Научи меня жить

       Слова находят свои воплощения, этих воплощений ожидая за каждым неприметным с виду уголком. Александр – тот, кто собой наглядно продемонстрировал отсутствие исключительно случайных встреч, никак не способных уместиться в рамках осмысленного понимания. Произошедшее можно даже и не понимать, воспринимать чувственно, в пёстрых цветах экспрессивности. Ввиду этой встречи трудно давалось ей понимание, что встреча эта закончилась в действительно позднее время, хотя ещё оставались некоторые посетители, а точнее их убывающий состав, и добрая половина выглядела сонной, утомлённой. Внутри себя она чувствовала нечто приятное, находя это в осознании ненужности алкоголя как единственного и незаменимого средства развлечения. Свой честный зная год в «Моулине», она никогда не видела, чтобы он «заливался» крепкими напитками, которые, тем не менее, своими манящими, но обманчивыми абрисами фигурировали на столиках некоторых посетителей, но мера с удивительной негласностью и с тем же интуитивным пониманием соблюдалась, что являлось для неё одним из доказательств благовоспитанности, чистоте пониманий, моралей и манер тех, кто впитал преемственный с момента своего основания город Сентельено.        Ночь принесла первый месяц лета, а вместе с тем и первый спокойный сон для Тавны (первый с тех пор, как опутали её загадками встречи с завсегдатаями). Подумав о встреченных ею людях, она переносилась в каждый из апрельских дней, пытаясь собрать по крупицам остатки, не выпавшие за пределы её памяти. Какое невообразимое множество вокруг: англичане, египтянка (Джулифа, о которой ненароком выпал фрагмент, связанный со знакомством – как давно это было…), испанка, норвежец, немец, американцы и даже редкостная экзотика – русский. Множество, не умещающееся в сознании, во всяком случае целиком: нужно принимать это множество порциями, по частям, дабы уж как-то уместить в голове эту многонациональность, сосредоточенную в одном маленьком городке. Во всяком случае свой час мысли смогли отвоевать, не давая ей успокоиться сном, переносящим в следующий утренний день.        Кажется, был даже небольшой сон: она в рядах ополчившихся, противников несправедливости и зажимщиков прав и свобод; несётся, оглушённая тем самым «Гневным гласом», а с балкона своего дворца индифферентно глядит королевская натура в обличии ухажёра буржуазных токов и убеждений, предлагавший ей известные золотые горы и, можно прибавить, благоухающие долины; окутан мантией, блистающие перстни и корона, сделанная из долларовых эквивалентов – пугающая сказка. Она среди тех, кто дал бой, заручившись поддержкой единомышленников, и всё это освободительное движение против единовластия сопровождается рок-музыкой: увесистый, жёсткий хеви-метал с неуловимо быстрыми, динамично-хаотичными темпами. Она увидела это лишь как кинематографический трейлер, а её последнее кино случилось при соучастии автомобильного магната Роули. Последнее ли?        Ей даже казалась странной улучённая возможность почти спокойно уснуть, зная, что предметов для размышлений, следствий и причин притекающих дум – всё это только всесторонне разрослось. Возможности, от которых избыточный владелец денег утомлён – так, верно, звучало со слов, опять же, Роули. Но ни он, ни Фернандес уже не оккупировали так успешно отдалённые уголки её сознания, а потому ушли в тень на неопределённое время. Её неутолимый интерес крылся во множественности; сколько всех и всего вокруг, особенно разделяя впечатления от музыкантов, несоизмеримых с музыкой, к которой привержена она. Один создаёт свою музыку, а вместе с тем попытается создать собственное музыкальное направление, обозначить жанр, давая ему название; другой же исполняет её вживую, перед впечатляющим числом собранной воедино публики. Уиззи и Тед показали всамделишнее – отсутствие пределов собственных интересов и деятельности. Если вдруг не к чему приложиться, то значит не стало собственного интереса приложиться, а место, область или что-либо иное, где можно отыскаться, никуда не могут запропаститься, и может быть поэтому мир дан в таком едва обхватываемом размере: чтобы не далось всякому желающему, как говорится, всё и сразу, по первому его повелению и изъявленному им каприза. Гора ни за что не отправится к Магомеду, ибо горы принято сворачивать: есть же выражение «горы свернуть», без малейшего притом упоминания о перемещениях самой горы. Результат сам в руки не просится.        В действительности наступило время думать, вспоминать и сопоставлять надуманное, как и всякое новое обнаружение, связанное с той или иной загадкой. С каждым днём она принимала по разумению необходимость разрезать сплошное молчание, за которым она скрывает все бури своих впечатлений и всё то, что пережила за один минувший месяц. И срок этот не столь продолжителен, однако ей казалось, что секунды, минуты, часы, месяцы, года, столетия – все измерительные показатели времени стёрлись, но вскоре вернулись, когда она всё чаще стала обращать внимание на ход часовых стрелок. Но шли они уже иначе, не по-прежнему. Привычный ритм, что ли, сбился?        В конце концов, три непохожих друг на друга молодых человека, дружба которых до немилосердности условна, небывалой щедроты англичане, – Лидия и Кёрен, – разделяющие с «Моулином» и его коллективом аналогичные по своей небывалости суммы, следом за ними энергичные молодые люди… О Теде и Уиззи она совсем позабыла рассказать Александру. Внезапно с этой мысли она перебралась на вполне обыкновенное решение: посчитать количество явленных за минувший месяц завсегдатаев. Следующая мысль смогла даже перебить конкретно полученное число: раз уж Джулифа завела этот «список» завсегдатаев, имело смысл обратиться к ней с элементарным вопросом, интересуясь – тоже элементарным – количеством этих завсегдатаев, имеющихся на её счету.        Пума встретила её вопрос недоумённо и с удивлением. Конечно же, её удалось «выловить» только после рабочего дня: именно это обстоятельство воспрепятствовало более содержательному разговору, ибо Джулифа всем видом своим зияла усталью и желанием оказаться в горизонтальном положении на мягкой кровати и под покровом тёплого, шелковистого одеяла. Но буквально на полминуты Тавна зажгла в ней какие-то остатки энергии, которых хватило, чтобы она несколько даже экзальтированно и экспансивно разговорилась, однако в итоге такого «выхлопа» она всё равно никого не вспомнила.        – Серьёзно, милая, мне нелегко даётся вспомнить, ну честно – раздосадовано и устало промямлила Джулифа, зевая (и зевала она через каждое новое предложение). – Одни зашли, другие ушли, верно? Основной наш посетитель из числа пушистых, мохнатых, пернатых, и так далее и тому подобное – годится такой размазанный, во как я сейчас, ответ? – Хитро и сонно улыбнулась. – Людей я точно не помню. Тогда мне это было интересно, но вот уже как полгода или год – не знаю точно – я такой учёт не веду. Спасибо, Тавна, напомнила; пора бы к этому вернуться: для таких любопытных, как ты, полезно будет. А, что ты сказала? Насчитала десятерых? – Задумчиво спросила она, глядя куда-то по сторонам небольшого коридора их этажа. – Я их насчитывала как минимум на десяток больше, но не скажу, что их можно терпеливо дожидаться: тебе уже наверняка говорили об очевидной промашке моей затеи.        Тавна непонимающе на неё смотрела, хлопая подвитыми ресничками.        – Не всех можно назвать постояльцами, потому что некоторая половина от силы три раза могла заявиться сюда. С таким успехом у нас тут поголовно все станут завсегдатаями – это ж моя логика, милая, хе-хе! Особо радоваться нечему. Я не нашла другого определения, поэтому выдумала это, уже тогда зная, что оно не такое уж и достоверное: ничто не мешает нашим затеям, мы вольны делать всякие чудачества – этим я и живу. Согласись, нет острой нужды в моих наблюдениях, которые я когда-то записывала, чтобы сейчас, спохватившись, уже не вспомнить, где они валяются?        Допытываться Тавна, конечно же, не хотела, неловко глядя на утомлённость Джулифы. С тех пор как она стала много знать, эти самые знания ждали благовидного случая, чтобы вырваться из её уст, как при выстреле. Если бы она сказала, что Джулифа просто хитрит и не хочет разбираться в этом вопросе, то Тавне было бы достаточно назвать имя – Ирвин, а она уже бы тотчас узнала, не поняв, откуда это имя знает Тавна: имя того, без кого список, о котором обмолвилась Джулифа, граничащий между реальностью и собственным вымыслом хозяйки, вообще не вышел бы на свет. Однако, её слова обделили Тавну дальнейшим ожиданием, выражавшимся во взгляде, сосредоточенным на местах завсегдатаев. Все имена будут названы позже, все события, авантюры и антуражи – тоже.        Неуверенность Джулифы насчёт количества завсегдатаев развеяла все её ожидания. Ни через день, ни через неделю – никого, даже из тех, с которыми она познакомилась. Впрочем, последнее изрядно заставило её ожидать, когда надежда капля за каплей израсходовала себя, иссыхая и испаряясь. Среди таинства теней жить ей становилось нелегко, мысли сбивались в кучу, вопя поочерёдно – то одно, то другое, – страдая от неопределённости и невозможности сосредоточиться. Но внутренняя борьба и разрушившаяся сказочная картинка воодушевили её, вернув к размышлениям о слове искусство. Она поняла, что всё это время упускала свои возможности, одну из которых ей удалось перетянуть на свою сторону и затем претворить, притом самым неожиданным образом.        Впервые за время ожидания Тавны само её ожидание изменилось, не обратив внимание на людей: не ввиду увядшего вдруг интереса, а какого-то внутреннего понимания того, что приходившие даже и трёх раз не посещали увеселительное заведение, исходя из удивлённых взглядов и походке, точно по музею или выставке раритетов. Нет, ей удалось дождаться недавнего знакомого, которого она не отличала от… его брата. Ей чрезвычайно приятно было узнать, что рок-музыканта, гитариста Френсиса привёл сюда исключительный и неподдельный интерес к ней. Он не говорил этого, но того и не надобно было, ибо «металлическому» музыканту не хотелось обременять их этими признаниями, зная, что её проницательность дороже всех существующих земных драгоценностей.        Общение в его компании позволило ей уловить тонкости, которые отныне помогут отличить близнецов. Вне наблюдательности и чуткости не удастся отличить Фралина и Френсиса: движения, взгляды, походка – все, кажется, одни на двоих удались. Она была увлечена разговором и на это время не настраивалась, чтобы внимательно наблюдать за ним: в момент разговора ей никак не удавалось проявить такую наблюдательность, которую бы он на себе не заметил. Но она ничего не теряла: ещё одной встрече быть – первый, с кем она сможет увидеться вновь. Ответственность легла на сохранение сюрприза, который всем хотелось выведать (конечно же, в большей степени и особенно старательно к этому занятию приложилась Джулифа). Заинтриговавшая воспользовалась лаконичностью слова, говоря только о том, что ответ будет явлен своевременно всем, сам собою, каким он задумывался, а ещё о том, кто измыслил такую беспрецедентную задумку. Вопрос был поставлен ребром под впечатлением упомянутого слова «беспрецедентность», о котором думали все её близкие подруги. В другой день она прибавит, что дожидаться нужно ночи – её излюбленной поры.        Так и будет. К ночи веселье либо продолжается, приобретая другую форму, от утренней отличную, либо успокаивается и затихает. Её нечасто видели на сцене опечаленной, мечтательной, задумчивой, но именно таким укутавши себя покрывалом ей удалось поселить в некогда шумном заведении задумчивое молчание, неспешность и покой. Застывшее время, потупившиеся концы стрелок часовых – хоть на мгновение, каким бы ни было оно мимолётным; но последнее не значит пребывания практически беспамятного, при котором всё пропадает в бездне забвения. Любой патетический слог, впрочем, будет рассеянным и неточным, потому на помощь поспевал ассонанс музыки и песни, когда ослабевало слово, делалось немощным, не дотягиваясь до того, к чему устремлялось.        Печально падающие цветные пучки света, испускаемые едва движущимися прожекторами, сохранявшими скучающие темпы, лишённые всякой резкости и энергичности, рассеиваемая гулявшим светом тьма и тишина, покрывшая холл, в которую проникали мягко, мелодично звучащие инструменты: один клавишный – благородное фортепиано, – и духовые – саксофон и несколько тромбонов. Эта была и есть по-прежнему её жизнь – музыка, целая философия жизни, определённая через звучание музыки как способ и образ жизни. Слышать единство музыки и петь в сопровождении благозвучного единства – не сказка заблудшей блондинистой красавицы с изумрудным блеском глаз, а незазорная мечта её юности. В песне – жизнь её и мечты её жизни, воплощённые в печальном, утомлённом звучании клавиш фортепиано, когда чувствовалось, как томно и в то же время проникновенно нажимал на них исполнитель, неторопливо перебирая одну за другой. С припевами смешивалась в причудливой амальгаме мелодия дыхания, которую обращали в музыкальное звучание духовые инструменты; причудливо звучание было ввиду сочетания тоски и, одновременно с ней, неутраченной надежды, ожидания лучезарного и позитивного, как света солнечного, рассеивающего кромешную тьму, делающего это пуще полу тусклой светотехники.

