Восьмая глава
17 ноября 2017 г., 11:25
Яркие огни уличных фонарей Парижа заглядывают один за другим в небольшое окошко экипажа с гордым гербом семьи де Шаньи, торопливо несущегося к самой окраине романтичного города, невзирая на холодный ливень и жуткие раскаты грома.
Безжизненным взглядом виконт глядит куда-то в хмурое небо, сверкающее молнией, и думает о том, как сможет теперь появиться на пороге родного дома в одиночестве, без любимой невесты, как сможет теперь объяснить её внезапно изменившееся решение, как сможет теперь жить дальше… не имея своего единственного лучика света.
А причина? Причина, по которой она покинула его, даже неизвестна ему — Раулю остается лишь томиться в мучительных домыслах, строить догадки, предположения. Мысль, навязчивая мысль, не даёт де Шаньи покоя — она не любит его.
Не любит и никогда не любила..
И виконт никак не может того изменить. Он отчетливо разглядел в её глазах это твёрдое, непоколебимое «нет» и осознал тотчас, что на том их пути разойдутся навсегда, но надежда… святая надежда умирает последней. Даже держа путь в загородный особняк, Рауль надеется, что однажды Кристина опомнится и изменит своё решение, избрав истинный для их нежных чувств путь.
Непогода, неистово бушующая за окном уютного экипажа, сейчас является точным отражением глубоко раненной души виконта — она столь же необузданна, мрачна, непроходима, не развеяна никакими ветрами и потоками — кажется, она вечна. Ливень с каждой минутой только усиливается, пряча в своём оглушающем шуме печальное стенание де Шаньи и смывая своими тяжелыми каплями все его сладкие иллюзии и нежные мечты, казавшиеся ещё вчера такими близкими и обязательными. Грубо стирая остатки несбывшегося миража.
Он чрезвычайно сильно ошибался, полагая, что получит всё так просто, без всякого боя. Да и нужно ли бороться? Бороться за отношения, необходимые лишь ему одному. Кристина же… Кристина теперь остается с тем, кто так бесконечно в ней нуждался всю свою жизнь, кто оберегал её и поддерживал, и это кажется Раулю справедливым, несмотря на такую тяготящую, щемящую в сердце боль.
Только бы она не пожалела о своём выборе.
Только бы была счастлива.
Кеб очень скоро останавливается у высоких, кованных ворот графской резиденции, и де Шаньи замечает из окна спешащую на встречу к нему маму, желающую поскорее познакомится с его дорогой невестой.
С тяжелым сердцем Рауль покидает экипаж. Он должен обо всём рассказать семье. Рассказать и принять их трепетную поддержку, которой никогда ещё его не обделяли, что бы не случалось.
Но никакие распростертые объятия и пышные столы особняка знатного рода де Шаньи не смогут залатать кровоточащую, свежую рану на его не успевшем познать страданий сердце, не смогут вернуть ему ее чувства, ее любовь, объятия, не смогут вернуть его нежное личное Солнце. Они никогда не смогут вернуть Её.
