Научи меня жить

       Мысли юности воистину безграничны. Надежды красят, вера поддерживает проникновенное, приятно пронизывающее ощущение жизни, наводя лёгкую эйфорию, сбавленную душистым эфиром, который веет столь благоприятно, отчего находит истома. Это Тавна повторяла с упоением, в каждом слове своём проводя тонкую нить, прослеживая её вдаль лонги́рующийся путь, говоря с бесстрашием, без тени сомнения. Как часто обрывает, грубо и впоследствии болезненно, реалия сласть юношеских грёз? Но покоробиться может вера; вера – купол надежды, щит, укрывающий от напасти ожидающее сердце, чувствующее такое же, только уже другое, но родное, бьющееся в унисон. Это мелодичное аллегро...        Но в этом случае не стоило пугаться этой реалии, сурово относящейся к наивности, к пышности экспрессий и сентиментальностей, их непозволительной лёгкости и воздушности пористых грёз, нестерпимо желая вмешаться в неотягчённую подростковую жизнь со своей сварливостью, диктуя постулат собственной буквы закона, своего устоя, соотносимого с окружением, то есть с её системной организацией, уподобляя единству, сухой унификации; тем не менее её скверна обойдёт стороной, но перед тем немало постращает.        Разумеется, череда дней наступала, как огонь занималась, пламя своё набирая в объёме и жару с каждым разом всё более выпуская на волю, энергию высвобождая; не сказать, что мгновения по обыкновению своему улетали втихомолку, пропадая без всякого ведома, но и убыстрить их вряд ли было бы возможно. Здесь и замечается обстоятельство, лучше уж сказать присутствие естества, которым оно зияет, брезжа меж дыма пламени неугасающего средь череды минующих дней: всё идёт своим чередом, ни от кого не завися, суверенностью обособившись от происшествий всевозможных внешних, наружных. Единственную неясность вносит отсутствие всякой весточки по поводу всего происходящего на территории замка. Известно лишь, что там непременно приготовились к принятию беглеца, его ожидая каждодневно, однако мероприятия подготовительные, средства для того задействованные – ничего из подобного не было выведано наверняка, хотя бы даже с относительной точностью, чтобы это допускалось для распространения, не считаясь беспочвенным лжесвидетельством, одной ненаходчивой догадкой, высосанной из пальца беспринципным фанфаронством – на таком основании лучше избегнуть всех этих кривых и ломаных в столь неблаговидной, всей из себя неточной и дезориентированной в пространстве геометрии, иначе косноязычие и вихляния вербальные уведут совсем не в ту степь. Лучше проследить хронологию, она заманчивее костного изложения фактов.        Словом, Кортекс лишь задумывал абстрактно воспринимаемую фортификацию своего имения, но задумку не обтесал и идею не обработал с приложенными трудолюбием и устремлённостью Папы Карло, да и в дело навряд ли направил чего-либо существенного. Нечему удивляться относительно организаторских способностей учёной скверности Кортекса, инициативность которого чахла вместе с ним как часть его личности и даже ум, во многом изощрённый, куда-то пятился без конца, отказывая давать свои «услуги» и всяческое вспоможение (конечно же, нематериальное, а если и так, то на таковое вовсе неразумно было рассчитывать, бесцельно ожидая у моря погоды). Да, определённо, удивляться не приходится, особенно когда Краш всё-таки ступил первый шаг на якобы неприступное облачение острова, приватизированного учёным. С тех пор безмолвие могли нарушить одни только очевидцы, всё воочию наблюдавшие, однако любопытство на этот счёт их «Молчание ягнят»¹ нисколько не удовлетворит. Впрочем, во всё это время Тавна могла и слышать, и видеть сколько-нибудь из всего общего и огульного движения, которое явно бурлило во всех частях замка: всё