Научи меня жить

       Наверное, в жизни таких, как я, неудивительно пытаться начать с чистого листа, но разве ли я призна́ю, что хочу этого? Наверное, как-то даже совсем неправильно я начинаю то, за что взялась – за ручку и бумажные листы... нет, за что-то более неповторимое в моей жизни, которую я и сама теперь уже не в состоянии узнать.        Такие, кажется, искусные слова и умения они называют «дарами цивилизации», а по-иному называют словом «образование»… Но мне незачем толковать о том, о чём никак не смогу ни сказать, ни писать… и даже смолчать. Это тоже цивилизационное общество как-то называет – кажется, парадоксом. Я не желала этих «даров», какими бы они ни были, но они настигли, по моей же вине. На самом деле я окончательно запуталась и забылась в попытках разгадать, как же именно себя вести: то ли радоваться новой жизни, то ли укорять себя беспрестанно. За что только? О чём радоваться или за что укорять? Утомлена выбором, который всё не заканчивается и постоянно раздваивается; это точно в зеркало глядеть: в отражении не видна разница, в нём видна лишь степень твоего удивления и непонимания, они на лице нанесены нескрываемо – это определённо мой случай. Игры отражения - ни правды, ни фальши в нём, только бездонная пустота.        Для меня кажется сложным «общение» с бумагой: она молча покоряется своей судьбе, зная о своём неизбежном предназначении, которое происходит в один день. Есть особые люди, которые посвящают себя подобному «общению», у них это признано искусством, верным способом проявить себя – не понимаю, как же это? Но что я сейчас могу написать по этому поводу и что могу смыслить, если среди множества таких, как я, оказалась только год назад? Видно, интерес, показавшийся непреодолимым, нашёл наконец свою отдушину, и поэтому я здесь, на своём новом месте – маленькая, скромная, тихая и уютная комнатка второго этажа того здания, что называется «Моулином».        Я вдруг оказалась на шаг ближе к понимаю этого искусства, однако я всегда сумею ограничить себя неуверенностью и сомнением. У меня есть всё то, чем так хочется поделиться, но что с бумаги взять? Я начинаю проникаться жалостью к каждому существу и предмету… Я что-то знаю об этой бумаге? – лишь то, что мне стало угодно воспользоваться ею. Желала ли она быть использованной ради одной только прихоти? Но ведь она выполняет своё предназначение – что-то в этом определённо есть; что-то, близкое ко мне и жутко родное…        Но не надо пытаться сойти с ума, ведь это когда-то тяжело, когда-то просто. Я могу писать о том, что могу наблюдать из небольшого окошка, внимая видам, которые открываются наружу; могу покинуть пределы стен, освободиться на время от их пленения и впитать городские просторы, виды и пейзажи, а уже потом написать о них – не так ли рождается искусство, когда пришло его понимание? Но чувствуется нехватка или неспособность – не могу сказать точно. Вообще, непонимание и впечатлительность - мои верные попутчики: я мало пытаюсь объяснить из происходящего вокруг и всё больше продолжаю удивляться тому, как всего много в мире людей – в мире, где удивительным образом стали сожительствовать животные, и они ведь тоже пытаются; пытаются показать своё равенство с людьми, утвердить похожесть или даже отсутствие каких-либо различий. Не это ли достойно искусства «общения» с бумагой? Очень даже, но, чувствую, никак не моё намерение достойно этого…        Этот маленький эксперимент не пугает меня до того, что я поспешно бросаю ручку и забываюсь вновь и навсегда со своим намерением. В моём случае это единственное средство, иначе можно действительно сойти с ума от такого количества мыслей. Чувствую, я этот путь преодолею сама – хотя бы что-то сделать самой, а не без помощи тех, кого я совсем не прошу и не желаю втягивать, а они… такие благодарные и любезные, понимающие и даже, хм… человечные? Вдруг всё стало иначе: есть боязнь незнания, но не стало боязни от последствий этого незнания, почему и продолжается этот маленький эксперимент.        