***
Когда совсем опустошенная Кристина поздним вечером возвращается в их дом у озера, мадам Жири там уже не оказывается, чему она в глубине души тихо радуется — ей хочется побыть с Эриком наедине. Она неслышно проскальзывает в главную комнату и замечает его костлявую фигуру, сидящую прямо на холодном полу, склонившуюся над увесистым клавиром с изящным пером, чтобы внести какие-то поправки в одно из своих невероятных произведений. — Так ты можешь простыть, — тихо говорит Кристина, замирая за спиной Призрака и глядя на него с толикой осуждения. Он медленно оборачивается на её голос, будто не веря в его реальность, и упорно борется с желанием расплыться в счастливой улыбке. — Я был уверен, что он всё же заберет тебя с собой, — шепчет Эрик севшим голосом и откладывает в сторону перо, — или ты лишь решила попрощаться со мной? — Я решила попрощаться с ним, — поправляет его Кристина, опускаясь рядом с ним на колени и чуть улыбаясь одними уголками губ, — и, если честно, не жалею об этом. — Но почему? — не понимает Эрик. Девушка осторожно берет хрупкие руки Призрака в свои, согревая их теплом, и нежно очерчивает мягкими подушечками пальцев его выступающие костяшки, отчаянно нуждаясь в этих мимолетных прикосновениях. — Я не хочу ничего менять, — откликается она, вглядываясь в искрящиеся глаза мужчины, — мне нравится то, как я живу сейчас. Нравится быть здесь. Он глухо вздыхает, переводя взгляд на их сцепленные руки, и невольно задумывается о том, что было бы с ним, покинь она его в самом деле. Задумывается о том, как бы он погибал без трепетной заботы Кристины, которую так упорно отвергал, не желая казаться слабым, без её бережных пальцев, касающихся его жутких шрамов на бледной коже, без ее улыбки, вызывающей неземной трепет, без ее мягкого голоса, без ее доброты, без ее…без нее. Задумывается о том, как сходил бы с ума от мыслей о ней, такой любимой и родной, в чужих руках, которым он сам ни на секунду не решился бы её доверить, от мыслей о том, что способны были бы с ней сделать те самые чужие руки. Задумывается о том, как задыхался бы ночами от кошмаров собственного прошлого, от которых Кристина так упорно спасает его израненную душу. Он знает об этом. Знает, потому что раньше просыпался в полночь в холодном поту, сотрясаясь от страха… С появлением Даае они исчезли. Исчез его извечный ад. — Я рад, что ты осталась, — признается он, чуть сжимая своими тонкими пальцами её ладонь, — не потому что люблю, не поэтому. Должно быть, я слишком привык к тому, что ты здесь. Его 'люблю', прозвучавшее вот так вскользь, почти незаметно, вынуждает сердце Даае совершить кульбит. Она и сама не понимает, почему так реагирует на эти слова, почему эта искренняя фраза, произнесенная им, заставляет светиться счастьем и смущенно улыбаться, заливаясь румянцем. Девушка осторожно пододвигается к Эрику, будто боясь спугнуть, бережно обнимает со спины свободной рукой, почти невесомо скользя пальцами по обширной гематоме на его тощем боку, и вынуждает его чуть вздрогнуть от такой неожиданной для него нежности. — И я не уйду, — тихо говорит Кристина, — пока ты сам того не пожелаешь. Он только качает головой и отводит золотистые глаза в сторону, судорожно выдыхая и ощущая всем телом то, как в обычно прохладной комнате внезапно стало невыносимо душно и жарко. — Я не пожелаю, — откликается он, почти не дыша, — ты и сама знаешь. — Да, — мягко соглашается девушка и переплетает пальцы их сцепленных рук, тем самым обращая внимание Эрика на себя, — так странно знать всё, что бушует в твоей душе, совсем ничего не зная о тебе самом… — А что тебе хотелось бы знать? — уточняет Призрак, с трепетом внемля каждому её прикосновению. — Всё, — отвечает не колеблясь Кристина, — абсолютно всё, что ты сам готов будешь мне поведать, Эрик. Мне будет приятно услышать любую из твоих историй и разделить её с тобой. На мгновенье он задумывается о том, чем ему хотелось бы поделиться больше всего, и понимает, что почти каждое его воспоминание жаждет скорейшего выхода наружу, выплеска скопившихся эмоций и… понимания. Такого простого человеческого понимая, чуждого ему с самого детства. — Ну, — выдыхает он тихо, прикрывая глаза и окончательно растворяясь в её трепетных объятиях, — помнишь те портреты, что ты нашла у органа? Это и есть всё моё детство — Мадлен и Саша, так звали мою