давно проржавела и от нее сильно пованивало гнилью, будто в дырку поддона что-то влезло и сдохло там. И это не самое страшное. Самое страшное, что стеклянные стенки фонаря были напрочь замазаны маслом с обеих сторон, а фитиль был настолько коротким и влажным, что тот, кто заставил бы его гореть, мог запросто требовать какой-нибудь награды в каком-нибудь специальном обществе, посвященном выполнению невыполнимых задач.       Ступени в подвал монахи вырубили в камне, поэтому те обладали несколькими характерными чертами: во-первых, они были кривыми, а во-вторых, настолько высокими что приходилось чуть ли ни приседать на одну ногу, чтобы поставить вторую на нижний порог. Именно поэтому спуск всегда занимал столько времени.       Оказавшись в сырой мгле, Саске устало выдохнул и сел на последний порог, установив рядом с собой фонарь. В подвале не было ни лучика, ни отблеска света, но он никогда не боялся темноты. Еще в детстве его научили, что страх — самое грозное оружие тех, на кого он должен охотиться. Именно страх питает демонов и прочую, менее значительную нечисть.       Саске не знал, как далеко простирался подвал. Насколько ему было известно за хранилищем «крови Христовой» начинались низкие каменные коридоры. Вход в них был заколочен много десятилетий назад, так что по мнению старшего священника в городе было трудно найти место опаснее, чем лишенные света старинные катакомбы, готовые обвалиться на голову любопытным исследователям.       Именно в сердце этих катакомб находилось гнездо Ооцуцуки Курамы, но Саске не собирался так просто отправляться туда. В конце концов он был не так глуп, чтобы соваться в логово демона, где столетиями скапливалась его чакра.       Известно, что чакра демона сильно отличалась от человеческой. Демоническая чакра имела особенность олицетворять неживые предметы и сводить с ума живых существ. Это и натолкнуло Саске на мысль. А что, если Курама оставил на страже коридора какую-нибудь мелкую тварь? Поймав такую, Саске смог бы выведать у нее о хозяине.       Чем ближе демон, тем сильнее его порождения. Все эти годы демонии могли спать, забытые в сырых холодных коридорах, но теперь, если их хозяин действительно вернулся, они не упустят случая выслужиться перед ним. Если Саске повезет, если его безумная мысль верна, то одна из таких тварей как раз должна стеречь дверь в конце подвалов. И конечно, демония не сможет не почувствовать его присутствие.        Саске оперся спиной о высокий порог и взял фонарь в руку, вытянув его. Конечно он не смог ничего увидеть кроме боков первых в своем ряду винных полок, сколоченных в разные времена и разными мастерами. Именно поэтому некоторые из них имели вид обыкновенных прямоугольных стеллажей, некоторые были сделаны в виде сот, другие напоминали ромбы и наконец, в самых глухих уголках, где хранились воистину бесценные экземпляры «крови», посягать на которые из греховных побуждений не решался даже Джирайя, полки были вырублены прямо в камне.       Время в подземелье текло иначе, нежели на поверхности. Если бы не холод, Саске в голову пришла бы дурная ассоциация, что он провалился внутрь собственного организма и теперь сидит у изголовья глотки, прислушиваясь к стучащим органам.       Пришедший из сети коридоров сквозняк тихонечко подвывал и подталкивал рыхлыми лапами зеленые брюха бутылок, от чего те перекатывались позвякивая. Грызуны сновали из одного угла в другой. Когда крысы спотыкались о скелеты сородичей или о скелеты птах, волей случая попавших в пещеру через вентиляционную трубу и так и не сумевших выбраться, сухой хруст эхом отзывался от стен. Звон, хруст, копошение и другие не менее «приятные» звуки сливались, образуя завораживающую мелодию.       Мрачные мелодии в всегда находили отклик в душе тех, кто был достаточно умен и осознавал, что в человеке куда прочнее фундамент, состоящий из зла, чем фасад из белого камня и соломенной крыши, который принято считать добротой.       Саске долго прислушивался, погружаясь в какое-то странное состояние осознанного забвения. Веки становились тяжелыми, будто наливались водой. Суставы застывали, ноги и руки превращались в камни. Он долго сидел во мраке и тишине, особенно ни на что не надеясь, как вдруг где-то в глубине погреба разбилась бутыль.       Сделав усилие, Саске моргнул. «Значит, я был прав», — победно усмехнулся он, чувствуя, как вместе с возбуждением в тело возвращались тепло и гибкость.       