Всё остаётся прежним, неизменным То ли обман, то ли наваждение, Кажется не важным, с виду незаметным Но игра слов напрасна: Признаю поражение Будь с собой честна Ах, это уж не важно – Замёрзла, во льду застыла Когда любовь остыла, Я искать перестала Мрак вечной ночи, знойные холода Я здесь оставлена одна: Метели, бури, вьюги – Стихии севера, для меня одной, Всего досталось мне сполна Я сама для себя невыносима, Непрощённая, я нелюбима

       С усилием поднятый взгляд, но по-прежнему бессильный; затем она не пела, а будто бы говорила, слова обращая собеседнику – общение наедине, сохраняя мелодичный тон и веру в то, что Он слышит.

«А помнишь ты?» – Так теперь начинаются мои слова Воспоминания – треснутые зеркала Вдвоём когда-то – Это мы Не вспомню ничего из того, что было кругом Видно, тогда все мысли мои были о тебе одном Я так хочу вспомнить, что это такое – Дом, Где всё любимое и всё о родном Но когда наступают перемены, Всё иное, всё другое: А как изменится, не возвращается вспять «Не надо мне это повторять» – Отмахнёшься ты от докучливых слов Будь груб, неуступчив и суров: Лучше уж отныне пусть будет так, Если не свести друг с другом обрушенных мостов Я забыла… Когда любовь остыла, Я искать перестала Плутать в пустоте – Бесконечные поиски, Их я прекратила Во тьме любовь остыла, Как хлипкое свечное пламя, Но ты реешь по-прежнему и беспрестанно – Моё воодушевляющее знамя, Согревающее постоянно Мой живительный огонь, Освещающий затенённые воспоминания Достойна ли ныне я твоего терпеливого внимания? Нет, я не просила, – Не смею, В откровении моя сила И станут ненужными слова: Мрак обратился в мерзлоту, Голос ослаб – Простыла, Но уверенно и безбоязненно гляжу в пустоту, Даже когда любовь остыла Не пленница и не рабыня Собственных страхов и ночных кошмаров Непокорность, непризнание проигрыша Я стану говорить, насколько хватит слов И скажу…

       После полуминутного молчания сцена зажигается в точности, как на увиденном ею концерте. Блондинистая хрупкость обратится в несвойственную ей твёрдость: схватит держатель для микрофона, голос не дрожал, сделался громким и протяжным, звонкие гласные в её исполнении звучали с колокольной чистотой, при особом эмоциональном контрасте то влево, то вправо накренив держатель, в такт кивав головой и притопывав правой стопой, невзирая на непривычность резких ритмов перед обувью, возвышаемой каблуком. Классические инструменты смолкли, уступая черёд необычному и взрывному для этой аудитории звучанию электрогитары. С каждой новой строчкой ритм нарастал, а она пела громче и громче, кажется, оглушаемая усиленным звучанием электрогитары и собственным голосом.

Нас не остановить, До самой разлуки – Погибели, смерти Постановить на место, укротить, усмирить, Бросить в клетку, связать руки – Знайте, вам это удастся Разве не последней ли умирает надежда? Такими слова считают нужным говорить Мы последние в строю, Мы не отдадим жизни наши в бою Жить – всегда состязаться и бороться, Чтобы не пропасть безвестно, Чтобы дух и сердца укрепить Жизнь под гнётом страха, Ошибка – удар плетью, Повеление кровавой тиранской руки взмаха Нас не сломить, нам нечего бояться Не важно, насколько становится тесно, Нас ничем не задавить! И я воспряну, когда ты поведёшь меня за собой Занесённая метелью: Спасёшь от знойных ветров и снегов, И согреешь любовью, Которая когда-то остыла Прилив тепла, зажигаемый огонёк души Окоченела, не чувствовала рук, Но вдруг – Спасена, оживлена Пляжный берег, мы на суше Ласка солнечных лучей, морской простор – Как быстро всё переменилось! Я удивлена Это мне являлось лишь в сказочных мечтах Они реальны Некому обвинить, говоря, что это вздор Неужели к нам всё вернулось? Кто мне сказал, что жизнь предопределена? Видно, сама себя обманывала во лживых снах Мы бесстрашны, безрассудны, глупы, Но по-своему гениальны Герой-освободитель Когда любовь остыла, Нужна всего лишь частичка тепла Сердце не перехитрить, оно – Наша колыбель, великих и благородных чувств обитель Искренность – чувствам нашим от природы дано, И чувство это сильно́, А иначе были бы силы, Чтобы о нашей воле и о нашей борьбе я пела? Нет, любовь не остыла: Ты зажёг огни, и я её согрела

       Это было смешение впечатлений от рок-музыки и от художественной литературы, отчего непременно на сцене возник такой сюрприз, до беспамятства изумивший зрителей. Заключительные слова электрогитара сопроводила спокойным лепетанием струн, ввиду чего произошло укрощение грубой силы стихии, которая присуща этому музыкальному жанру. А она – она пела так же, как и начинала, после отгремевшей «зарисовки», изобразившей противоборство во имя чувства, которое в нас зажигается и остывает, ибо эти процессы сохраняют вложенное в них природное естество. Впрочем, о таком ли думали увидевшие и услышавшие? В холле, видно, никто не думал, не говорил и даже не дышал: произошло это мгновенное, продлившись с момента окончания; тяжко ей давшиеся полминуты глухого молчания, однако не сказать, что настолько уж тяжко: она выпрямилась, смотрела гордо, выглядя так, как никогда прежде не выглядела при своей победительной, воинственной осанке. Одним словом, небывалый доселе жанр встретили с глубочайшим потрясением, из-за которого отнялся дар речи, запропастился, как что-нибудь, незаметно, само по себе выпавшее из кармана, или лучше сказать, выветрившееся в раз из помещения за одно резвое дуновение ветра.        Первым затрубил самый крупный посетитель, всегда у всех бывший на виду – слон джентельменской наружности, старательно пытавшийся аплодировать своими большими лапами; его «большие овации» прошлись по остальным, как по камертонам, и те особенно бурно аплодировали Тавне, даже не воздержавшись от задорного свиста (было очевидно, что благовоспитанные леди и джентльмены – далеко не единственные, составляющие число прихожан). В тот момент она не представляла, какое значимое влияние прибавило её выступление к достаточной по степени своей известности «Моулина». Она позже вспомнит одну произошедшую вспышку, благодаря которой окажется на странице новостной прессы в категории социальной жизни.        Гремучий успех спешили обсудить её подруги, загоревшиеся огнём энтузиазма и неисчерпаемого любопытства. Прежде она мило и всё так же скромно попросила проводить нового гитарного исполнителя, которому чрезвычайно многим была обязана в день такого экстраординарного выступления. Просьба проводить подразумевала и общение, именно наедине, о чём её любопытствующие подруги догадались не сразу.        Френсис, собираясь, мимоходом прибавлял впечатления её подруг, говоря, что этот вариант звучания облегчённый и что предела мечтаний в мире музыки нет, зато есть то, что всегда есть и будет – средства воплощения этих самых мечтаний. Чтобы не увлекаться абстракциями, он по-простому «расшифровал»: для такой эстрады вполне возможно участие всей группы, собственно, участником одной из которых он является. Интерес к нему несказанно рос, но он говорил, что его ждут свои дела, так как на каждом исполнителе лежит немалая доля ответственности, а эти доли соединяются и превращаются в единство, в их случае – в рок-группу.        Он загружал принесённую аппаратуру и музыкальный инструмент, – свой, даже сказать, ремесленный инструмент, – в багажник автомобиля. Личный транспорт не отличался пышностью и не был в совокупности своей «демонстрационно-выделанным», ведь от своего сероватого минивена, с его собственных слов, ему ничего не было нужно, кроме вместительности, которой он довольствовался в своём «навьюченном муле».        – Все друзья и знакомые знают, что я его так назвал. Я знаю, это совсем не похоже на моего братца Фралина. Я привык, что меня постоянно сопоставляют с ним исключительно ввиду факта того, что мы близнецы: считают, что такие похожи во всём, не только во внешности, а я с невозмутимым видом спешу разрушить их, казалось бы, устоявшиеся понимания. Я не имею привычки или какого-либо удовольствия противопоставлять себя обществу, однако музыка, которую я выбрал, во многом именно такая. Хм, знаете, что мне думается в этой связи?        Он хлопнул багажником, затем опёршись на его дверь левым боком, внимательно глядя на Тавну.        – Вы это почувствовали. Вы чувствуете музыку: эти слова я часто слышал, но в большинстве своём от непримечательных зевак и обывателей, не направивших себя по пути развития, даже не говорю, что творческого, а развития в принципе как способа и образа жизни. От брата мне досталась разве что его разговорчивость, что он, в свою очередь, называется рассудительностью и красноречием – вопрос, наверное, в том, кто дальше от несуществующей правильности высказываний. Чтобы не быть болтливым, хочу выразить Вам свою благодарность: впервые попробовал себя перед совершенно другой публикой, а разнообразие и любой такой опыт я, безусловно, ценю. Кстати, ещё мне хотелось предположить: у Вас был вдохновитель, благодаря которому Вы написали такой текст, сильный по уровню своего восприятия?        Для неё он однозначно был нисколько не болтлив, а так же красноречив, как и Фралин. Межличностное общение обладает благотворной для неё предрасположенностью, ведь многое открывается ей, как при чтении книги, но для неё человек и животное не шли в сравнение с книгой, которую можно читать, хотя откуда-то ей вспомнилась такая мысль, как будто прежде встречалась… а может Френсис – отражение этой мысли? Зеркало её мыслей? Его жесты, манера общения и поведения – тогда ей удалось их увидеть, сосредоточенных в его наружности. Брат его говорил воздушно, то есть легко и свежо, двигался так, как если бы парил в небе, окунаясь то в одно, то в другое белое и пушистое облако, неспешно плывущее вдоль небосвода; двигался даже с какой-то подсознательной опаской упасть, предупреждая, что он вовсе не парит, а вполне на своих двоих ходит; жесты были отделаны зефирной нежностью и неповторимой для неё плавностью. Словом, внешнее благообразие афгана Фралина, кажется, рождено воздушной стихией, и он рождён для небесного путешествия; этакий мечтательный образ, Его Величество, царствующее в своём воздушном замке. Однако, этот эфир со студенистой дымкой прозрачной белизны не обволакивал его глаза, а значит и взгляд она могла увидеть и распознать. Взгляд его говорит ей, какой он сам для себя лжец и что утомлён от этой фальши и притворства, но сам же входит в противоречие с собою, препираясь и упрямствуя, чтобы быть «показательно упрямым» и тем перед собою же отличиться. Он видит этот мир собственными глазами, никогда не попытается заглянуть в глаза других и хотя бы на самую неосторожную секунду увидеть то же, что видит он, но иначе – то́ «иначе», которое незнакомо нам до неузнаваемости. Разве это можно предъявлять ему в укор? Она не та, которая судит и обвиняет, но нужно ли так категорично? Стало быть, он, обладатель этого взгляда, сэр Фралин со своим самовознесённым величеством воспримет это категорично. «В этом нет Вашей вины, мадемуазель» – утешительно звучит в её голове голос Александра. Взгляд же его, милого ей собеседника и гитариста Френсиса, отличен самым неожиданным – обыкновенностью. «Такой, какой я есть» – беззвучно произнесут эти слова его тёмно-травяные глаза. Как неравноправно: объяснение Фралина перекрывает развёрнутостью своей объяснение личности Френсиса, хотя братья они очень близкие – близнецы, – но, кажется, это тоже никак не отнести к числу случайно замеченного.        – Да… возможно – стеснительно отвечала она.        – Даже скажу, что именно так. Я всегда и везде назову правду, но проблема в том, признают ли сказанное мной за правду те, кому я говорю. Наверняка Вами горячо любимый далёк от Вас – разлученные расстоянием, мне знакомо.        Она быстро уловила нить разговора, побоявшись своими словами её оборвать, проявляя избыточное любопытство.        – Я знаю, мисс, Вы успели научиться доверию и проверке: одно без другого делает Вас уязвимой, находите это справедливо звучащим? Вы особенно бережливы, когда предстоит говорить о чувствах, боясь признавать, что они былые, а лучше, как Вы пели, остывшие. Я тоже не фанатичный романтик, тем более Вы прекрасно понимаете, где мне удалось найти себя. Да, люди и животные интересны, точнее их разумность и чувственность интересны: когда они кажутся заброшенными, никому не нужными и навеки непрощёнными, спешат куда-то податься, чтобы поскорее забыться, но потом обвиняют себя в глупости и, проще говоря, заводятся: повышение адреналина, неутомимость, прилив энергии – они помогают им в борьбе за жизнь, потому что наедине с собой эту жизнь, мне кажется, ещё легче потерять. Хм… Вот Вы и поёте об этой жизни, о смерти и борьбе, при этом смерть занимает промежуточное положение: нужно свести свою жизнь с борьбой, чтобы их движение навстречу друг другу с усилием вытолкнуло промежуточную смерть. Таково моё понимание.        – Вы сказали: Вам ли не знать?        Френсис немного потускнел, но она никогда не видела его понурившимся и снедаемым каким-то тяжёлым ощущением. Но впервые он глубоко задумался, ведь ей удалось своей лаконичностью выудить мельчайшее из того, что он сказал при ней. Он медленно зашагал: захотелось двигаться, что-то двигало его, принуждая куда-нибудь направлять случившийся всплеск энергии.        – Ваша находка была самой удивительной для меня. Такого я совершенно не ждал увидеть. Эта вещь принадлежала… впрочем, рамка Вам обо всём говорит, от Вас это никак не утаить. Она – моё прошлое, вот уже как пять лет. Предлагаю обойтись без имён и без излишней лирики в моём исполнении. Главное, что там помещена моя фотография; моему брату трудно заслужить такие подарки, которых прежде всего не надо требовать, потому что на их создание толкает большее, чем обычная просьба, а что это – видно по форме рамки.        В форме сердца. Тавне всегда неудобно подозревать себя в избыточном любопытстве, поэтому она внимательно слушает, чтобы услышать столько, сколько возможно.        – Я могу показаться простаком: говорю так, как есть, говорю то, что думаю, не стараясь на ходу перемолотить то, что изначально хотел сказать, а ещё не лжец и предпочитаю искренность. Признаться, это в Вашем обществе я стал таким. Фралин пытался воспитать меня на свой манер, но это бы прежде всего значило успешное уподобление себе – такова моя своеобразная борьба с ним, и эту борьбу не нужно преувеличивать. Тем не менее, ему удалось привить мне некоторое из числа своего благородства, но чтобы проще – он развил во мне вежливость и, в какой-то мере, помог, только моих слов по этому поводу всё никак не дождётся. В наших отношениях много причуд, не хочу Вас ими обременять. Я это веду к тому, что иногда я могу стать, неожиданно для себя, точно таким же, как и он, и в первую очередь я всегда удивляюсь тому, как мне это позволяет мой, откровенно говоря, скудный словарный запас. А, кажись, Вы не верите этому? Хочу при Вас раскусить таких гордецов, как мой братец: только из-за того, что звучит много слов, мы кажемся эрудированными и сведущими… животными, но на самом деле просто научились у людей особому виду «деятельности» – имитации, то есть просто делать вид. Но при Вас я так ни за что не поступлю, Тавна. Вы для меня очень удивительная находка, но чтобы и это не затягивалось примитивными комплиментами, я буду проще: при всей хрупкости и беззащитности, Вы – роза с шипами, об которые можно довольно серьёзно пораниться. Вы дали, что называется, жару.        Эти слова он произносил с особенным интересом и выразительностью в голосе.        – Я ни к чему не стремлюсь Вас призвать, – это на случай, если мои слова звучат слишком… пафосно – и не говорю, какой Вам быть, потому что я увидел Вас такой, какой Вы есть, не важно, знали Вас до этого такой или нет. Я на стороне того, чтобы в пределах разумного и адекватного выражать свою уникальность; стоит признать, мы все стремимся к этой уникальности, неподражаемости и непохожести, только не каждый согласится, что он однозначно обладает этими стремлениями. В Вас заключена сила, которую я был удивлён увидеть именно в Вас. Я понял, что мир умеет удивлять. Вы дали знать, что сильны, а кто не смог увидеть или считает, что обознался, не так понял – его, или её, проблемы. Я эту силу умею замечать, и раз уж предпочитаю честность, то с этой честностью и говорю, что Вы сильны душой. Крепости и силы – этих надёжных опор может не хватать самым мускулистым ходячим горам, хотя вид они будут подавать такой, что даже и не подумаешь слово «слабость» применить к ним как синонимичное… Гм, всё равно не получается говорить проще – неоднозначно улыбнулся Френсис. – Но слабость сильных духом – чувство привязанности, с которым они должны быть до невозможности осторожными. Вы девушка любящая, этого Вам от меня не скрыть, но кто такой, чтобы что-то от Вас требовать, особенно то, что исключительно личное? Настолько любите, что поёте о том, кто Вами любим. Вы меня кое-чему научили: та́к можно чувствовать музыку, и этому не учатся. Мы всего лишь в один день встретились, чтобы прорепетировать, и то не весь день провели за репетицией, а удалось выступление так, как будто репетировалось не меньше месяца, чтобы отточить исполнение до самых микроскопических нюансов. Вы, если хотите знать, взяли меня маленьким страхом: опасался, что подкачаю, а Ваше чувство музыки лишило Вас всякого страха, а с Вами – и меня. Я запомню урок, данный Вами, чрезвычайно поучительный урок. Надеюсь, после этого я смогу покинуть Вас сегодня.        – А что Вам мешает? – Взволновалась она, удивлённо на него глядя.        – Вы и Ваша неповторимость. А ещё то, что я оставил за собой какую-то загадку, а то и не одну.        – Я не смею Вас ни в чём обвинять. Вы один из немногих, которые чисты и прозрачны, как родниковая вода… И у меня нет навязчивого ощущения того, что ошибаюсь – я вижу то, какое оно есть передо мной.        Как будто Френсис знал большее о той дистанции, которая когда-то разлучила её с рыженьким бандикутом – Краш… Она вспомнила это имя уже без кровоточащих ран, которые норовили никогда не затянуться и истекать, пока совершенно не исхудает обескровленное сердце. Но есть в ней жизнь и сердце бьётся день ото дня, невзирая на боль. Расставание с музыкантом навевало ей лёгкую печаль, но никак не мысль о безвозвратной утрате. Она верила: мир круглый и большой – как-нибудь однажды они свидятся вновь. Уезжал, чтобы вернуться, или увидимся в полнолуние – литературные заголовки нахлынули на неё, затопляя «существующее» в воображении пространство.        Минивен не умчится лихо, а неспешно поползёт по асфальтированной дороге, а дым выхлопной ветер станет развевать; тем было лучше для неё: уезжающего ей довелось проводить взглядом дольше всех предшествующих «колёсных бегунов». В тот день все спешили закончить рабочий день, чтобы, сколько позволяли остатки сил и бодрости, вдоволь наговориться с Тавной. Но день внезапных встреч с «удивительной неожиданностью» дал о себе знать, стоило только всем певицам в компании с Жаненом окружить расцветшую блондинистую певицу.        – Охотно верится, что такое выступление должно справедливо считаться дебютным.        Это были слова бурого медведя, медленно и аккуратно спускавшегося с лестницы. Все тотчас словили тишину, которую растерянно попыталась нарушить Джулифа беглой, нечленораздельной речью (Тавна думала, что она вот-вот чихнёт).        – А, Тавна… – Потом она, заикаясь, бессмысленно повторила её имя раза три кряду. – Мы всё собирались сказать, чтобы тебя познакомить…        Жевание Джулифы, на которое Тавна вряд ли обращала внимание, чересчур затянулось. Русского бурого старца улыбчиво встречали. Поскольку у него имя не одно, она вспомнила: обращаться лучше вторым, назначенным по новому зарубежному месту жительства.        – Здравствуйте, мистер Ирвин – поприветствовала Тавна его, словно пела, звонко и с добротой. – Приятно Вас видеть среди нас.        Сплошь удивлённых взглядов. Джулифа всё пыталась отличиться, но впечатление едва позволяло. Она продолжала воспроизводить какие-то гласные, никак их друг с другом не связывая, не говоря уже ни об отдельных словах, ни о целых предложениях.        – Мда, Джулифа, милочка, твой шпионский взгляд не за всем успевает следить – есть чему учиться – пробасил он. – Раз уж мне все рады вполне, позвольте устроиться прямо посреди холла: почувствуем себя гостями в собственном заведении.        – А гостей нужно обслуживать? – Наивно промямлила Джулифа. – Голодны, наверное…        – Если только тебе удастся вернуть всех, кто на кухне: они особенно ценят окончание рабочего дня и натренированы исключительно вовремя покидать вкусное, но утомляющее их место. В противном попробуй готовить за них, милая моя.        Дружеский, невинный смех, точно в милом детском саду (и воспитатель, вдобавок ко всему, на месте).        – Успокойся, тебе нужен отдых не меньше, чем остальным. С таким усердием в работе я буду обязан добиться одобрения твоего отпуска, чтобы у тебя свободное время появилось, а там уж от прогулок и покупок и до личного фронта – всё, что пожелаешь, и насчёт второго я уверен, как и все здесь присутствующие.        Все, кроме басистого медведя, спешили занять свои места: все расположились вокруг Ирвина (русским он условлен быть только наедине с Тавной, поэтому при всех имя его таково), однако Эмили предпочла запрыгнуть на высокие стулья за барной стойкой.        – Я редко здесь бываю – громко говорила она. – Не обращайте внимание, отсюда всё слышно. Навряд ли вы хотите что-либо слушать от такой болтуньи и выскочки, как я.        – Будь о себе лучшего мнения, Эмили: – отвечал ей Ирвин, – мала ты или велика – с собой будь мягка, но честна и жестка, при необходимости. Кхух! – Глухой раздался кашель. – Твои красавицы подруги научат тебя премудростям обаяния и успешности.        – Джулифа хочет знать о вашем знакомстве, уважаемый мистер Ирвин – хитроватым голосом обратилась к нему Сивилла.        – Заботливая и понимающая – вежливо обратил он ей эти слова. – Весьма похвально с твоей стороны сказать то, что не получается у Джулифы: всегда спешишь выручить подругу.        Умеренный и нейтральный юмор медведя был всем по душе: смеялись дружно и всё так же – с детским настроением.        – Не хочется вводить Вас в недоумение, мисс Тавна, но для нашего круга это общение привычно. В своё время я был комедиантом, радовал и смешил людей… а потом и животных – медленно проговорил он прибавленное. – Первое в сочетании со вторым и в условиях общественности требуют не упоминать это прошлое, поскольку попадает под жёсткое критиканство такого французского изыска, как престиж. Детство и юность я проводил вне семейного круга, среди людей, в цирке. Как Вам может быть известно, пища, кров, дрессировка, внимание, уход и заботливость циркачей, – и всё это жизнь в движении, не на одном месте. Гастролирование, если угодно – кочевание. А там уже все неожиданности, которыми полна жизнь и которые всегда ждут, дожидаются, делая лишь то, что у них безупречно получается делать – терпеливо ждать своего часа. Распады, расставания, мысли о том, какой путь сулит дальше, что там, в этом «дальше»: юность испытает и впитает, зрелость попытается осмыслить, но будет по большей части помнить и иметь в виду, а притекающая старость вспоминает, ибо освобождается время, становится непривычно свободным… Там же бок о бок поместилось знакомство с целым видом разумных животных – таких, как я. Мой цирковой животный «коллектив» не спешил удивить разумностью – пусть это никогда и ни для кого не прозвучит оскорбительно. Впрочем, я всех вас понапрасну заболтал, простите меня, старого.        – Нам не так часто доводится с Вами общаться – не осталась в стороне Гральди, приветливо улыбаясь Ирвину, сообщая его вниманию нежные жесты и взгляды. – Мы все в работе, как и Вы, назвавшись однажды «часовым на добровольных началах».        – И… и я это тоже помню, мистер Ирвин – кисловато, из-за смущённости, улыбался Жанен, на редкость чувствуя себя в некотором неудобстве, которое позволяло безобидно посмеиваться. – Это не просто сравнение, а целый образ. Под Вашим чутким присмотром всё в сохранности и в полнейшем порядке. Наверное, всем бы здесь хотелось внимать Вашему повествованию, особенно если оно связано с рассказами о Вас.        – В последнее время мне совестно забалтывать Вас, дорогие мои, и досаждать своим престарелым видом. Не печальтесь из-за этих слов, в них есть справедливое замечание, которое Вам, наверное, нелегко признать. Я рад вашему семейному единству, которое вы сохраняете, не давая разрушиться. Но, как мне некоторые из вас говорят, один выпадает из вашего единства, не принимая это самое единство.        Джулифа дала себе волю, чтобы высказаться по поводу упомянутого Кромбальта. Ирвин вежливо и деликатно вмешался в её внезапно образовавшийся вербальный поездной состав, буквально вывалившийся со станции, на которой совершил непозволительно, ибо, всё же, вынужденно, долгую остановку.        – Лучше бы ты порицала его, не исходя из личного интереса, неуловимая пума с неуловимым языком, позволяющим тебе неутомимо и безостановочно говорить.        – У меня нет причин для личного недовольства, но… они возникают! Вот не верите, а возникают – сами! Эта бессмысленная, глухая скрытность – для чего? Можно смело увольняться и не держать в неведении милых и добрых лю-ю-ю… Чёрт! Неудобно всё с этим: не знаем, как назваться в собирательной манере.        – Так он и решил поступить – сплелась Тавна в разговоре, в котором тоже не пожелала остаться безучастной, задействовав слово, омрачённое недавним прошлым – знание.        Удивлённый взгляд – «вирус» (благозвучней окажется «привычка»), занесённый Тавной не раньше, чем месяц назад, притом сама заметно реже стала выражать взглядом удивление. Пришла её пора удивлять до того, чтобы сомневаться, нарушены ли грани, очерчивающие границы реальности и вымысла.        – Поэтому я решил после знакомства с Тавной, что моё «место» рассказчика неоспоримо нужно занять ей – юной рассказчице, умеющей удивлять. Если рассчитывали на что-то другое, не стесняйтесь, говорите свои pro et contra.        Вместо предложенного им все молча смотрели на Тавну. Для неё это тоже сделалось неожиданным, но про себя благодарила Ирвина за его мудрый поступок, который он ловко ввернул. Настало время осознания того, что во время этой встречи не хватало камина или, на современный лад, попкорна и газированного шипучего напитка с приспособленной трубочкой для удобного питья.        Признание, сделавшее бульдога подозреваемым в убийстве, вкупе с заявлением о собственном присутствии во время произошедшего конфликта заставили в первую очередь Джулифу сойти с ума. Рассказчица заключила о нём: уехал безвозвратно, попытавшись воспроизвести его слова.        – На бред сумасшедшего не похоже, нет – с напускным спокойствием пробубнила Джулифа сквозь нервное ожидание, перешедшее на повышенный тон и ускоренный темп речи. – Хуже! Даже умалишённый обладает здравием ума, вот что я скажу! Так и думала, что у него есть какие-то запасные варианты, но он их всё оттягивал, тянул долго, а теперь наскучило тянуть, только, конечно, так просто отпускать не хотел: перед этим надо было напакостить, тогда только самому лучше станет, так сказать, на поправку пошёл, ведь всё работа, одна работа – одно и то же, рутина.        Тавна дополнила, сказав, что, со слов Кромбальта, его привело сюда тёмное криминальное прошлое. Джулифа зааплодировала, закатывая глаза и тяжко выдыхая.        – Каков сюжет! Был бы талант – можно выступать, хотя он и так, как видите, недурно выступил. Чудесно! Не пойми где шарахался, а в итоге проснулись инстинкты убийцы, из-за которых пострадает репутация нашего заведения.        Наверное, все удивлялись ей: это только первая часть рассказа, хотя и было понимание того, что начало взято с весьма проблемной личности, к которой именно она нетерпима.        – Уверен, нам предстоит вернуться к обсуждению тайной деятельности Кромбальта – говорил Ирвин. – Только сегодня узнал, что он норвежец. Хм…        – Я не так болтлива, уважаемый! Умею хранить тайны, если нужно – отчиталась Джулифа со скользкой, виноватой улыбкой.        – Он не единственный, который выбрался из «Моулина», чтобы, предположительно, ходить вокруг него с каким-то замыслом и дальним прицелом. Он не один из числа этого подозрительного круга.        И снизошла правда, укрывшаяся в день, когда пострадал хмельной Лил от тяжёлого, неприятельского, гневного и крепкого кулака Фернандеса, выступившего в интересах отставного немецкого генерала. Кроме удивления было и другое проявление – нахмурившаяся Джулифа, враз сделавшаяся невесёлой и раздражённой, вопреки своей жизнерадостности, которая никогда прежде ничем не омрачалась.        – Мне стоило знать, какой гнилой этот пёс! – Сквозь зубы выговорила озлобившаяся пума.        – Чертыхаться неразумно, а тем более – бесполезно – мудро наставлял Ирвин, остужая её пыл. – Очевидно, у него всё продумано, поэтому то, когда мы узнали об этом – неотъемлемая часть его чёткого и слаженно сработавшего плана. Неизвестно, зачем он заявляет о себе как о соучастнике предположительного убийства, но ясно, что ему это ничем не грозит, раз он так свободно поделился этим с Тавной. К сожалению, мы ничего не знаем об этом молодом человеке, которого они выбрали своей жертвой. Также в этой связи можно смело говорить о сплочённости Кромбальта с этими людьми: Фернандеса я узнал впервые и только благодаря уважаемой нашей Тавне, в то время как желчного Зомбарта военной наружности знаю, наверное, даже лучше, чем себя самого, ввиду чего совершенно не ожидал его присутствия как такового в принципе, ничего не говоря о том, чтобы он был с кем-то – выделил он последнее своё замечание. – Но мы не криминалисты и уж точно не следователи, чтобы проникать в это тёмное дело. Наш максимум – проследить за здравием пострадавшего.        Тишина, нежелательная и пугающая – все задумались, но более всего Тавна, сполна подумавшая над этими словами.        – А когда это произошло? – Словно у себя самой спросила Тавна, печально глядя на присутствующих. – Есть ли близкое знакомство хотя бы с одним из завсегдатаев?        Все взгляды на Джулифу. От неё вместо слов – беззвучное мотание головой.        – Почему все так на меня смотрят, м? Я не против новых знакомств, но против, чтобы навязываться и насилу предлагать своё знакомство. Посетители приходят с разными намерениями, что у них на уме – их личное дело.        – Тогда для всех Лил остался в темноте – обречённо проговорила Тавна, с ожиданием глядя на распашные входные двери, желая, что они отворятся, даже если рабочий день уже закончен.        – Раз уж возникла необходимость, я всё выведаю – протараторила Джулифа, беспокойно наблюдая волнение сокрушившейся Тавны. – Н-н-ничего, всё… всё можно урегулировать, так ведь? Если этот мерзкий бульдог сильно постарался в своём не менее мерзком деле, то с отравлением парень может пролежать в госпитале даже больше двух недель. Понимаю, это не внушает позитива, но ведь его точно не увезли туда, в этот… большой город.        С ещё большим беспокойством рассказчица возвратила свой взгляд Джулифе.        – Не исключено, – говорил Ирвин, привлекая к себе внимание, – что он решил преднамеренно объявить себя убийцей, только лишь на основании своего подозрительного поведения и такой же подозрительной, вызывающей недоверие наружности. Никто его не видел в тот день ни здесь, ни за барной стойкой, значит, никакими существенными доказательствами его причастности к произошедшему инциденту мы не обладаем.        – Как это так? – Возмущённо взвизгнула неуёмная Джулифа. – Он сам признался, это его слова!        – Если бы эти слова были записаны на диктофон… – поучаствовала в обсуждении Гральди.        – Тавна ведь всё слышала, он ей сказал! – Буйствовала пума. – Не спешите оправдывать гада! Откуда он знает такие подробности об отравлении? Либо ему об этом сказали, либо он сам был исполнителем, причём я выступаю исключительно в пользу второго: этот тип всегда вызывал во мне одно сплошное недоверие, а теперь он ещё и такую мерзость вытворил. Проснитесь, э-э-эй! Убийца сделал своё дело и лихо смылся – это уже ни в какие ворота не лезет! Нет ему оправданий и быть не может – окончательно и бесповоротно, слышите?        Вновь тишина после отгремевшей «египетской грозы».        – Чем-нибудь ещё желаешь поделиться? – Ненавязчиво спросил Ирвин.        Все всполошились, ведь для неё это был неприкрытый сигнал о возможности говорить безостановочно, но оказалось, что мудрец преклонных лет знал обращение со взрывным характером Джулифы.        – Нет, больше нечем. Если этого мало, прибавлю ещё – надувшись, пробубнила Джулифа, развалившись на стуле в позе обиженной, подбоченившись к столу. – Поверьте, я ж такая злая, потому что должна была вообще головой за этого мерзавца отвечать! Вы бы не были потрясены, если какое-нибудь давнее ваше предположение оказалось наяву? Но нет, вы ведь не знали, а только догадывались, предполагали, хотя так были уверены… В общем, тот парень – наша единственная путеводная звезда. А может, мы этого Фернандеса на пару с немцем выловим?        Тавна доходчиво объяснила невозможность этого решения.        – Чёрт! Всё тебе известно, дорогуша! Лучший шпион и лучший разведчик. Досадно, что мы всего этого не знали, а теперь вот уж как целый месяц прошёл с того времени.        – Я всего лишь хотела общаться с людьми.        Грустные нотки в её голосе нехотя поползли, и Джулифа их ритмике вняла, успокоив свои бурные токи.        – Нет-нет, Тавна, дорогая моя, эй, не надо так. Я… вспылила, признаю. Эм… Ну, видишь ли, у людей масса всяких секретов и тайн, причём находятся и такие, которые действительно шокируют. Всё это время убийца ходил бок о бок со мной, принося и унося заказы, как и я, а его поимка стала невозможной, потому что немедля удрал, а ещё удрали и его соучастники.        – Почему же он сказал, что «убил и не раз»? – Спросила Гральди.        – Уже тогда я подумала о Фернандесе.        Эти слова Тавны особенно впечатлили, как никогда прежде. Ирвин – единственный, который взаправду услышал её слова, – хрипло пробасил:        – Он имел в виду избавление от Фернандеса. Переложил ответственность на другого. Я помню, как Зомбарт рассказывал мне о единственной своей мотивации: сделать и воспитать по своему подобию, обеспечить преемственность собственных знаний и опыта, ибо он настолько эмпирически полон и широк, что желает разделить ту часть, которую сможет. Возможно, Кромбальт куда более изощрённый убийца: непричастен к плоти и телесности, потому что убивает изнутри, то есть так, чтобы воздействовать психологически, и уже на этом основании плоть и тело сами себя изничтожат, разлагаясь изнутри. Я ничего лишнего не сказал: Кромбальт случай незаурядный. Похоже, оболочка ему действительно не важна, и если убивает, то у него нет никакого интереса видеть телесные мучения, даже в сочетании с душевными. Не знаю, откуда мне явились такие чудовищные догадки, но я как будто смог это выявить, просто внимательно наблюдав за ним. Эмили – он обратил на неё внимание, – не очень-таки хорошо, что ты слышишь такие страсти, однако никто не вправе умалять твоё присутствие только из-за возрастной разницы.        Звонким голоском лисица поблагодарила Ирвина.        – Всем пылким и нетерпеливым посоветую сосредоточиться: круг подозрительности значительно шире того, каким он вам мог казаться прежде.        Так бывает, что среди присутствующих окажутся наполовину или совсем не участвующие личности, ибо такие предпочтут разделить свои думы с кем-нибудь наедине, вплоть до того, чтобы организовать подобие такого же собрания, только с каждым из участников по-отдельности. Каковы бы ни были причуды, в этот день её слушали все; день особенный и неповторимый, когда достойный рассказчик отдаёт ей своё весьма почётное место, которое она, во всяком случае, именно так и назовёт для себя – достойным и почётным.        Всё с самого начала минувшего месяца: апрель – время встреч, которые потрясали. Три друга, объединённых ненастоящей дружбой, разоблачение неискренности дружбы Фернандесом, выдавшего секреты Эрни и Лила о той мрачной тени, ползущей за их спинами. Ирвин держал роль регулировщика, то есть определял место посреди рассказа, где стоило ввести обсуждение с какой-либо целью. Он попросил Тавну не придерживаться последовательности, а рассказать о конкретных людях: о королевской паре – англичанах Уинтерс, и об автомобильном магнате Роули. Здесь обсуждение заметно оживилось: все активно беседовали друг с другом.        – Как всегда, милые, обходительные, а теперь ещё такие щедрые и понимающие нас – лестно отзывалась Сивилла, умилённо моргая маленькими тёмными глазками.        – Английской выдержке я всегда удивляюсь и дал себе зарок в большей или меньшей степени выучиться этой благодетели – благородно и с достоинством в голосе объявил Жанен, одобрительно кивая.        Во всё это время Ирвин хранил молчание, не нарушая закипевшие страсти. Хотя кое-что вкрапил, но после Гральди, заметившей (как всегда с проникновенной проницательностью):        – Бенджамин Баттон – меня тоже приглашали на этот фильм. Удивлена, что он не сошёл с киноафиш, это даже приятно знать.        Ирвин прибавил одно только ёмкое объяснение.        – В этом городке всё проникнуто духом прошлого столетия, то есть чуть дальше его середины, и кинотеатр не стремится стать исключением. Мелодрамы, детективы, боевики на мотив того столетия – стоит заметить это отдельно, – а также всегда рядом друг с другом граничащие жанры: трагедия и нуар, хотя пример Бенджамина выходит за пределы выдержки времени; разумеется, этот фильм – современник, но такая концепция не пройдёт мимо в этом городке, не важно, монохромный, на старой плёнке или свежий, нынешнего времени – обязательно будет объявлен показ. Полагаю, Ваше впечатление, мадемуазель, было так сильно, что Вы бы не задумались о степени случайности этого события: Роули, приглашающий Вас именно на этот фильм. – И после прибавил, видя ожидание слушающих: – В том и дело, что степень эта видится мне минимальной. Я не наставляю всех вас увлекаться какой-то мистикой и стремиться во всём видеть что-то явно скрытое или символичное, однако нынешняя ситуация заставляет нас так действовать: детально размышлять над каждым событием, каждым словом, которое говорили Тавне.        – Ну, я опять удивлена, поскольку он не приставал: я всё пыталась это услышать, но не удалось – тараторила Джулифа, как будто куда-то опаздывая. – Не-не, эй! Я хотела сказать, что это… показалось мне странным; мне вообще бы такого никогда не услышать, тем более такие пошлости, да ещё и с Тавной – жуть какая!        – Перво-наперво, – говорила Гральди, – с твоих слов, он сам захотел познакомиться.        – Я свидетель, в этом можете не сомневаться – бодро протрещала Джулифа, подняв лапку вверх, как бы в роли чирлидера. – Да, я сама ей об этом сказала, когда она закончила своё выступление.        – Тогда у нас ночью выступали с комедийным представлением «Переполох в Брюсселе», – ухватилась за нить обсуждения Сивилла, – а мною исполненную шансонетку он пожелал в твоём исполнении на студии звукозаписи.        – Когда объявили название представления, он что-то сказал – пыталась вспомнить Тавна, произнеся тяжело и загружено. – Я не запоминала подобные короткие высказывания. Наверное, что-то, связанное со словом «переполох». Что точно помню, так это его желание «прокатиться на белой лошади» после услышанной песни. Ничего конкретного он не говорил, одни загадки.        Ирвин попросил немного обождать его. Он ушёл, по всей видимости, в свою комнатку, возвращавшись уже с открытым на нужной странице гибким, гладким журналом. На странице – белый автомобиль, встречающийся своим «взглядом» со взглядом читающего, притом формой кузова и типажом несильно отличающийся от того, которым он владеет, разве что цвет противоположен белому.        – Белоснежный «Range Rover» – его «белая лошадь». Роули Роверс в салоне «Ровера» – удачно сложившееся созвучие. Вообще, особо нам эта разгадка не поможет, однако мне удалось быстро отыскать воплощение его аллегории. В свете увеличившийся населённости разумных животных, в его речи сравнения с животными стали актуальными. Говоря о нём, всегда стоит иметь в виду не самое светлое прошлое этого человека, – а ещё проще не забывать о том, что его натура стала сугубо предпринимательской, так что выгода и доходность – то, чем он руководствуется независимо от места, времени и окружения. Все его мысли и мечты заняты денежными суммами и прекрасными материями, потому что такой человек желает себе всегда самого лучшего, не имея пониманий малого изъяна или второсортности. Поэтому каким бы искренним он не казался Вам, Тавна, оно к лучшему, что Ваше с ним общение не продолжилось. Ему от Вас нужно внимание, потом необходимость этого внимания начнёт расти вплоть до того, что Вы будете только успевать за чередой его капризов. Словом, не станете ли Вы его «белой лошадью»? В любом случае, это будет означать становление Вас его собственностью. Увы, это неизбежно, так что заранее оберегите себя от его дурного влияния и довольствуйтесь тем, что успели от него получить. Я не говорю Вам это как корыстный или завистливый, а именно как знающий и о Вас, мадемуазель, заботящийся. Итак, этот человек не может впутаться в какую-либо авантюру, связанную с «Моулином», только из-за собственного каприза, поэтому и мы не можем впутывать его только потому, что он такой неугодный и так воспитался – все мы со своими недостатками, но их учитываем и знаем потому им обращение. Что же насчёт молодых англичан… Не стоит с ними спешить. Наш разросшийся разговор может заставить в них усомниться, и не сказать, что сомнение это окажется безосновательным. Есть примеры, дорогие мои, и достаточно примеров, когда мило и во всю ширь вам улыбаются, говорят тёплые, нежные слова, делают для вас такие же, как и их слова, приятные вещи, но конечная остановка этого головокружительного «круиза» имеет обыкновение очень сильно расстроить, так как ваше восприятие этой доброты и пестрящей любезности было прямо противоположным восприятию и понимаю добродетелей. Но я повторю, с Уинтерсами не надо спешить; не стоит их втягивать в ту же яму, в которой добровольно оказались уже по крайней мере трое. Может, у англичан есть какие-то намерения… Только прошу, не пытайтесь подобраться к ним с подобными вопросами: их это неприятно удивит. Прошу Вас, продолжайте, уважаемая.        Затем Мартин и Фралин – не менее загадочный «дуэт». Много узнать не удалось в их собравшемся кругу, в чём она укоряла себя, говоря о том, что не понимала большинство из предмета их разговора. На помощь являлась медвежья мудрость старца, разгадавшего символ краснобая афгана-интригана. Внезапно Тавна прервала степенную речь Ирвина в приступе потрясения.        – Речь действительно шла о средствах наблюдения – сдавленно пролепетала она, попытавшись вернуть голосу более-менее громкое звучание. – Мартин оглядывался по сторонам, говорил что-то об углах, поэтому смотрел в потолок.        – Эти двое – примеры незазорного и безнаказанного подозрительного поведения, которое они позволяли – по-судейски проговорил Ирвин. – Впрочем, характер человека соответствует его поведению, поэтому достаточно назвать одно слово – замкнутость. Некто по имени Фралин, впервые оказавшийся вместе с ним, позволил себе этакое франтовство и жеманность, решив даже эпатировать, словами и действиями говоря об отрытой загадочности их намерений, поэтому Тавне он доверил рассекретить столь хитросплетённое дело, при этом явно понимая, что не она одна будет занята разгадкой.        – Неужели они тоже хотят кого-то убить? – Нетерпеливо «выстреливала» словесной очередью Джулифа сквозь зубы. – Им чего вообще надо?        – Им надо обеспечить этот холл средствами наблюдения. – Выдержав паузу, Ирвин оглядел всех внимательно и договорил: – видеокамеры.        Он вкратце растолковал своё решение, прежде всего начав с загадки, данной Фралином, потому нельзя было обойти толкование символьного значения иллюмината, с чем, однако, он тоже не затягивал и разъяснил так же кратко.        – Таким образом, их намерение остаётся неизвестным, но мы пониманием, что зорко надзирающее за этим местом око нам абсолютно не нужно: не нужно до тех пор, пока не прояснятся побуждения, из которых исходит необходимость этого наблюдения. У нас уже пятеро, включённых в число подозреваемых.        – Как они займутся установкой? – Брякнула Джулифа, закатив глаза и нервно выдохнув. – Прямо у нас на виду, да? Ладно-ладно! – Громко возразила она, увидев, что Ирвин было вызвался объяснить. – Хорошо, раз уж они такие хитрецы, могут воспользоваться услугами каких-нибудь таких же отпетых отморозков, как и они, которые за крупную сумму душу дьяволу продадут. Возникает ещё больше вопросов: к примеру, кто эти отморозки, а если это не так важно, то тогда о каких деньжищах идёт разговор? Для двоих они такую плату не потянут, я уверена.        – Тогда для них было бы очень неплохо обзавестись финансовым покровительством – выдала идею Гральди.        – Роули мог бы оказаться в числе таких – с толикой боязни присоединила Сивилла, сложив крылья друг на друга на столе.        – Замечено достаточно справедливо – сказал Ирвин. – Зная Роули и прошлое, связывающее его с этим зданием, тогда являвшимся складом Роджера… Что ж, держать всё происходящее здесь на виду – для него это лакомый кусочек. Только не ясно, почему эти двое так инициативно за такое дело взялись. Кажется, они уже договорились: Роули действует сразу и наверняка, если что-то задумал реализовывать. Похоже, за этими стенами всякие хотят сплотиться; заметно, что никто не станет действовать самонадеянно, доверяя установление контроля над внутренней обстановкой в «Моулине» исключительно себе одному. Также мы вынуждены признать скудную осведомлённость, имея лишь такие известия: трое отсутствуют в городе, безвозвратно убыв, двое замыслили недобросовестное дело; первая троица не может дать гарантии своего отсутствия, ибо все могли открытым образом солгать, учитывая совместность их действий; те же, два хитреца, не могут быть рассекречены благодаря только одной встрече с ними. После этого они приходили повторно?        Понимая возложенную на себя ответственность наблюдательницы, Джулифа вновь помотала головой.        – Как вы понимаете, если я – глаза этого заведения, то я не гарантирую, что увижу всё без исключения: подонок Кромбальт смог мне это доказать, но его заслугой это не считаю.        Известия были не самыми утешительными, но, во всяком случае, они закончились на Теде и Уиззи, о которых она забыла рассказать внимательно слушавшему её медведю.        – За этих славных парней вообще можно не беспокоиться – уверенно заявила Джулифа. – Они живут, никому не мешая, и не имея таких намерений: по ним это заметно, по крайней мере для меня, и я не обманываюсь, это точно.        – Под подозрение легко попасть, – говорил Ирвин, – но в этом случае нет никаких прямых указаний в их сторону. Билет на концерт, вовремя оказавшийся у рок-музыканта, «деструктивная» музыка человека, живущего клубной зажигательной жизнью и зычным скользящим скрипом виниловых пластинок… Не вижу намерений заступать на скользкий путь таким энергичным молодым людям, которые живут в своё удовольствие и, действительно, других удовольствий лишать не собираются из соображений удвоить собственное удовольствие.        Ей было в чём признаться, то есть рассказать ещё один момент из недавнего прошлого – прогулка во тьме, поздней ночью, с непреодолимым желанием вернуться в место, называемое ею домом. Вопреки честности и острому желанию поведать как можно больше собственных тайн, одну она сохранила, и имя её – Синди, а память помещена в подаренной сумочке, к которой дарительница приложила подарок… Подруги заволновались. Джулифа единственная, оказавшаяся на грани паники; она взбеленилась, продолжив после слов, как «Ты что!» и от них производных.        – Ночью, одной, с такой внешностью – видно, тебе совсем стало скучно с нами и ты захотела развлечься, только это далеко не самое забавное развлечение. Детка, у нас не так безопасно ночью, как ты могла подумать, особенно для привлекательных, стройных и рослых блондинок.        Пока все взволнованно и экспрессивно обсуждали такое шокирующее известие, Ирвин внимательно смотрел на неё. Его задумчивость заметили один за другим, пока все не смолкли, ожидая его слов.        – Все учли обстановку? «Моулин» был закрыт для всех, но Сивилла уже была там, когда Тавна только направлялась туда. Для начала скажите, как Вы спаслись от напасти?        Синди… Нет, вопреки этому имени оказался вымышленный молодой человек, тоже приехавший на спасительном автомобиле, который тоже присматривал за ней, как знав, что передряга где-то её поджидала, потому немедля спас от панков и вернул обратно в мотель по её просьбе. Ирвин кивнул, тускло вымолвив:        – Кому-то было нужно, чтобы Вы всё-таки не добрались до «Моулина».        Всеобщий шок. Джулифа набралась смелости, чтобы возразить старшему.        – Как это возможно? Ну, следили они за ней, следили, а потом? Нашли удобный случай, чтобы «обрадовать» внезапной встречей?        – Я не слышал в рассказе упоминания о чьих-либо шагах, чтобы создалось ощущение преследования. Они были на месте и излишне не суетились. Им дали указ.        Пересилить в таком «армреслинге» Ирвина оппозиционной Джулифе никак не удавалось: уж слишком уверенно держится бурый старец, как если бы знал всё наперёд. Таким сильным убеждением Джулифа не обладала.        – Панки неуклюжие, они всего лишь дешёвый вариант для того, кто желал поменьше затрат при гарантированной эффективности их в роли уличных наёмников, к которым он обратился. Те же не отличились наличием собственного мнения, поскольку действуют только сообща, а значит все трое равны одному, как если бы все они были бы одним человеком. Но думайте лучше не о них, а о выигрыше, на который рассчитывал наниматель дешёвой и потому доступной силы. Того времени хватило, чтобы установить видеокамеры.        Джулифа тотчас подорвалась с места, как ужаленная, с выпученными глазами рассматривавшая дальние потолочные углы.        – Но так как Сивилла была здесь, мы можем поинтересоваться у неё обстановкой, которую она здесь наблюдала во время состояния реставрации. Джулифа, очевидно, напрочь забыла о её присутствии в тот день.        – Уверяю, ничего подозрительного – беспокойно объясняла сорока. – Но, конечно, молча и неподвижно глядеть на реставрационную обстановку я не могла, поэтому отправилась спать к себе в комнатку… Эм, примерно к трём часам. Потом дождалась возвратившихся рабочих. Честно, никого больше не было.        – Значит, можно успокоиться и попытаться сесть на место – внушительным голосом пробасив, Ирвин недвусмысленно посмотрел на Джулифу, нелепо улыбнувшуюся после оказанного ей внимания. – У меня создалось впечатление умелой обманчивости, но поскольку мы все уже сыты и без того приторными загадками, скажу, как думаю. Умелая обманчивость заключена в личности блефующей, а может, это не одна единственная личность. Кто-то мне видится на самой верхушке этой хитроумной разработки; кто-то, набравший себе марионеток, благодаря которым он устроил концерт, однако, дурной и невесёлый, совсем не развлекательный. Это блеф, чтобы держать в страхе и неведении с расчётом на то, что мы утратим собранность и единство, начиная развивать в себе детективные навыки. За это время может совсем ничего не предприниматься со стороны злоумышленника; из-за этого бездействия мы начинаем сомневаться в существенности наших доводов и начатое нами расследование постепенно затухает, чем потом пользуется хитрый руководитель марионеток и только тогда пускает их в дело. Отныне моё присутствие стало жизненно необходимым, так как ни в чём нельзя быть уверенным до конца. Он или она, кто бы ни был этот человек, зверь или их объединение – это нечто будет следить за нами и за обстановкой здесь, в холле, поэтому тщательно рассматриваем версию установки видеокамер. Если запланированное не понравится, могут воспользоваться шпионами. Как это будет действовать? Сверх элементарного: пришёл посетитель, ни видом, ни действиями себя не выдаёт, а сам глядит вокруг, внимательно следит за обычным рабочим днём; вдобавок к тому скверно, если такой шпион будет не один. Отныне я глаза этого места, как тому и полагается быть. Будьте спокойны, мои молодые и энергичные, но мотивируйте себя желанием разгадать это тернистое, скверное дело, только не теряйте здравие ума и не лишайте себя понапрасну здорового, сладкого сна. Я буду на страже вашего здравия и прослежу за единством нашей «семьи». Свои обещания сдерживаю всегда.        Видя утомлённые лица, Ирвин пожелал всем скорого и заслуженного сна, обязательно прибавив о спокойствии этого сна. Впрочем, никто не поспешил вернуться: чрезвычайно велики потрясения, поэтому он беспокоился, будет ли их сегодняшний сон спокойным и скоро ли он придёт к ним. Тавна подошла к изнурённой Джулифе, тихо спросив:        – Ты говорила, что была в России?        Лаконичность Тавны вдобавок умела ещё и удивлять. Опешившая пума не сразу сориентировалась, но потом более-менее смогла найтись.        – Да, а-а-а… что? – Ожидала она продолжения.        – В двух городах, верно?        Джулифа назвала Москву и Санкт-Петербург. Тавна выслушала с незнающим видом, как бы первый раз услышавши.        – А что насчёт Сибири думаешь?        Она поёжилась, вытянула губы трубочкой, сощурилась – уже мысленно оказалась там.        – Ух! Умеешь ты шутить, хе-хех! – Скривила Джулифа сконфуженную улыбочку. – Мне только меховой салон ограбить, чтобы туда отправиться, не иначе. Ты уж прости, не была там и, наверное, никогда не смогу, тем более я родом из тёплой, солнечной страны.        Бурый медведь ухмыльнулся, встав к ним вполоборота, когда Джулифа, зевая, устало зашагала вместе с остальными. Он понимал, он всё прекрасно понимал: зачем и для кого – именно всё. Внимание и забота – благодетели Гральди.        Но сюрпризы не оставляют никого позади, даже если их умышленно выбросили, избавились: тогда они возвращаются бумерангом, однако случай Тавны никоим образом не затронут в этом высказывании. Ей явлен сюрприз против её собственного желания, как, например, до мурашек впечатлившее подобие Пинстраипа, но подобие самое отдалённое и на самом деле обманчивое, достаточно было всмотреться. Сюрприз был той бедой, которая имеет обыкновение приходить не в одиночку, но в данном случае устойчивое выражение не имело веса, поскольку беда явилась в одном печалящем бумажном виде: на туалетном столике, поверх всех лежавших вещей, чтобы побыстрее шло к рукам. Детский рисунок десяти маленьких темнокожих детей, похожих на африканцев, и отдельно приклеена к альбомному листу записка: «Число есть человек: одно – оно уникально, много – оно безлико, потому что количественно». Чтобы не раскричаться, она прикрыла рот ладошками, прижавшись к стене возле закрытой входной двери. Дыхание стало самостоятельным и бесконтрольным, будто что-то внутри нуждалось в воздухе больше, чем её лёгкие. Её сон ввиду такой напряжённости стал невозможным, поэтому она дождалась наступления тишины, рассеяв опасную тьму маленькой комнатной люстрой, одиноко нависающей над небольшим простором. Аккуратно отворив дверь, она тихонько постучалась в дверь к Ирвину.        Узнав, он стал хмурым, как туча, насупился и готов был даже зарычать.        – Стало ещё хуже, чем можно было бы себе представить. Буду лично охранять Ваш покой, мадемуазель: в этой шутке ни грамма забавного.        С порога он заметил открытое окошко. Ветер поднимал и опускал маленькую полупрозрачную белоснежную шторку.        – Словно спрут, протягивающий свои щупальца, желая стянуть к себе – недружелюбно глядел на безобидно развеваемое ветром полотно.        – Быть такого не может! Чтобы пробраться через это окошко, нужно хотя подставить лестницу – жалобно лепетала Тавна.        – Но с этой стороны ещё есть незначительный выступ. В нашем случае думать придётся обо всём, о чём только возможно. Раньше это был небольшой внутренний двор, предназначенный для нужд загрузочных и разгрузочных, говоря о, так сказать, «складском» прошлом «Моулина». Как видите, сейчас там делать особо нечего… кроме того, кто намеревался пробраться сюда, к Вам. Попытайтесь уснуть, милостивая Тавна, зная, что Ваш покой охраняется. Обещаю, недоброе время минует нас.        Он сказал, что держит обещания. Она верит и понимает. Кажется, в эту ночь её покой был ему дороже собственного. Сердце опять неуёмно рвалось наружу. Успокойся… если удастся. Александр – хранитель снов. Благородно и достойно звучит. Вся жизнь – лирика, поэзия; она этого не стыдится, если вдруг это будет предъявлено ей в укор.        – Зверь не хочет атаковать понапрасну, поэтому готовится, терпеливо выжидает, рассчитывая на наше нетерпение. Я обращусь в ближайшее время к владельцу, уведомлю о нынешней ситуации и попрошу поддержки. Моё бездействие будет самой первой причиной Ваших страданий – ни за что не допущу, мадемуазель, нас противодействием не испугать.

Под чёрными водами скрыта немая угроза, Но оставлять эти предупреждения вам без внимания поздно¹

       Уму Александра явлена ещё одна загадка, и в какой-то момент ей захотелось, чтобы с ней решил встретиться Фралин и косвенно он назвался отправителем этого художества, над которым усердно думал суровый русский медведь. Она увиделась с ним позже, в одну бессонную ночь, когда складывалось впечатление, что все ночи у Тавны тянулись одной сплошной линией. У дверей в его комнатку стояли двое высоких манекенов: иначе их не получилось бы назвать, прежде всего из-за впечатлявших её одеяний светло-бежевого цвета, полностью прикрывавших тело, и шляпы с плоскими полями той же раскраски. Крысы с вытянутыми мордами и заострёнными кончиками носов. Аметистовые и вместе с ними лиственно-жёлтые пары глаз показались ей. Она замерла, надеясь, что можно вернуться назад незамеченной под наивным предлогом «Вам показалось, и это не я». Вышел Александр, помахал ей лапой, жестом попросив подойти.        – Перед вами те, на которых можно положиться. Придётся без имён – инкогнито, такова их работа.        – Да, мы сделаем Ваш сон спокойным, можете быть уверены – «зашелестел» обладатель ярких глаз осенней листвы, справа, если смотреть с её стороны.        Улыбка и взгляд победителя – а как иначе у таких самодовлеющих красавцев, да ещё и в обществе обаятельной дамы? Уж чем её впечатлять в этом мире, то явно не такими знаками внимания, хотя они так неминуемо возвращают её к воспоминаниям о чикагском гангстере. Она различала взгляды, направляемые ей, как девушке: симпатия и много-много планов, расчётов в одном взгляде и безучастность, избегание, гнушаясь её присутствия и веянья – в другом взгляде. Один поглощённый работой, другой – желающий разнообразить бремя служебных обязательств. Когда ушли, Александр как будто пытался донести им вслед:        – Они наподобие спецагентов. Владелец позволяет в исключительной степени знать о том, что они числятся в его распоряжении, и, разумеется, допускает только исключительную необходимость обращения к их услугам. Они – глаза «Моулина», внутри него и за ним. Профессиональны и вооружены. Право, один думает, что всесилен и не знает преград. Никто не гарантирует нам полную, безусловную сохранность, но с ними всё-таки будет легче.        А уже далее ждали неприметные дни, не сулившие антуражей. Её ожидание отличалось от прежнего, ибо она про себя имела в виду отток завсегдатаев, что не смогло отвадить её смотреть в ту же сторону, в которой они предпочитали располагаться. Можно было скакать с одного дня на другой без опасения проскакать какой-либо особенный, внезапно выделившийся на фоне будничного единообразия. Остались только размышления и воспоминания, а ещё – задумчивость подруг, в которое они стали часто погружаться; она с этого начинала, стараясь вынырнуть из пучины мыслей, в итоге утянув за собой остальных. Александр бы сказал, что в этом не было её вины, но что-то в ней желало противиться этим словам – подневольность, внутреннее недоверие. Сохранять здравие оказалось тяжким трудом в таких нестабильных условиях, но беда однажды решила войти без стука в дверь, любезничая старательно и улыбаясь ослепительно, лишь бы только скрыть смрад своего теневого обличия.        Всё её окружение приноровилось к ночи. Вместо попыток объяснить такое вязкое, но примерно ясное высказывание, лучше заменить, как-то наподобие такого: раньше ночи позволяли ей окунуться в ту или иную сказку, но с тех пор, как минует май, первый грянувший месяц лета покажет ночи недружелюбные, враждебные, в которых находят своё пристанище лютые, бесчеловечные звери Тени.        На сей раз сон Тавны занимался вполне даже обыкновенно, однако её комнатка, самая удалённая от лестничного спуска, ведущего в холл, не помешала услышать то, как захлопнулись деревянные двери заведения. Подруги, всем постояльцам известные исполнительницы шансонеток, услышали, как некто вошёл. Не спускаясь в холл, они наблюдали Ирвина, сидящего за столиком, наиболее приближённым к центру. Со входа «расползлись» солидно и внушительно выглядящие, крепкие и вытянутые телохранители: пару львов с пышными гривами и столько же барсов – все кошачьи облачены в ярко-синие костюмы, – четверо псов в чёрном – двое суровых, неулыбчивых лабрадоров и две немецкие овчарки, и аист в алом костюме. По ощущениям, с таким конвоированием прибывал будущий президент Сентельено: телохранители в чёрных и цветных официально-деловых костюмах – по чью, спрашивалось, честь явились такие незваные гости? Оказывается, было кого окружить так плотно, почти до тесноты.        Если бы это «президентское» сопровождение сомкнулось вокруг охраняемого, за их массовостью не было бы видно «виновника торжества», как небольшой фермерский домишко среди гигантских небоскрёбов. Навстречу Ирвину лениво, неторопливо и вразвалку плёлся, лучше сказать переваливался раздутый ком: разодетый в арабском стиле толстопузый кабан до безотказности напоминал купца; безотказность стоит понимать как синоним слову невозможность, то есть до невозможности напоминал купца, прибывшего из страны сухих ветров, палящего солнца и знойных, раскалённых песков, на которых утопающе расположился восточный город. Лысую голову покрывал расцвеченный колпак с болтавшейся позади плетёной золотистой кистью; окутан весь украшениями: в бивни вставлены сияющие бриллианты, а на них надеты какие-то конусные насадки, выполненные из ткани или подобия сукна, шею обволакивало пурпурное ожерелье, составленное из множества бус, заметно превышавших размер горошины; было заметно, что одеждам с трудом удавалось обхватить всю необъятность «мешка с драгоценностями», главным образом, из-за ещё более заметно выпирающей части брюхастого богача: нечеловеческими силами натянутая на него бледно-сиреневая распахнутая жилетка (пуговиц не было, только подвязки, которым навряд ли было под силу обжать такую необъятность), сверху темноватая накидка каштанового цвета, прикрывающая спину и не доходящая до пола, мешковатые бриджи, будто желавшие по степени своей несвойственной раздутости состязаться с фижмами², и, если можно выразиться, «босые» копыта, под тяжестью которых скрипел деревянный пол, покрытый бордовыми коврами.        – Наконец-то мы с тобой вновь повстречались, мой старый бурый друг в мехах – так же лениво, но чрезвычайно довольно произнёс кабан с гортанной хрипотой.        – Мда, гляжу, ты уж теперь точно на шар навозный похож. Где тот жук, который прикатил тебя сюда?        Телохранители напряглись, от хмурости их брови надвое бы переломились. Кабан самодовольно улыбнулся, жестом давая понять агрессорам, что нужно сохранять спокойствие и ни о чём не тревожиться.        – Эти шутки в порядке вещей – с ехидством пробормотал он, глядя в их сторону, затем повернулся обратно к Ирвину. – Натура такая: юморная и развлекательная. Попытайтесь привыкнуть. Лично я уже давно перестал обижаться.        С кряхтящим оханьем он завалился на стул, взявшего на себя смелость удержать посетителя, для которого требуется как минимум три таких стула или, в лучшем случае, раскладной диван, на которым бы он возлежал, впрочем, лишённый грации и всякого благообразия в собственной лежачей позе.        – Ты только не ляпни ненароком, что имел в виду кого-то из них: не уверен, что одними жестами и словами могу сдерживать этих гигантов.        – Зачем их так много? Пафос неуместный и нелепый с твоей стороны.        – Понимаешь, Ирви, лучше бы все в этом мире проявляли ко мне нелюбовь точно так же, как ты: ощериться, раздражившись, едкой иронией осмеять или даже прилюдно унизить. Но ведь всё не так! Небогатая фантазия и теснота воображения обделяют, оставляя только примитивное «Убить! Отсечь голову и насадить её на что-нибудь острое» – тоска смертельная, скажу я тебе – с напускной утомлённостью и унылым тоном прогудел сетующий.        – Ты заигрываешься, И́пкис. Я не знаю, сколько тебе, но если судить по тому, насколько ты съехал с катушек, твой маразм я непременно назвал бы старческим.        – Тем не менее жить мы все хотим, так что когда вопрос касается жизни и смерти, мы готовы потратиться на любые средства, способные обезопасить нас. Но я не живу в страхе, я просто-напросто привык.        – Если пришёл почесать языком, скорей поднимай свой зад, которым ты задавил этот несчастный стул, и укатывайся обратно.        Ирвин неприветливо разговаривал, тон сохранял неизменно грубым и жёстким, угрюмым взглядом испепеляя надоедливого кабана Ипкиса, в упор не желая видеть грозно выглядящих телохранителей.        – Послушай, ты ведь знаешь, что я кабанчик деловой, а лишние телодвижения мне только во вред. Однако, я готов горы свернуть, если понадобится, чтобы сесть и в привычной манере побеседовать со стариком Ирвином – щурясь, расплывчатым, довольным тоном закатил Ипкис. – Ну же, чего ты такой злой? Я ни разу ничего плохого тебе не сделал: сколько мы знаем друг друга – точно, ничего, я это решительно тебе говорю. Это целый тост, понимаешь? Я бы гордо его произнёс и выпил.        – Тогда я бы не удивился, если после выпитого моё состояние резко ухудшилось и я завалился навзничь с приступом пробивного жара.        Ипкис непонимающе глядел на Ирвина, попытавшись покачаться на стуле, который жалобно заскрипел под напором его неподъёмных габаритов.        – Зато и я, между тем, ничего хорошего о тебе не вспомню. У меня и сейчас предчувствие дурное. Раз уж ты здесь по делу, давай, говори немедля, я с тобой по вопросам житейским и насущным трещать не собираюсь.        Кабан утробно засмеялся. Его щёки раздулись от смеха.        – Зря ж ты так, старый добрый Ирвин. Ты только вслушайся в наши имена: как созвучны могут оказаться они, как удивительно созвучны – упоительно смаковал Ипкис. – Скучно приходить к такому достопочтенному медведю. Я за наше знакомство хоть голову отдам, честное слово!        – Подлый трус и лжец – неприятельски фыркнул Ирвин, в омерзении отвернув голову, чтобы не видеть опостылевшую кабанью физиономию.        – Эх-эх-эх, какой своенравный! Упрямство ослиное… Ты прежде таким не был.        – Все меняются, кроме тебя – отмахнулся медведь, по-прежнему не глядя на него.        – Ну, так уж и быть, попробую выполнить твоё внезапно возникшее желание и поскорее избавить от своего присутствия, раз уж ты отказываешься воспользоваться такой замечательной возможностью, ведь ты знаешь, что я гость редкий и…        – Прекрати нести эту чушь и говори лишь то, с чем пришёл.        Ипкис с удивлённым, растормошённым видом застыл, точно статуя горгульи. Не теряясь, он вальяжно развалился, почесав шею и несколько противно откашлявшись. Телохранители в цветном и в чёрном рассредоточились: «вездевидящий» и всё контролирующий за счёт ног-ходулей аист в чёрных очках встал посреди входа, рядом с ним – лабрадор и барс; аналогичная пара направилась к Ипкису, но не приблизилась вплотную, встав как бы приблизительно возле него, только за тремя столиками дальше; львы поднялись на эстраду и вышли на авансцену. Жест на всех один, каким славятся телохранители: руки, то есть лапы обхватывают одна другую и располагаются на уровне пояса, а кому позволяет вытянутость рук или кистей – почти до колен.        – Я, в какой-то степени, прежде всего о твоём здоровье думаю, но поскольку ты отличаешься требовательностью… Ты обратился к помощи профессионалов, насколько мне дано знать.        – Наше окружение стало не совсем безопасным. Самодеятельностью заниматься не стали, поэтому разумно было обратиться к владельцу заведения за помощью.        – И очень кстати, поскольку владелец буквально в следующих день обратился ко мне. Не надо называть меня его правой рукой – это уж точно пафосно и тривиально…        – А ещё нагло льстит и не соответствует каким бы то ни было реалиям. Ты вести разносишь – гонец, посыльный, брюхастое парнокопытное на побегушках.        – Да, да, да – хитро улыбался Ипкис. – Поэтому речь пойдёт о тех, за которыми ты приглядываешь и которым самоотверженно помогаешь. Не подумай, я ни на что намекать не намерен был, честно! Только сейчас взбрело такое сказать. Я, знаешь, не просто гонец, а ещё старше тебя в должности буду. Но… тебе на это наплевать, знаю. Всё же, как-никак, я прихожу с вестями, а ещё собираю их предварительно: наблюдаю, слушаю, читаю – собственно, все виды получения информации, то есть все, применимые для моего случая.        Ирвин немного напрягся от услышанного, вернее в том моменте, когда прозвучало упоминание о «семье», проживающей в кафешантане, к которой он имеет самое какое не на есть прямое отношение.        – Владелец замыслил весьма неожиданное, и ты будешь… удивлён. Может, это мягко сказано… – Гадко похрюкивая, прыснул подлым смешком. – Ну, расскажу столько, сколько смогу, пока ты не заткнёшь меня в порыве гневной горячки.        И он принялся повествовать с дотошной последовательностью, которая была для Ирвина невыносима из-за чрезмерной, наскучивающей и раздражающей его постепенности. На самом деле просто создавалось такое впечатление, и к существенному Ипкис подобрался довольно скоро.        – Буду называть владельца «он», для удобства – начал «гонец» с формальностей, предложив не самую оригинальную идею. – За последнее время он долго думал, очень долго, изо дня в день с новыми мыслями. Конечно, такого он мне не говорил, но я достаточно проницательный, если дело идёт о том, что и как мне сказали. Впрочем, он рассуждал о сформированном и ныне проживающем в радости и беззаботности коллективе… – Он умолчал, внимательно и безбоязненно смотря Ирвину в глаза со склизкой, с виду ненавязчивой улыбочкой. – И это мыслителя несколько смутило. Каковы были его слова на этот счёт? Прежде всего он подумал о ситуации с содержанием, содержанием безвозмездным, стоит заметить. С такими темпами каждый желающий сможет обзавестись здесь жильём, стоит только кому-то освободить одну из комнат. Неплохой расклад, верно? Все, кому угодно, идут с улицы и водворяются здесь. Конечно, ему это не показалось в радужном свете, и вот ты сейчас угрюмишься, думая, что я скажу именно то, о чём ты думаешь: мол, всех разогнать, заставив платить. – Утробно засмеялся, затрясшись всем своим большим, слитым в одно целое телом. – Я бы и такой вариант принял, но он вовсе непрост, ибо бизнесмен, как ты, понимаешь, что нигде и н в чём нельзя упускать выгоду. Зачем ставить всех в такое угрожающее положение? Зарекомендованный круг посетителей привык к прекрасным поющим девицам, да и большая часть посетителей мужская – ещё один немаловажный вывод, лихо им замеченный. И вдруг он, как золотоискатель, нашёл золотую середину, и, знаешь, уже не так важно, что ты и все из твоего коллектива выскажутся против на этот счёт.        – Продолжай – прохрипел медведь, не спуская глаз со смутьяна, как если бы он действительно представлял какую-то угрозу; видно, его слова были опаснее всего, если только не сам факт случившейся встречи.        – Как поспособствовать увеличению дохода в случае этого заведения? У него оказался ответ на случай такого злободневного вопроса. Во-первых, ввести что-нибудь новое и необычное, а ещё разнообразить, то есть сделать так, чтобы удвоить удовольствие наших горячо любимых певиц, а не замещать одно удовольствие другим. Во-вторых, их можно научить самостоятельности и понимаю тому, как в мире людей зарабатываются деньги, то есть наглядно показать, что их вообще надо зарабатывать и не надеяться на доброго покровителя, который щедро и, как я уже сказал, безвозмездно взялся их содержать. Вдобавок к этому, он знает, что девушки желают гулять; знает, что они уже загуляли благодаря таким щедрым, как он, не требующим никакого возмещения, а одна даже завела традицию общаться с посетителями – последнее натолкнуло его на самую неожиданную мысль. Это решение – резкий заворот на крутом вираже, но ему, как бизнесмену, всегда нужно сохранять темпы, а когда надо – увеличивать их, чтобы опережать всех конкурентоспособных дельцов. Хороши слова, как думаешь?        – Складывается впечатление, что ты с ходу пытаешься что-то придумать: специально выделываешься, чтобы перед ним отчитаться за свою гениальность.        Недружелюбие и неприятие со стороны Ирвина не смущали говорящего: сохранял весёлость и не реагировал резко на медвежьи напасти, безмятежно и приветливо улыбаясь.        – Тебе ли интересен мой карьерный рост – усмехнулся, неотёсанно хрюкнув. – Гениальным я себя никогда не назову, но вот с искоркой, озаряющей ум – вполне может быть. Ну, а теперь финишная прямая. Если сейчас сравнения с животными приобретают актуальность, что нисколько не удивляет, то в нашем случае я бы обратился к насекомым; да, вот так вот вдруг, и скажу, что гусеницам пора покидать свитые коконы и расправлять свои пышные, цветастые крылышки, чтобы эти прелестные бабочки очаровывали своей неповторимой натуральной красотой.        Ирвин пуще прежнего нахмурился, однако во взгляде старца была видна неразрешённость с самим собой.        – Бабочки? – Грубым голосом переспросил он, подавшись чуть вперёд, к нему, сидя за столиком.        – Именно, бабочки – приносящие и себе, и ему прибыль. Не отгадывается? Странно, Ирвин, видно, года берут своё. Ты не обижайся, я никогда не найду смысл в той шалости, чтобы сказать что-либо плохое о тебе…        – Да лучше обо мне, чем о девушках, которых ты уподобил насекомым. Что за бред вообще? К чему ты гнёшь, чёрт возьми?        – Ну, хорошо – жеманился Ипкис. – К существительному нужно прибавить прилагательное, и примитивная загадка разрешена. Бабочка. Бабочка… ну? – ждал он ответа. – Ночная.        Ирвин стал неподвижен, как будто и дышать перестал. Его словно не было здесь, где он сейчас сидел, – а гневный пароксизм подступал прямо к горлу. Он оскалился, зарычал и с этим рыком высвобождалось внутреннее хищное неистовство русского медведя. Тайные слушательницы (все они были всё это время на втором этаже) задержали дыхание, боясь сделать даже самое малейшее движение, которое бы наверняка уловили зоркие «памятники» телохранителей.        – Поганый извращенец! Всё это ты выдумал! Как ты смеешь врать! Прямо мне в лицо! – Возмущался Ирвин на повышенном тоне. – Твоя идея, скажи прямо! Идея глупая и бездарная! Видеть тебя не могу! Вся эта грязь у тебя на уме, и ты с ней ходишь, не знаешь, куда бы сунуться! Нашёл, куда выплеснуть, да?        