собаку. Причём ближе из них двоих была именно вторая. — Но как же мама? — задает Кристина отчаянно волнующий её с недавних пор вопрос. — Она боялась и коснуться меня ненароком, — поясняет Эрик и прикусывает до боли тонкую губу, — ей было настолько противно, что она не решалась даже поднять меня с пола, когда я только-только делал первые шаги, что нацепила на меня проклятую маску, едва я появился на свет, и… Знаешь, будучи маленьким я мог оставаться спать на лежанке в обнимку с собакой, потому что только она давала мне хоть толику той любви, в которой нуждается любой ребёнок. — Это ужасно, — глухо шепчет Даае, прижимая мужчину к своей груди и бережно поглаживая его плечи, — она тебя била, да? Просто те сны… — Не важно, — тут же прерывает её Эрик, стискивая до скрежета зубы и подавляя слёзы, готовые вот-вот политься по его лицу, укрытому неизменной маской, — я ушел из дома, едва мне исполнилось пять, устал отравлять жизнь матери. Она не заслужила всех этих страданий из-за меня. Я ушел и попал в место ещё более ужасное — в бродячий цирк цыган. — И что же там? — спрашивает Кристина, глядя на него встревоженным взглядом, вспоминая о том, как Эрик задыхался во сне от удушья, сдирал отчаянно со своей шеи кожу, старательно пытаясь избавиться от несуществующей удавки. — Это… Я не могу тебе рассказывать такое, — откликается он, и девушка замечает, как из-под острой каймы белоснежной маски скатываются одинокие слёзы. — Я понимаю, — выдыхает Даае, сжимая пальцами его острое плечо и тихо всхлипывая. Он утирает пальцами свободной руки слёзы, сползшие на его тощую шею, и тяжело вздыхает, понуро качая головой, а Кристина отчаянно желает его утешить. Утешить хоть как-то, напомнить о том, что теперь он не один в этом жестоком мире. — Эрик, — ласково зовет девушка, — что бы там ни было, всё позади и, знаешь, тебе больше не нужно прятаться, слышишь? Она неторопливо протягивает руку к лицу Призрака и мягко очерчивает пальчиками тонкие черты, не укрытые широкой маской, ласково ему улыбаясь. Он невольно теряет всякую бдительность, окончательно тая под её аккуратными прикосновениями. — Позволишь? — мягко спрашивает Даае, чуть поддевая кайму его маски и вглядываясь в янтарные глаза, столь красиво переливающиеся в свете волшебных свечей. — Не надо, — строго говорит он, в то время, как его взгляд буквально молит о пощаде, — не надо, Кристина. Я не смогу жить, вновь увидев, как твоё лицо кривится от отвращения или… вовсе страха. Он резко отшатывается от неё и поднимается торопливо на ноги, едва не заваливаясь обратно на пол. — Ты никогда не сможешь смотреть на меня без сожаления, — отчаянно шепчет он, и голос-предатель с головой выдает его неприкрытую боль, — не сможешь улыбаться мне так же, как сейчас, когда будешь смотреть в моё истинное лицо. Не сможешь, потому что никто еще не мог. Даже Антуанетта… Само время бессильно. К этому невозможно привыкнуть. — Но я была рядом, Эрик! — твердо отвечает девушка, поднимаясь и становясь рядом с ним, — рядом с тобой, не сокрытым никакой маской… С таким искренним и настоящим. Мне не было ни страшно, ни противно. Мне было действительно хорошо! Он тяжело опирается на могущественный орган, ища хоть какую-то опору для своего неокрепшего тела и только мотает головой, не желая её более слушать. — Никогда больше, — отрешенно шепчет он, рвано выдыхая между словами, — никогда больше не смей снимать с меня чёртову маску, не смей даже думать об этом. — Если ты так хочешь прятаться за ней, — зло откликается Даае, резко отступая в сторону одного из туннелей, — то тебе придется делать это в одиночку, Эрик! Смахнув ладонью застоявшиеся в глазах слёзы, девушка разворачивается нарочито медленно, давая мужчине возможность передумать. Он остается неподвижен — ей не остается ничего, кроме как уйти. Уйти и скрыться во мраке лабиринтов обители Призрака Оперы. Горечь пожирает её изнутри. Он подпустил её к себе. Подпустил и позволил заглянуть за тяжелую портьеру его души, но так и не поверил. Не поверил в то, что она потеряла всякий страх пред ним. Не поверил в то, что она способна его принять. Не поверил в то, что она способна любить. Девушка бежит по тёмным коридорам, не разбирая пути, и задыхается от беззвучных рыданий. Её сил не хватает на большее. Не хватает, чтобы показать Эрику, что с ней он может оставаться собой, а