кипело и активизировалось во всех его коридорах, залах, редкостных и неприметных бенуарах², все эти отзвуки выводя из всех окраин галерей³. Впрочем, весь гвалт⁴ и сумбур вываливался шлаковым фаршем с тех пор, когда эпатировало⁵ упоминание аж о целом вторжении Краша, объявляя его при этом каким-то гигантом, вроде Гулливера или Годзиллы, намеревавшимся мощностями своими и ультиматумными массивами сокрушить всё сущее, присваивая неприсущий ему вандализм; впрочем, не стоило преувеличивать – чего уж, также говоря по откровению, не сказать о бузотёрах или, пожалуй, интриганах, к себе поближе подпуская глупые и фиктивные гиперболы, раздутые донельзя, из мухи того самого известного слона и получая.        О своём возвращении гость, ожидаемый со взрывным ажиотажем всего обслуживающего персонала и высматриваемый ими же во все глаза, заявлял – раз уж они того так ждали, чтобы скорую получить весть, ведь потому и были настороже всегда и стражами неусыпными – форте, нисколько не словом, а, конечно же, действиями: вся гурьба, около Кортекса вьющаяся и рассыпавшаяся, взвинтилась со сверх фортиссимо⁶, резко и неестественно находясь с таким откликом на явление больших и смелых шагов невеликого бегуна, практически в один голос трубя о повреждении генератора нижнего уровня, в результате деактивации которого нарушилась, даже совсем прекратилась подача электроэнергии. Энергетическое снабжение претерпело брешь – первый шаг, совершённый в наступлении юркого бандикута (он же, разумеется, куролесил перед тем на двух известных островах, настигнув зоны промышленные, то есть локализованную при управлении Кортекса и им же возведённую индустриальную территорию, являвшись почти цельным комплексом).        Сам же Кортекс закипал не хуже воды в чайнике, зная о «торжественном» пришествии названного им бумеранга, – но Кортекс не вытянул уверенно руку вперёд, чтобы поймать его, обратно летящего напролом. А более, пожалуй, испепеляла его, чуть не дотла, несуразность гамлетизма⁷: немедленно изловить мятежника или уготовить ему засаду? Но ловушка – это прежде всего ожидание; не факт, что этот простой оправдает затраченное время, а уж тем более вовлечённые в оборот средства. Тогда учёный, полный идей, «мудро» разрешил актуальную проблему, всё более резонно нараставшую: он ложно убедился, что на верхах бегуну ни за что не оказаться, мол препятствия грядущие на своих двоих он никоим образом не перенесёт. Знал ли тогда Кортекс, поверивший ребячеству, незрелости, даже облупленной наивности фикции, сколько к этому времени было у Краша подле, миновав и уже успев оказаться за плечами? Всеразличные авантюры, от ям до бросающихся валунов, сюда же складывая дикую живность, опасные склоны и общие угрозы ландшафтного и других типов, а здесь же пристраивают и прелести стихии огненной и невзгоды рек и их насыщенных, бурных, неподвластных путнику течений ‒ всё это, да и сверх этого встречал Краш лицом к лицу, беду примеряя на себе безбоязненно. Так, форсун⁸ Кортекс, за кичливой и недурно сыгранной бравадой в собственном исполнении пресытился логикой ложной и якобы оправданным скепсисом, всё же не отказался от своего участия, попросту рассредоточив ассистентов по боевым позициям ‒ это вложение ему показалось решением довлеющим (разумеется, ведь он так распорядился). Наверное, их порядки призваны были утихомирить и подавить набег мятежника, бороздившего в кроссовках немалые дистанции и километражи; впрочем, этим тезисом сказано ровным счётом ничего, одно лишь размытое общее положение.        