8
20 ноября 2017 г., 11:29
Fuck my мозг, вот главное правило тантрического секса
Нет, определённо, жизнь очень своеобразная штука, иногда даже жуткая. Вот живёшь себе, не парясь, тихо, мирно, спокойно, учишься, работаешь, ешь, спишь, занимаешься сексом с любимым человеком или кайфуешь от случайных связей.
Всё здорово, у тебя привычки, обязанности, долги перед роднёй или банком, ты спокойно плетёшься по накатанной дороге сквозь время, когда тебе под ноги откуда ни возьмись выскакивает пушной зверь, сбивая с размеренного шага.
Писец у Елисея оказался своеобразный, с такой голубоватой изюминкой, что не всегда верилось в его существование. Надираясь в гордом одиночестве в баре, с каждой выпитой порцией ему казалось, что произошедший минувшей ночью инцидент, это не что иное, как плод его воображения. И чем невменяемей он становился, тем больше был в этом уверен.
Уверенности хватило ровно до того момента, когда автомобиль Леонида покинул стоянку возле дома, направляясь к месту работы. Едва захлопнулась дверца машины, Елисей полностью окунулся в ограниченные салоном Лёнькины флюиды, его запах, жар тела.
Елик страдал, жалел себя, сетуя на злодейку судьбу, загнавшую молодого человека в столь щекотливую ситуацию. Он бесился от того, что не понимал — почему именно он, а от того, что не знал, как Лёня относится, что именно думает о представителях меньшинств и нетрадиционных отношениях, бесился ещё больше.
Как-то эта тема между ними никогда раньше не поднималась. Конечно, в разговоре с приятелями, однокурсниками, и просто знакомыми, нет-нет, да и возникали шуточки о голубых. Елисей, как порядочный пацан, правильный во всех отношениях, громко фукал на ровне со всеми, ржал, и отвечал на подколы. Но всё это было показным и искусственным, потому что так положено.
Он никогда не был дворовым пацаном, которого растила улица, не восхищался тюремной романтикой, которую воспевало местное хулиганьё, и половину тем вовсе не понимал. Однако, на уровне подкорки и подсознания плотно въелось понятие — мальчик с девочкой, это хорошо, а вот мальчик с мальчиком, плохо. Почему плохо, отчего это так заботит посторонних людей, которых совершенно не должна волновать чужая личная жизнь, даже в свои двадцать пять объяснить не мог.
И теперь, его, как натуру эмоциональную, в некоторых моментах даже страстную, бросало из стороны в сторону. Ему, то хотелось залюбить объект своего интереса, то прибить к чёртовой бабушке. И эти желания сменяли друг друга несколько раз на день.
Елисей больше обычного вис на друге, пытался корчить соблазнительные рожи, томно хлопал ресницами, он даже умудрился выйдя из душа уронить полотенце, представ перед Лёней во всей своей обнаженной красе. В общем, вёл себя до крайности нелепо, а Липка на все ужимки не реагировал, и оставался равнодушным.
Так по крайней мере казалось со стороны, но ведь Елисей и собственного интереса не разглядел, может и тут чего-то не понимал и не замечал.
Самое гадкое во всём этом, было то, что соблазнял Елька приятеля совершенно бессознательно, у него будто мозги отключались в такой момент, а тело начинало выделывать вещи, о которых в трезвом уме ни на мгновение не задумался бы. Стоило голове включиться, и он понимал, что только что произошло, доставалось опять-таки Леониду.
Елисей шипел, ругался и огрызался, демонстрировал невесть откуда взявшуюся обиду, заставляя Лёньку шарахаться и прятаться от друга по углам. Нет, Звягинцев бы с удовольствием сам ударился пару раз головой о стену, но своя голова была при любом раскладе ближе, и её было жалко. Она у него симпатичная, и для жизни нужнее, а убиться он всегда успеет.