Я не собираюсь вечно скрываться от всех и от себя: ни бумага, ни я – мы на пару не выдержим друг друга. Хочу быть сейчас многим проще, - настолько простой, насколько хотел бы этого Ты в момент нашей встречи. Эх, вот здесь и цепляет за всё живое это незнание, а сверху ещё цепляется и неуверенность, и главное, что есть тот груз, который ужесточает весь этот болезненный пируэт, делая эту боль неумолимой – признание собственной вины.        Мы – самая большая для меня загадка, которая раздувает моё незнание и ущемляет это незнание. Всё это происходит внутри и там же переживается – объяснение моей необъяснимой на тот момент усталости и изнеможения. Но я всё чаще стала слышать о силе своей волевой, о стойкости и выдержке… я боюсь обмануть, дать слабину, не оправдать надежд, которые звучат так уверенно, что непременно должны быть или хотя бы казаться правдоподобными. Знали бы эту боязнь во мне, все как один принялись осуждать, а главное про себя, за спинами других, вне моих глаз и ушей – так принято поступать в местах «даров» цивилизации. Но если бы Ты узнал, я бы набралась смелости и сил, чтобы закричать, силясь донести из самого сердца, – я ещё ничего не знаю об этом мире, я лишь действую, как могу, и так многие живут – значит, я просто пытаюсь повторить такую жизнь. О, Краш, расход сил на одни только попытки и эксперименты, всё такие же маленькие, как я и, затаившаяся глубоко в себе – наверное, только это мне явлено как известное, как то, что я смогла о себе узнать.        Эта бумага не станет тайным любовным посланием или самым сокровенным признанием моей жизни, но оттого оно не утратит свою важность и моё непреодолимое стремление донести до тебя его строки. Может, я напишу, как люблю до сих пор, как несу втайне любовь в каждый наступающий день? Это будет искусством… Я так пытаюсь достигнуть этого… Да-а… Невольно хочется облегчённо выдохнуть, когда… Когда не станет никакого меж нами расстояния, когда можно вновь ощутить биение родного, самого близкого на свете сердца, которое выстукивает такие же родные, отнюдь не чуждые ритмы, и в этом найти неземное счастье… А потом наконец-то осмелиться назвать это искусством – умением любить и ценить чувства, когда обнимаешь крепко, но несильно, бережно, чтобы не стеснять объятиями, когда гладишь, ощущая шёрстку цвета огненно-рыжего заката… как тогда, в тот день моего освобождения… Закат моего пленения и закат нашей долгожданной близости. Но я всегда буду обещать, сражаясь со всеми назойливыми, кусачими незнаниями и неуверенностями, рассвет наших отношений и нашего воссоединения, нашего нерушимого единства… Вот только не знаю, как отреагируешь и что скажешь Ты.        Не посмею этой любви быть безответной, как погремушкой в руках, которой тешится младенец. Меня можно представить таким младенцем, – та, которая желает вечного, неизменного, и чувств таких же. Разрушенные иллюзии, эффект треснувшего зеркала – тысяча осколков, и ни в одном – моего отражения. Я так рада, что ещё не ослепла, ибо могла быть слепа, даже видя всё вокруг по-прежнему: просто где-то остаточные чувства, а уже где-то, многим дальше, – истинные, ставшие невозвратными... из-за моей ошибки. Вот так, ещё о многом я не напишу и не скажу: без тебя не вижу никаких возможностей, да и что уж там, никакого смысла не могу отыскать. Это письмо неминуемо должно было стать обвинительным, содержащим порицания с заключительной мерой наказания – приговором. Если я что-то писала об искусстве, то тогда то́ не допустит таких пустых растрат собственных душевных сил и признаний, ища в них попытки оправдания.        