А вот положение на просторах замка, в первую очередь для Кортекса, занимало место неровное и весьма плачевное и ухудшалось, как говорится, не по дням, а по часам. Отсутствие источника питания всполошило и тотчас потревожило всея и каждого. Буйные аффекты сломили здравие умов, а головной мозг совсем накренился, грозясь каким-то невозможным способом вывалиться из черепной коробки. Во всяком случае, до таких крайностей вполне доходили проявления взбалмошные и суматошные. Генератор электроэнергии, на который прежде молились, но протекцией не обеспечили по непонятным причинам, ‒ верили свято, что беда обойдёт мимо, приняв на авось ‒ оказался предупредительной пальбой Краша, который приступил к наглядной демонстрации значения собственного имени, которое он вознёс на себе, буквально говоря, на бегу, несшись вприпрыжку. Его наверняка утеряли из виду рохли и ротозеи ассистенты, которым доверена охрана территорий его высокопреосвященством, до сих пор воображавшего себя единогласным монархом, но стоило хитрецу проскользнуть к туманной мостовой переправе, возникли сложности, ибо вряд ли туда распространялся обзор «всевидящего ока» Кортекса (который, скорее, вовсе притуплялся), ведь там картинки становились размытыми, мутными, неразборчивыми, лишь только попытавшись тщетно вглядеться в густой, холодный туман, чтобы увидеть там хоть что-нибудь, ‒ однако совершенно nichts там не обрисуется, кроме как абсолютный нуль в результат видимости, как показатель того.        Разумеется, этот мост для Краша не в новинку, однако испытать его ветхость повторно он не в отказ как заядлый, уже остепенившийся авантюрист, не знавший странствий без приключений и беспрестанно нависающего над головой Дамоклова меча (ведь подсознательно так нетерпеливо, будто даже вымаливая, ждал этого холодного оружия, и теперь прозрел, понимая – вот уж висит теперь над головой Кортекса, и, в отличие от Краша, он страшился этой напасти) – как уж обойтись без страстей и ажиотажа, ведь оттого как варом обдаёт, лихо притом весьма, аж до мурашек пробивая и ободряя!        Вынырнуть из непроглядного тумана ‒ определённо многообещающая для Краша инициатива, себя оправдывающая вперёд, загодя. Между тем, скрывшись в «толщах» туманной пелены, смутьян пронырливый обеспечил весь замок первой близящейся ночью, в которую не загорелись осветительные приборы, питаемые электричеством и которым не накормятся, ибо отрезана пуповина от холящей их когда-то alma mater⁹. Тавна оказалась в тех же рядах, явственно ощущая ту будоражащую встречу, которой суждено случиться в любой день, ‒ и ожидание согревало сердце, всё дрожало изнутри и воздуха будто недоставало совсем, всё малым его количество казалось, умалялось от волнения, отчего вдохов стало во многом больше; эта самая жизнь не убоялась беспросветной темени, ведь впотьмах ничего для неё угрожающего не было, и осознание его сближения пересилило обуявший страх; он близится, уже резвится в замке, бороздя вдоль и поперёк самые его укромные уголки. Он здесь, совсем рядом... И не убоится она, по-прежнему ждущая и верящая. Эта дивная девичья натура! ‒ она прекрасна во всём своём естестве, в котором нет выделанной искусственности и хоть мизера от заразной фальши. Наивность красит, внешность вторит обаянию души и стукам сердца, услышав тотчас столь знакомые ритмы.        Ещё один день понадобился, чтобы хроника о похождениях Краша внесла грядущую судную ночь. Прежде же настигла подступ величавого замка томная, хмурящаяся грозовая пасмурность. Это был тот известный скользкий путь¹⁰, следовавший после затуманенного, как бы совсем пропавшего моста, словно ушедшего в астральное, потустороннее измерение, где искажено окружение и беспорядочно, небрежными движениями располосовано. Молния разила раздутые влажными массами тучи, очернённые ненастным грозовым днём. Массивные дожди проливные, напропалую хлыстали, будто карая шпицрутенами¹¹, беспорядочно сваливаясь с омрачённых, угрюмых небес ‒ часто заставали остров, по принадлежности известный за имением Кортекса, но иногда оккупировали столь бурные и дикие осадки его владения, удручая внезапностью презента этакого Троянского коня, врывавшегося туда, где его не ждут. И Краш верный путь держал, лихо скача, как полководец верхом на коне, и никакие невзгоды не могли остановить некогда без вести заплутавшего «бедуина», которого явно искали, но который обнаружился сам, вопреки ожиданиям, ничего не страшась, совершенно безбоязненно являя себя всему смрадному и дурному свету, вытекающему изо всех щелей замка.        Альпинист покорял воздвигнутый учёным Эверест и каждый раз вонзая острие альпенштока, воздвигнувший своё имение корчился, бранился, бесился, терял терпение, желая избавиться от источника боли, мухобойкой наповал прибивая того гнуса, что впивается во всё живое, иссасывая всё изнутри безостановочно. Каждый грозовой болт, буйство молний, могущественно и властно громыхающих в разъярённом у́гольном небе ‒ все эти проявления вторили под аккомпанемент ненастью, мотиву разрушения, вторили состоянию тех, которые когда-то были покойны внутри замка. Ныне же абсолютно всё на взводе, настороже, приведено в состояние боеготовности, и не то защищаться намереваясь, не то атаковать, ‒ словом, так и не определившись, какие же действия вести на своей территории; если и второму быть в выборе, то какое возможно нападение, если неорганизованность и хаотичность нестройных порядков нарушало надёжность конструкции всей системы? Оттого и летели, как болты и гайки, по мелочёвке, во всевозможные стороны ассистенты, громкий передавая привет своему неумелому организатору, в этом деле остававшемуся безымянным, заливистым ором и воплями, почти даже визжанием дворовых котов, сцепившихся в лютой сваре, так как подкашивал их бегун, как серпом злаковые колосья, скидывая их кучами, партиями в громадный сеновал, который нарастал от их пребывающих повальных рядов.        Мог ли долго укрываться Кортекс, умышленно пропуская мимо ушей крикливых ассистентов? А ведь хор их пронзительный был для Кортекса жуток, воспринимая симфонию разрушения аудиовизуально, да и с каждым разом набирали громкость ломаные, скрученные и искорёженные ноты, раздражительно врывающиеся в шторм, распространяя панийные вопли, которые звучали уже чуть ли не у самого уха взбесившегося учёного, который сам уже весь, как на иголках, попрыгивал ‒ это лишь раз он позволил себе допустить неразумное упущение, и бравада сменялась гневом, затмевающим разум и препятствующим равномерному, чёткому ходу мыслей.        Ночью, когда штормило пуще прежнего, а тьма поползла, отчего стало так темно, что хоть глаз выколи, все уже в один голос объявляли – час пробел: башенная надстройка, верхушка замка, отправилась ходуном, сотрясая всё как в вагонном купе при движении поезда, ведущего состав, и тотчас обратилась в подобие стрельбища; теперь крикливые «в белом» стихли, вместо них примешивались поначалу к грому молний малые взрывы, ещё неслышные, а затем ‒ нечеловеческий ор, лютый гвалт, и всё затряслось, находившееся на одном уровне с бельведером, словно при смещении литосферных плит. Это смещение произошло эвентуально, но согласно последовательности, которая впоследствии навсегда сохранит неизменную хронологию свою, становясь неотъемлемой историей острова.        