В подвале кто-то был. Не грызуны и не птахи, кто-то достаточно крупный для того, чтобы его дыхание, подобно сквозняку, расстилалось в воздухе и отражалось эхом от каменных стен. Кто-то достаточно крупный для того, чтобы под его ногами ломался не один, а десяток крысиных скелетов.       Насторожившись, Саске приблизил фонарь к лицу.       — Давай же. Я знаю, что ты здесь.       Тихая какофония погребного быта стихла. Сквозняк перестал шевелить бутыли, грызуны забились в свои норы. Толпы насекомых больше не копошились в щелях. Только самые старые из дубовых полки по-прежнему скрипели под тяжестью винных бутылок и бочонков.       Прошло несколько минут, прежде чем тишина нарушилась. На этот раз бутылка не разбилась, но Саске отчетливо услышал шипение неподалеку от себя. Направив свет на источник звука, он застыл. В паре метров от него на каменном полу разложила свои кольца гадюка. Черная как смоль, она почти сливалась с той густой темной завесой, что стояла позади нее.       Гадюка шипела и, по её виду можно было понять, она ждала повод наброситься. Соверши священник неосторожное движение, змея не упустит случая продемонстрировать ему ядовитость своих желез.        Тем временем, змея не являлась единственной тварью, откликнувшейся на призыв. Во мраке послышался тихий, шелестящий смех. Смех все разрастался и разрастался, раздувался и обретал формы, но как священник ни старался, он не мог увидеть очертания его владельца.       Пока не привыкший к шуму тяжелый воздух содрогался от вибраций, застревавших в затхлой сырости и повисавших над головой угрожающим облаком, Саске уже чувствовал холодную гладкую чешую на своей лодыжке. Плоская голова змеи заползла под длинное черное одеяние и скользнула вверх по брючине тихо шипя. Стараясь не дышать, он ждал, что будет дальше. Фонарь тускло поблескивал, пока на каменных стенах образовывались те же тени, которые уже плясали ночью в комнате священника.       Поднявшись по ноге, змея обвила торс служителя. Саске мог поклясться, что в таком напряжении чувствовал каждую черную чешуйку, каждый изгиб хищницы. Дрожащими пальцами он потянулся к манжету рясы и стал медленно расстегивать его в надежде на то, что тварь выползет на свободу и ему удастся схватить ее за голову. Или… сделать хоть что-нибудь, лишь бы избавиться от гада.       Почувствовав приток воздуха сверху, змея зашипела и двинулась к шее. Скользнув по тонкой коже, она задумчиво остановилась у яремной вены. Ее глаза, черные и блестящие как бусины, уставились на острый подбородок. Кольца обвивали шею Саске, но вопреки своим ожиданиям тот не мог схватить хищницу; какая-то сила сковала его по рукам и ногам, мешая пошевелиться.       — Надо же, ты сам позвал меня? — голос собирался из всех углов погреба и концентрировался в точке над грудью служителя.       Ноги и бедра священника сдавила тяжесть. Тяжесть росла до тех пор, пока он ни увидел над собой фигуру в капюшоне.       Только он собирался потянуться к лодыжке, где у него в ножнах был припрятан специально для таких случаев клинок, змея угрожающе зашипела.       — Не нужно этого, это ведь дружеский визит, правда? — покачал головой демон. «Нет, ты не демон. Ты хочешь сойти за него», — сказал про себя Саске.        — Или, ты решил объявить мне бой? — лица священника коснулось сильное мятное дыхание, за которым скрывался другой, гнилостный запах. Израненные и погнутые пальцы погладили белую манжетку на черных одеждах, а потом занялись пуговицами.       Пуговицы одна за другой выскальзывали из петель. Саске напряженно наблюдал за демонией, стараясь выхватить образ под капюшоном, но тьма, ощутив на себе слишком пристальное внимание, пнула подошвой ботинка фонарь. Огонь вспыхнул ворохом искр и погас. Саске и демония оказались в кромешной тьме.       — Так зачем ты пришел, маленький Учиха? — спрашивал демония, оттягивая края одежды. Затхлый и холодный воздух коснулся груди Саске.       — Мне нужен твой хозяин, — не без презрения ответил Саске, пока твердые пальцы бродили по его груди. Нащупав шрам, демония остановился на нем и огорченно хмыкнул.       — Мой хозяин? — пальцы застыли, дрогнув. Не прошло трех секунд, демония засмеялся. Человеческая кожа его рук стала покрываться черными обугленными пятнами. – Разве можешь ты справиться с моим хозяином? Справься сначала со мной.       