это… Это то единственное, что имеет для неё значение. И имело всегда. Резко распахнув резную дверь в небольшое помещение на верхнем уровне подземелья, Кристина запирается на замок. Именно здесь она провела почти всё своё детство, говоря шепотом ночи напролет со своим невероятным покровителем, со своим Ангелом Музыки. Здесь она впервые услышала его волшебный голос, сидя у своеобразного алтаря. Она падает, словно подкошенная, на холодный каменный пол и судорожно выдыхает, подтягивая к своей груди острые колени и обнимая их дрожащими руками. Обида накатывает с каждой секундой всё с новой силой, и Кристина до крови прикусывает губу, желая хоть немного заглушить ноющую в груди боль. Спустя некоторое время мрак комнаты помаленьку начинает успокаивать. Успокаивать и вгонять в сон, и Кристина безвольно поддается, искренне надеясь, что хотя бы в объятиях Морфея она обретет, наконец, облегчение и, может быть, даже встретит там того самого настоящего Эрика.***
Этой ночью Призрак даже не пытается заснуть. Он знает — кошмары сожрут его целиком, испепелив в пыль тонкую душу, знает — без Кристины каждый сон будет настоящим адом. Он одиноко сидит на банкетке у органа, там, где его оставила Кристина, и почти не дышит, погруженный в свои мрачные мысли. Неуверенность в собственной правоте убивает, ведь Эрик не дал даже шанса Даае доказать свои слова. Он испугался. Испугался, что вновь потеряет её, едва обретя, что Кристина вновь отвернется от него, не силясь вынести его безобразного лика, не силясь стерпеть рядом с собой саму Смерть из адских преисподней. Она хотела как лучше, а он всё испортил. Поднявшись, чуть шатаясь, на ноги, Эрик торопливо накидывает на свои плечи тяжелую мантию и набрасывает на голову капюшон, скрывая под ним светлую маску. Он должен найти Кристину, и всё исправить. Неустойчивым шагом мужчина двигается к одному из многочисленных ходов, ведущих из дома у озера к разным частям театра. Он почти уверен, что его юная подопечная находится в своей гримерной или в общей спальне, а потому направляется сначала к такому до боли родному зазеркалью. Ещё в середине пути до чуткого обоняния Призрака доносится отчетливый запах гари, и он ускоряет свой шаг, невзирая на свою сбитую напрочь координацию и хватаясь через раз за каменные стены, чтобы окончательно не потерять равновесие. Такое навязчивое, ни на секунду не отпускающее предчувствие страшной беды сводит Эрика с ума и, когда он не обнаруживает Кристину в её же гримерной, ему кажется что он вот-вот потеряет рассудок. Паника сковывает всё тело. Сковывает легкие, не позволяя вдохнуть полной грудью, а запах только усиливается, и Призраку начинает казаться, что помещения Театра постепенно заполняет жгучий дым. Когда он выбивает одним резким движением дверь гримерной, причина его тревоги становится очевидной — по коридору Оперы, прямо по длинному ковру, пролегающему через многочисленные комнаты, ползёт огонь. Огонь, разожженный упавшей по чьей-то неосторожности керосиновой лампой. Огонь, поглощающий всё, что встречается ему на пути. — Поднимайтесь скорее! — доносится до слуха Эрика такой знакомый строгий тон Антуанетты, и он всем сердцем надеяться, что Кристина находится где-то рядом с ней. Наплевав на всю присутствующую в спальне труппу, он срывается с места на голос мадам Жири, мысленно молясь. Молясь лишь об одном… Чтобы Кристина была в безопасности. — Нетта! — восклицает он, едва заметив, сквозь возвышающееся пламя, стройную фигуру дамы, и она тотчас оборачивается на него, сверкая перепуганными глазами. Женщина торопливо бросается к Призраку, с осторожностью озираясь по сторонам, и сотрясается от охватывающего её страха. — Боже, — тяжело выдыхает она, замерев рядом с ним, — я не могу найти Кристину… Может быть она вовсе не в Театре? — А может не быть, — цедит строго Эрик, поджимая губы и отчаянно соображая о том, куда она могла пропасть, — как бы то ни было, я остаюсь и буду искать, а ты постарайся вывести всех остальных. — Эрик… — отчаянно шепчет женщина, вглядываясь в его золотистые глаза, но Призрак лишь склоняется на миг, чтобы бережно её обнять за плечи, — ты же едва стоишь! — Береги себя, — выдыхает он почти неслышно, отшатываясь от неё. Не позволив Антуанетте сказать и слова в ответ, он срывается с места и почти мгновенно исчезает за тёмной пеленой отравляющего смога.