Всё свирепство рвалось из среднего этажа, а там уж известно: выше машинного отдела (более крупного) уединялся в лаборантской своей Брио; прежде погремел взрывными смесями, которыми были наполнены колбы, во вторгнувшегося бандикута, затем отчего-то решил испить, допустив баловство пероральное, спровоцировав кардинальную и мгновенную мутацию. Подобие детины Халка ломало и крушило всё возможное; можно было услышать, как крушился и обваливался потолок, крошившись зверски, и кабинет чудовища замело сурово быльём, под тленным покровом ветхости обустроив место захоронения… И лишь ночной мрак пугал беспрестанно, дожди смывали всё, кажется, видимое и невидимое, а ветер же, как всегда, подмывает, «выслуживаясь» на пару с остальными стихиями, продолжавших свершение детища деструктивного своего. Грянувшее вдруг затишье вселило выжившим замешательство и последовавший ужас; ангст нарастал, порождаемый по наитию безвестностью своей.        Лишь только спустя все эти страсти и жуткую разруху близился финальный вымученный вечер, пред тем во всё утро провожавший инфернальную мракобесию ночную, вытворявшуюся как в ночь Хэллоуина, устроив тогда кошмарный из «Кошмаров на улице Вязов». Кортекс одичало срывается, решая напрочь отнять у крушителя того искомого, за которым он явился: на Неё пали его бешенные, сгорающие в жутком полымя глаза и взор тирана проклинал Её, как и прежде, но теперь ненавистно, чертыхаясь, и совсем нетерпимо, воистину сорвавшись. Неизвестно, какие причины доселе не позволяли старцу уже известной, и подавно, скверной учёности задействовать методы радикальные; тем не менее он начал действовать оперативно. Заручившись обслуживанием некоторого числа клонированных компаньонов, Кортекс ринулся к последнему средству. Так, видимость Тавны сплошняком перекрывала втихую гудящий громадный дирижабль, то есть именно даже аэростат всё того же «его величества», гордо «маркированный» нанесением буквы «N» на обеих сторонах хвоста (руля). Специфика и ортодоксальность конструирования несущей конструкции, являющейся шпангоутом¹², придавали дирижаблю форму полую и весьма объёмную; его раздутые габариты леденящей тенью стервятника касались Тавны, настигая и покрывая её, собою затмевая. Тёмно-фиолетовая обшивка в вечернем свете казалась тусклой, а сам дирижабль будто бы выглядел исхудалым, сдутым, как тривиальный воздушный шарик.        Транспортировке было быть спешной ввиду экстренного стечения обстоятельств, с которыми в прямом смысле взлетел на воздух Кортекс. Без неё он не сцепил бы дирижабль свой, пришвартованный длинным отвисшим поликарбонатным шнуром, при котором находился «на привязи», в неподвижности покоившись. Тавну заволокли на борт громоздкого транспорта, который медленно побрёл к огненному вечернему небу, в постепенности обращая на себя затухающее зарево. Если бы его рядом с ней посадить – это был бы чудесный вечерний круиз, позволивший с высоты созерцать солнечный закат, видя, как затухает светило, как насыщенный ярко-оранжевый шарик формы желтка закатывается за горизонт, остывая и скрывая яркие, горячие свои лучи позолоченные. Впрочем, он-то сам, Краш, не собирался оставаться безучастным. Смысл его пешего путешествия не должен был обращаться в Сизифов труд, если бы Кортекс отнял её, уведя в дали дальние, потому он подсуетился даже сверх обычного.        Кортекс кружил поблизости, лично следя за процессом принудительной транспортировки Тавны. К несчастью для расстраивавшихся без конца планов Кортекса, сумчатый и неутомимый прообраз Фореста Гампа уже мчался почти было барсом в этот момент вдоль широт холла. На борту он не успел оказаться; несмотря на это, не попав «в», зато оказался «на». Кортекс весьма ему в том подсобил: помня, что он использовал для перемещения в воздушном пространстве так называемое антигравитационное средство, очень напоминавшую доску для сёрфинга, которая, собственно, без всяких летательных приспособлений перемещала пассажира по воздуху. Краш кинулся на парящего старца Карлсона, зацепившись за эту «левитирующую дранку», ловко и чрезвычайно рискованно прыгнув с балкона, оттолкнувшись от обрамляющей ограды. Ругавшийся учёный, «Который живёт на крыше», окончил гневную тираду, скинув непрошенного пассажира (шедший зайцем бандикут – парадоксы сплошь да рядом) ни раньше, ни позже, как именно поверх дирижабля (до этого Котекс протащил его за собой порядочно, никак не желая тесниться на чудо-дранке самобранке), хотя перед тем озорнику пришлось цепляться за обшивку и по ней вскарабкаться на дирижабль, а на нём уж можно было разойтись, было не так тесно. Велись ли где-нибудь поблизости съёмки такого захватывающего боевика?        