Костянистые пальцы скользнули под рубаху. Ледяные конечности задевали кожу, но на этот раз их целью были потайные карманы, которые священник лично нашивал под одежду. Саске сцепил зубы, чтобы не зашипеть от отвращения и гнева. Будь у него свободны руки и ноги, не дави на них сгустившийся в невероятную концентрацию воздух, он бы обязательно расправился с этой жалкой тварью.       — Ты украл у него кое-что, — холодный шепот опалил щеку и Саске поспешно отвернулся. Демония засмеялся, запуская пальцы в очередной внутренний карман. Схватив тонкую жесткую бечеву, демон потянул за нее. — Если я верну эту вещь, он оставит тебя?        Сделав усилие, Саске выбросил руку вперед и схватил фигуру в капюшоне за запястье. Змея угрожающе зашипела и распахнула пасть, но священник не ослабил хватки.       — Ты не получишь его, — прошипел он, дергая тень на себя. Тяжесть переместилась, тело рухнуло Саске на грудь. Перепуганная змея сжала свои кольца, вынудив Саске подавиться стоявшим в горле воздухом.       — Кое-кто сказал мне, что лучше бы тебе его отдать, — прислонившись грудью к груди Саске, демония зашептал заговорщеским шепотом. - Кое-кто хочет тебе помочь, но предупреждает, что ты очень упертый! Как на счет отдать нам это и спасти себя, а, Саске? Еще не поздно бежать, Саске, говорит он. Беги, Саске, говорит он.       — Не заговаривай мне зубы, тварь, — собственный гнев так сильно обжег его, что на секунду священник обрел силы двигаться. — Скажи, в ком спрятался Курама? Где мне его найти?       Недолго думая, он сложил короткую печать. Такое не могло причинить вреда демонии, но зато смогло здорово его разозлить. Чудовище взвизгнуло, когда разряд тока пробрал его до костей. Саске ухмыльнулся:        — Как видишь, я не так слаб.        Взревев, демония бросился было на Саске, но за секунду до того, как когти вцепились в бледное лицо, вдруг передумал. Обугленная рука огладила его скулу, демония усмехнулся в ответ:        — И все же, этого недостаточно, — почти ласково сообщил он. Не успел Саске отойти от изумления, демония рассмеялся безумным смехом. Одернув руку, он обхватил ее за запястье и отстранился от Саске, хотя все еще продолжал сидеть на его бедрах. Из-за капюшона нельзя было сказать наверняка, но со стороны казалось, будто он рассматривал собственные пальцы, слабо ими шевеля.        — У нас трудности, маленький Учиха, — сообщил он, вновь обращая к нему свое внимание. — Мы… играем за разные команды, поэтому иногда мы кажемся немного… безумными. Мое дело тебя убить, его дело тебя спасти. Не так все просто, а?       — Чье дело? О ком ты? — Саске не мог пошевелиться, тело его придавило густым воздухом, но сердце его забилось быстрее.        — А-а, — демония цокнул языком и покачал головой.        Саске нахмурился.        — Кто-то идет сюда, маленький Учиха, — демония поднял голову. Саске успел заметить только черный как уголь подбородок, а потом подбородок вдруг сильно опустился и священник увидел серые десна и огромные и толстые клыки. От этого зрелища у него дух захватило. — Нам пора прощаться. Это я все-таки заберу, — черные пальцы снова потянулись к бичеве с амулетом, и хоть Саске приложил все свои усилия и напряг каждую клеточку своего тела, демония без усилий разомкнул его кулак.       Не успел Саске ответить, дверь в подвал действительно открылась. Ослепленный светом демония содрогнулся от боли и вся фигура в капюшоне с тихим шелестом рассыпалась зловонной пылью.       — Саске?       Саске тяжело дышал, держась за горло. Змея, потерявшая связь со своим хозяином, испуганно зашипела и убралась восвояси. Благо, она не прокусила кожу и яд не попал в кровь, лишь «мазнул» шею священника по поверхности.       — Саске! — Джирайя быстро, насколько это возможно, спускался по каменным порогам. — Что тут произошло?       Саске не был ранен, он был потрясен, однако быстро приходил в себя. Не желая лишних вопросов, священник поспешно засунул вещь которую так старался украсть демония во внутренний карман и стал застегивать пуговицы.       — Почему ты на полу? — Джирайя подал ему руку, но Саске не торопился принимать помощь. — Почему ты раздет? — с еще большим изумлением спросил Джирайя. Кажется, в его голову стали закрадываться нехорошие мысли, которые Саске опередил:       — Мне стало плохо, — оперевшись локтем на порог повыше, Саске поднялся и принялся оттряхивать одежду. —  Пришлось расстегнуть рубаху, чтобы не задохнуться.       — Аа… — не очень-то доверчиво протянул Джирайя. — Тогда тебе стоит обратиться к врачу!       — Нет, — отрезал Саске, качнув головой. — Не стоит. Я в порядке.