Так и стали два противоречивых настроения вести меня сквозь новые дни, и я не напишу здесь и сейчас о том, насколько похожи эти дни. К счастью, заснеженное окружение перестало мне грозить, а прежний мерзлотный «Моулин» мною уже почти совсем забыт, – но за него удалось зацепиться: мне довелось тогда услышать, что в холл ворвался ты, а Кортекс был тебе сноубордом. Спешу наивно записать, что это забавно, но зато кажется светлым и лучистым воспоминанием, притом единственным, которое способно возвратить… а возможность возвращаться мне уже тогда могла только мерещиться, как во сне. Живу, наполовину спя – глупо, наверное? Но ты мне всякие глупости прощал, с тобой я была поистине собой – такой, которой оказалась в этом мире… И такой, которая вдруг совсем забыла о себе… и о тебе, моё милое, рыженькое солнце.        Воспоминания могут стать тяжелее самого неподъёмного груза, существующего в этом необъятном мире. Моё незнание уже умолкло и позволяет писать любой возможный вздор – спешу ухватить такую удачу. На самом деле я ощутила эту правду на себе, но… но…        Нет, здесь уже просто невозможно писать! Пробуждается какая-то сила, требующая высвобождения… Мысли, воспоминания о тебе ведут к этому пробуждению. Но никогда, никогда и нигде Ты не станешь причиной, потому что причина я – причина жгучей раны, которую никак не могу зализать. Без тебя я всегда раненый зверь, добыча для всё этого же мира, который станет угрожать мне своими широтами, норовя хищно накинуться с любой стороны и поглотить заживо.        «Дары» цивилизации легко объясняют ошибки молодости, просто считая, что в этом возрасте им все пути доступны. А есть ли в этом возрасте прощение? Что в нём есть, кроме возможностей? Слишком многое отдаётся, когда возможность уже исчерпана, и казалось, вот она, какой мы её видели и какую желали… Но что же не так, юный и желающий? Вот и я пытаюсь объяснить, но в глуби цивилизации полным-полно других, во многом лучше меня способных давать объяснения.        А ночь сегодня на удивление спокойная, и ничем не нарушается заветная тишина. Серебрятся звёзды, на них глядишь – они будто подмигивают всем, кто поднимет голову, чтобы на них взглянуть. Мой взгляд увлекается их множеством и причудливым мерцанием. Что бы искусство позволило бы про звёзды написать? Беспредельно многое. Как замечательно, когда есть бесчисленные возможности: не угадав с одной, можно в мгновение избрать ближайшую, которой так не хватало. Свет фонарных столбов недостаёт до моего скромного окошка, которое так же скромно зашторено; лишь ветер осторожничает, играя с градиной, которая лениво перетекает под действием лёгких дуновений; редко заглянут в комнату мою звук и отражение световое, вместе являющие мне проезжающий автомобиль. Не приехал ли ты в эту чудесную ночь? Может, приехав, неслышно подойдёшь к окну, давая понять, что сейчас ты не можешь увезти с собой – нет места в твоём транспорте. Я вообще не знаю, на что я могу надеяться с этим ожиданием…        Но жизнь не обращается в одно только ожидание, ведь есть место для надежды – маленького сокровенного счастья. Маленькие эксперименты, маленькое счастье – всё небольшое, ничто не хочет казаться на виду у окружающих. Никто никому не мешает жить со своими секретами и потаёнными уголками души, но мир цивилизационный имеет дурное обыкновение захотеть и вторгнуться в то, что они называют личным. Краш, я слишком многое познаю здесь, вдали от природного естества – джунглей, высокорослых пальм и островов, где собраны они в нерушимом единстве. Заметно, как быстро можно привыкнуть нам, животным, что вызывает у людей удивление; но не одно только удивление им характерно, иногда бывает даже что-то большее, о чём не хотелось бы знать.        Хочу написать безмолвно и напоследок, что жизнь здесь моя замечательна и всё действительно хорошо… Но не станет лучше, пока между нами стоит особняком честный вопрос: останемся ли мы друг с другом? Я не смею сомневаться в этом, и ничего лишнего писать не желаю… У тебя всегда получалось лучше: без всяких слов и попыток связать их в предложения, ты взглядом, жестами и настроениями выражал то, на что не были способны слова. Я горячо обещаю стараться этого достичь и познать это… искусство. Да, я неисправимо вывожу это слово вновь и вновь, но разве это лишнее, если делается ради нас? Останемся ли мы друг для друга? Если бы ты знал, насколько небезразлична к этому я…