Лишь сейчас со стороны наблюдалась картина деструкции: замок, охваченный язычками пламени; танцующий всей гурьбой напалм изничтожал всё имение, прыгая с этажа на этаж и с крыши на крышу, обугливая, чернотой клеймя фатумом, который нависал над замком, и который нарастающим густым столбом дыма вился над островом. Пристройки съезжали, крыши их и остальных под ту же гребёнку попали, по частям разваливаясь и кусками откалываясь, точно ледники; пепел разносило ветром смирным, но его дуновений было достаточно для розжига гигантского островного костра и делала это стихия, в роковой час остров охватив жутким пламенем. Краш и сам не знал, что во всё это время его преследовал лютый пожар, будто он вёл его с собою, как змея, ведя по пятам следовавшую огненную стихию, жадно пожиравшую владения Кортекса. Наконец, когда предстало Крашу это зрелище, он и сам сокрушился, сознавая это.        Непременно нарисовался и Кортекс, никак не иначе: сначала издали показался, затем его физия кислая и разгневанная. Очередное ругательство он обратил виновнику, пригрозив прежде кулаком (для законченности образа разъярённого оратора ему стоило, например, облачиться в китель и, как с трибун, вещать с использованием рупора, дабы усиливать нагнетающий тираничный оттенок, особенно учитывая его важное положение, паря сейчас, кажется, над всем миром, за которым до сих пор не смог угнаться).        ‒ Мерзопакостный бандикут, ‒ ругань на том не заканчивалась ‒ ты сжёг мой замок! Бездарность и безнадёжность! Здесь и говорить не о чем, и так всё видно ‒ он провёл рукой по направлению к полыхающему замку, очертив примерно контур уже разваливавшегося замка. ‒ Ты абсолютно непригоден для служения. Вышедший из-под контроля эксперимент! Сейчас я возьму тебя не выправку, подлец! Я твой творец, а значит я распоряжаюсь тобой, и воля сейчас моя одна – уничтожение. Только гибелью ты хоть что-нибудь сможешь искупить, хотя и то навряд ли. Такая аномалия, как ты, подлежит ликвидации, и живым я тебя после всего, что ты учинил, я не отпущу. ‒ И, прегромким, маниакальным смехом удавившись, запрокинул голову, широко раскрывая рот, становившийся при таком ракурсе обозрения хищной пастью – так и объявляя деспотично: ‒ Экстерминация!        Он распорядился наказом вести дирижабль вокруг замка, над которым нависало ядовитое, чернеющее облако гари, а дым стремительно исходил ото всюду, из каждой новой бреши, которые находил для себя бесконтрольный пожар. Такие нагнетающие картины явились к вечеру. Закат печальными тонами окрашивал в первую очередь дымящееся, уже выгорающее факелом имение, вокруг да около которого клубился густой дым. Остальные события известны вполне: Кортекс ведёт обстрел с воздуха, однако ярко-зелёные энергетические сферы лихо разили стрелка, – удивительным свойством для него они обладали – возвратным ‒ до тех пор, пока аппарат летальный более не смог выдержать очередных попаданий.        