Ипкис надменно улыбался, жестом укрощая пыл вновь напрягшихся телохранителей, притом к ним не поворачиваясь.        – Тише, Ирвин, ты чего? Скажу тебе сразу, меня бесполезно ругать и обзывать: меня таким не взять, а потом – я вообще никак не поучаствовал в претворении этой идеи. Всё это наш владелец, а если он решил, то так и будет. Я же просто донёс до тебя эти известия. В моём деле инициативность частенько выходит мне боком, так что я живу достаточно приземисто и не высовываюсь, где не надо, уж поверь мне: мне не хочется, чтобы лишний раз что-то или кто-то укалывали меня в бок. Да и если прикинуть… – Ипкис задумался, почесав копытом подбородок. – В этом есть доля правды: заработок, самостоятельность – иначе получается, что он выращивает принцесс, или добровольно организовал тут институт благородных девиц. Пора им взрослеть, Ирвин, и пытаться это оспорить – неразумное решение.        – Но есть множество других способов заработать, без этой мерзопакостная ахинеи! – Яро конфликтовал озверевший медведь. – Это абсолютно идиотская затея, заявленная якобы правдивой, соответствующей реалии. Какой смысл делать из «Моулина» вертеп? Он станет слыть скверным борделем, на кой чёрт эта грязная слава? Возвращайся к нему, передай, что это совершенно недопустимо! Слышишь меня, мешочник проклятый? А ну пошёл!        Ирвин уже трижды бросился на объект своей неприязни и раздражения, чтобы порвать в клочья. Телохранители напружинились, и теперь Ипкису пришлось выкрикивать команду, чтобы угомонить своих конвоиров.        Затишье перед продолжением бури наступило. Ирвин едва сдерживал себя, злобно скалясь, шумно и жадно хапая воздух, кажется, жутким эхом отдававшийся в недрах его хищной пасти.        – Слушай, – перестав улыбаться, умеренно-нейтральным голосом заговорил Ипкис, – я на твоих чувствах играть не намерен, я не за этим шёл. Но у людей так: деньги и власть занимают верха, а победитель тот, кто наверху. Скинуть почивающего на лаврах – дело плёвое, но только если знаешь, что делать. Я не подвигаю тебя на принятие каких-нибудь бурных революционных идей: я знаю, ты устал от мыслей о нескончаемой борьбе и свержении тех, кто нависает над тобой, стоит выше, чем ты… Но не это ли жизнь? Во всяком случае, ты такую выбрал… и я, и они – общим жестом указал на телохранителей, – и красавицы твои певучие. Я стал часто слышать это в адрес животных: «Не нравится? Возвращайтесь в естественную среду обитания» – вот и весь ответ, Ирвин. Не спорьте с людьми, не пытайтесь переубедить – вы подавлены, и в этом состоянии вам их не превзойти. Правда, у некоторых из нас появляются особые возможности, которых никогда не будет в этой самой естественной среде обитания.        – И этими возможностями владелец стал злоупотреблять. Нужно узнать, кто он такой! Кто такой, чтобы присылать такого мерзавца с такими мерзкими известиями! Грязь, порок! Все вы оскверняете дивный «Моулин», как же вы этого не поймёте!        – А ещё у людей очень много правил негласных, но весьма надёжно регулируемых, и ты это прекрасно знаешь, так что ввиду этого ни ты, ни кто-либо другой – никто не узнает ни вида его, ни имени, ни племени, ни рода, и так далее и тому подобное. Это всё прошлое, Ирвин. Понимаешь? Раз согласившись, ты ничего не сделаешь против, но если не боишься за свою жизнь, можешь взбунтовать и попытать удачу. Но зачем отдавать жизнь понапрасну во благо безликого множества, которое вряд ли тебя будет помнить?        – Если бы в прошлом так думали, мы бы продолжали жить в рабстве! – Вопил Ирвин. – Но это рабство ничуть не изменилось, оно такое же, только имеет вид прилежный и официальный, в приглаженном костюмчике да с сытой рожей!        – Неизгладимый революционер – мягко и смешливо произнёс Ипкис.        Медвежьи вспышки гнева не затухали и только одна за другой усиливались.        – Тварь! Скотина! – Люто бранился заведённый. – Всё пытаешься отмахнуться! Да если бы ты что-то лично в мой адрес сказал, я бы тогда намного меньше принял это с возмущением, но когда я слышу, какой мерзопакостной грязи хотят предать наше благообразное, достопочтенное заведение, как хотят потопить в этой грязи и загубить ни в чём неповинных молодых и непорочных – такое невозможно воспринимать глухо и с закрытыми глазами. Но ведь тебе нет дела, мешочнику, заплывшему жиром из-за минимума движений и максимума поедания и накопительства; такой способ существования оставил тебе только один выбор – кататься, как бильярдный шар, от одной лунки к другой. И сегодня ты вывалился совсем не в ту лунку!        С долей безучастности, нисколько не устрашившись, отвечал обвиняемый так:        – Побереги себя, силы свои и дивные аллегории, дорогой мой Ирви. Дело ведь совсем не во мне. Не хочется тебя расстраивать второй раз, только вот… незачем пытаться урезонить оскорбление и всякие грубые словесные формы спасительными, действенными средствами: они ровным счётом ничего не сделают, сведут тебя к круглому, бесплодному нулю. Хм, бесплодному… А ведь эта идея будет плодоносить, не находишь это достоверным?        Такое лавирование смысловыми оттенками слов взбеленило хищника: он треснул по хлипкому в соотношении с этими мощными кулаками столику, раздался жуткий треск и, кажется, деревянный хруст, но гораздо громче оказался апогей его гнева – ор.        – Не нужна мне твоя забота, брехун! Я всё равно знаю, всегда буду знать и припоминать тебе эту чёртову выдумку! Ты не те ориентиры берёшь, извращенец! Вся эта гниль и всё падкое мёртвым грузом сидит в тебе, ты не знаешь, куда это вывалить, и что, нашёл, что ли, отстойник? Рожа кабанья! Ты на чём деньги собираешься делать? Безмозглый! – Резко поднялся, выставив левую лапу и направив на него. – Это сверх низости и аморальности развращать благоухающих девушек, которых станут ценить только в постели! «Моулин» пышно расцвёл в ярком свете квартала красных фонарей³ – годится заголовок для новостной прессы? Эта же чума, она разлетится враз!        – Понапрасну ты горячишься – неодобрительно мотал Ипкис головой. – Сядь, пожалуйста, я не хочу, чтобы ты пал здесь ничком с сердечным приступом.        Ирвин внял словам раздражителя, резко сев обратно на стул, на одном честном слове смогши удержать медведя со всем его увесистым, непосильным для ноши гневом.        – Ты совершенно перестал о себе думать, любезный мой друг. Если тебе нужен кабан отпущения – вот я, ты уже себе его приискал, и я бы остался доволен, да только в этом нет ни единого повода для радости: как бы тебе ни было угодно меня выругать, ситуация не изменится. От меня ничего не зависит, Ирви; ни-че-го, понимаешь? Поэтому я не зря тебе напоминаю, что я всего лишь посыльный, а уж кто я как личность и все остальные вопросы подобного характера – они излишни, ни во что не употребимы, увы. А своими воплями, между прочим, ты всех разбудил.        Все, кроме телохранителей, не вникавших в сущность предмета судьбоносного разговора, заметили для себя эти неслучайные слова, но Ипкис не оглядывался, только умолчал, с едва брезжащей улыбкой глядя неуклонно на одного лишь Ирвина, словно никого больше в ночь этого дня не было во всём мире.        – Я уж пока до сих пор исполнитель… Такой же, как и вы – что ещё я могу сказать, дорогой мой бурый приятель? Не хочу, чтобы и без того испорченные наши отношения продолжали портиться.        – Я от тебя ничего не слышу, кроме одного – наплевательства – осудительно отрезал Ирвин.        – Что ж, тогда остаётся ждать, когда вступит в силу новая ветвь в сфере оказания услуг.        Ипкис сохранял безмятежность, не боявшись над собой расправы в исполнении кровожадных медвежьих клыков и когтей, с которыми Ирвин было кинулся на него, игнорировав присутствие телохранителей. Вестник мрака и разврата уходил, державшись как приглашённый в гости для задушевной беседы за чашечкой чая, к которой прилагались вкусные, аппетитные сласти.        – Когда твои финансы разрастутся так же, как и ты, наймёшь для охраны себя любимого военных или даже удосужишься перекупить ребят из SWAT – тебе нечем меня удивлять, Ипкис Семи́р; кабан, не знающий предела своим потребностям, который только о своей шкуре думает. Твоя жизнь не стоит такой охраны, но зачем гнушаться, когда можно в полную использовать то, что почти даром даётся? Ты пресытился, брюхастый пентюх. Это вместо прощальных слов тебе, а ещё так: укатывайся и не возвращайся. Ради тебя выучу азбуку Морзе, будем через стены перестукиваться – думаю, это лучшее, что может быть, имея дела с таким моральным уродом, как ты.        Ипкис остановился, повернул голову, не касаясь Ирвина своим пошлым, циничным, всегда оценивающим взглядом.        – Что-то умное напрашивается сказать, но мне, мягко говоря, не по себе, когда я пытаюсь выглядеть сколько-нибудь начитанным. Можешь считать меня существом деградирующим и отставшим в развитии – не возражаю, может, оно и заслужено. Вместо этого вернусь к последней такой мысли, отражающей нашу с тобой реалию: мы сами выбрали эти условия, сами заняли свои позиции, различая, кто ниже, а кто – выше, и если не по нраву совместное общество животных и людей, возвращайся в лес – в свой естественный, любимый ареал. Нам ещё хорошо, друг мой, у нас есть выбор, ибо мы смогли приспособиться в уже приспособленной среде – как оно тебе такое? Но когда мы считаем, что сделали непоправимую ошибку, всё оказывается проще: вернуться, но-о-о… Придётся заново привыкать, вот что интересно. Если надо будет, для охраны меня будут задействованы и звери, и люди, ведь и вправду: если есть возможность, зачем её упускать? Мне становится жаль, когда я вижу, как ты живёшь, не отпуская своё прошлое, надев на себя одеяния апологетики. Мой выбор сделан, твой тоже – мы всё решили сами.        – Зачем же делать выбор против воли, за других? Эгоистическое вмешательство – раздражённо зудел Ирвин.        – Не все готовы к самостоятельному выбору – отвечал уходивший (шагал к выходу, специально – не спеша). – А если узнают, что нужно выбрать, не наберутся смелости сделать этот выбор, вот и нужна нерадивым и робким помощь. Разве ты услышал что-то новое? Сомневаюсь. Просто такого ещё не было на твоей памяти – вот и причина твоего потрясения и неприятия. Я всё понимаю, понимаю прекрасно, верь мне.        – Все прибавляют эти конечные слова, но скрывают в них сугубо личный интерес, о взаимности и речи быть не может.        Эти слова не дошли до ушей неповадного гостя, закрывшего за собой дверь, вернее, за него это сделали оставшиеся за ним барсы.        – Я всё чаще стал слышать это прибавление: зачем оно, такое бесполезное? Фарс зажиточных, культ верховод и губителей.        Вслух раздумывая, Ирвин услышал быстрые шажки, сосчитавшие лестничные ступени. Никто ничего не сказал друг другу – безмолвный разговор. Сивилла, Гральди и она пришли в утешение озлобленному старцу. Подруги немо встали возле него, потрясённые и ошеломлённые ввиду произошедшей катастрофы. Каждая из них чувствовала, как всё приступило к саморазрушению: вирус, введённый злонамеренно, как сносят дома́ – грубо и радикально, размахивая, как шашкой, металлическим шаром, подвешенным на подъёмном кране, или технично и практично, в нужных местах установив взрывные устройства. Уничтожение дома, выселение семьи – о чём уж пристало бы говорить? Только зазря пыль поднимать и в ней задыхаться – это ли то, что названо выбором? Люди и животные – две грани, две стороны, которым землетрясение грозило разрухой и бесследным уничтожением. Было ли в этих двух мирах по-другому? Напрасные вопросы, для проформы звучащие. Как это неправильно, но насколько это реально. Обыкновение... Просто потому, что так заведено. Не нужно было никаких больше слов.

Who is the slave, who is the master? You'll never get what you're after … There's two worlds colliding, right inside of me Two worlds colliding, I'm my own worst enemy There's two worlds colliding, and I'm watching helplessly How two worlds colliding, collide inside of me⁴

_________________________________________ ¹ St1m – «Айсберг» (альбом «Айсберг», 2015 год). ² Фижма – каркас из ивовых или стальных прутьев или из пластин китового уса для придания пышности женской юбке (Викисловарь). ³ Квартал красных фонарей – район города, в котором процветает проституция и другие виды секс-индустрии. Название произошло от красных фонарей, которые стоят в окнах публичных домов (Википедия). ⁴ Accept – «Worlds Colliding» (альбом «The Rise of Chaos», 2017).