Назло Кортексу решение конфликта подоспело к развязке скоро, притом совсем не в его пользу. Тут мало могло быть толкований о масштабах глобальных, если Кортекс не мог самостоятельно разрешиться по соответствию с неурядицами, подобно этой. Весь мир подождёт, никуда он не денется, хотя вряд ли учёный поминал замыслы в этот момент и поползновения в первую пору иссякшей идея фикс; первая пора – его крах, коллапсирование, из-за которого он раздражился, не зная уж куда бы выместить эти порции гнева. Вылетев пуще пробки из бутылки шампанского, видный злодей, павший с «ковра-самолёта» верного своего, из равновесия выбившись, убыл как участник, представлявший в своём лице конкурировавшую сторону в неугодной ему баталии. «Я ещё доберусь до тебя, Краш Бандикут!» ‒ из последних сил воскликнул он хриплым горловым рёвом, послышавшимся уже где-то совсем ниже дирижабля, тогда-то и став памятником – первой отвоёванной регалией с меткой «N». Здесь справедливо полагалась герою медаль за отвагу¹³, но подобных признаний он явно не жаждал. Всё на памяти – этого достаточно, зная о поверженном злодействе, которое выпроводило напоследок отчаянные, мстительные ноты, предваряя априори о возврате – Strikes Back. Но тогда было всё не о том, тогда был мотив известный – спасение принцессы, вызволенной из заточения башни; но герой этот не ожидал чудо кос, спускаемых из окон башни, по которым взобрался бы, ибо и сам был горазд на подвиг, преодолевая расстояние и высоты испытующие, ‒ и он проделал труд, не понадеявшись на сказочные явления, о которых вряд ли знал. Случилась их собственная сказка: без принцев и принцесс, ведь они ‒ вполне обычная пара, но такие отношения лишь с виду обыкновенны, а ведь этот вечер едва ли можно было бы назвать обыкновенным. История любви, путь двух сердец – тут уж как угодно назови; такое невозможно забыть, и оно не забывается, даже если не нашлось имя этому событию. _________________________________________ ¹ «Молчание ягнят» (англ. The Silence of the Lambs) ‒ американский триллер 1991 года режиссёра Джонатана Демми, снятый по мотивам одноимённого романа Томаса Харриса о Ганнибале Лектере (Википедия). ² Бенуа́р ‒ часть зрительного зала по обе стороны партера, расположенная на уровне сцены или немного ниже нее. Здесь применительно значение: ложи в этой части зрительного зала (из Толкового словаря Ефремовой). Имеются в виду помещения, схожие с данным типом, вместо сцен понимая залы, обстроенными ложами. ³ Галереи ‒ здесь в значении: длинный и узкий крытый коридор или балкон вдоль стены здания (из Толкового словаря Ефремовой). Также употреблено собирательное значение ‒ все эти помещения. ⁴ Гвалт ‒ громкие беспорядочные крики. ⁵ Эпати́ровать ‒ намеренно нарушать общепринятые нормы и правила поведения, поражая воображение окружающих (из Толкового словаря Ефремовой). В данном случае применительно к распусканию недостоверного слуха с неявным умыслом привлечь внимание остальных (что и создаёт всплеск, вызывающий общественное волнение). ⁶ Фо́рте ‒ громко. Форти́ссимо ‒ превосходная степень форте; ещё громче форте. ⁷ Гамлети́зм ‒ неуверенность, сомнительность, проблематичность выбора и его противоречивость в соотношении с поступками и принимаемыми решениями [по имени персонажа трагедии Шекспира «Гамлет»]. ⁸ Форсу́н ‒ тот, кому свойственно форсить: хвастаться, важничать, бравировать, франтя; хвастливое щегольство. ⁹ Мать-кормилица (лат.). ¹⁰ «Это был известный скользкий путь» ‒ имеется в виду уровень «Slippery Climb», занимающий актуальное местоположение в промежутке «The High Road» (после данного уровня) и «Lights Out» (предшествующий уровень). ¹¹ Шпицру́тен (нем. Spießrute) ‒ длинный гибкий прут или палка, которыми били наказываемых, главных образом солдат, прогоняя их сквозь строй. ¹² Шпанго́ут (нидерл. spanthout; spant ‒ «балка», hout ‒ «древесина) ‒ поперечный брус, ребро корпуса судна или дирижабля, служащее основой для обшивки, а также фюзеляж самолёта. ¹³ «Медаль за отвагу» (англ. Medal of Honor) ‒ упоминается название шутера с геймплеем, выполненным от первого лица.