***
— Марьян, пошли покурим, — в двери приёмной заглянула коротко стриженная голова Татьяны. — Я же не курю… — удивилась секретарь. — И что? Машка вон тоже не курит, но на перекур с нами идёт. Выходи давай. Марьяна вышла из-за стола, поправила подол узкой юбки, и проследовала за скрывшейся Таней в коридор. Там в ожидании, подпирая стенки уже стояли Анечка и Машка. Мария, по степени экстравагантности, казалось, превзошла саму себя. Её причёску сегодня покрывал белый гипюровый платочек, платье было странной смесью хламиды и форменной одежды гимназистки начала двадцатого века, лицо скрывали любимые «черепашьи» очки. На работника серьёзной компании она сейчас походила меньше всего, больше на церковную прихожанку. — Привет девочки, Маш, ты сегодня… сегодня, — Марьяна силилась подобрать подходящее слово, но никак не могла. — Короче, — Татьяна взяла инициативу в свои руки, — Маш, ты сегодня так прекрасна, что даже Марьяна лишилась остатков своего словарного запаса. А теперь, когда с любезностями покончено, предлагаю сменить место дислокации. Танюша развернулась заставляя воздух дрожать, и поплыла, колыша на ходу массивными бёдрами. Следом за ней направилась Аня, Марьяна, а замешкавшаяся Машка выступила замыкающей. Возле большого зеркала, висевшего на стене напротив курилки девушки притормозили: — Блин, что это за воронье гнездо? — Татьяна поправила пальцами вздыбившиеся на макушке пряди. — Просто ужас! — А у меня помада потекла, — Анюта подвинула свою товарку от зеркала, и принялась поправлять макияж. — У меня тушь посыпалась, а на упаковке было написано, что стойкая, — Марьяна, как настоящая женщина не смогла пройти мимо зеркала. — На заборе тоже написано, Марьян, — со стороны добавила Таня. — Да? Вот так верь теперь всему, что написано — везде обман, — расстроилась Марьянка, не замечая в глазах обеих бухгалтерш весёлые искорки. — Ну вот, — последней к зеркалу добралась Маша, пытаясь рассмотреть изъяны в собственной внешности. — Как вам в глаза смотреть девочки? Я ведь идеальна… Дамы только глаза закатили, чтобы не нарваться на любимую присказку Маши: «Вы мне завидуете? Делайте это молча». Что-что, а самомнение у нее было выше Эвереста. В курилке поставили ещё несколько низких скамеек с мягкими сидушками и один огромный пуф, обитый ярко-красным кожзаменителем. Татьяна, как первая вошедшая, облюбовала пуф, удивительным образом вместивший её габариты. Она деловито прикурила маленькую сигарету, выпустила дым и обвела тяжёлым взглядом рассевшихся по скамейкам коллег. — Марьян, с тебя порция новых сплетен и слухов, которые прошли мимо бухгалтерии и кадров. — Да, — подтвердила Машка, ещё и головой кивнула для солидности. — А что я? Я ничего не знаю, — запротестовала Марьяна, гордо вздёрнув подбородок. — Ой, не надо ля-ля. Ты же центр офисной вселенной, — запустила Аня лёгкий подхалимаж. — Ладно, — секретарь оживилась. — Дайте наводку, о ком сплетничаем? — О Елисее, по батюшке Витальевиче, беспокоимся. Что-то в последнее время вокруг него не совсем спокойно. — Да? С чего бы это? — прикидываться дурочкой у Марьяны выходило очень натурально. — С того, — Татьяна смяла в пепельнице окурок и взялась за новую сигарету. — Что этот молодой человек буквально вчера довёл до слёз Настеньку, поцапался с маркетологами и нагрубил Петровичу. — А можно про Настю в подробностях? — Можно. Зашел Елисей к ним в отдел, скрылся в кабинете у Лёни, а минут через пять выходит и говорит Насте, сгоняй, красна девица, мне за кофе. Настя ему и отвечает, что она тут работает сметчиком, а не подай-принеси кофе. На что Елисей выдаёт, что глядя на то, как она Леониду Арсеньевичу за кофе бегает, думал, что именно этим она на фирме и занимается. — Так и сказал? Так этой пиявке и надо! Подожди, а ты откуда это знаешь? — Марьяна прищурилась, пытаясь понять, а не вешает ли Татьяна ей лапшу на уши. — Так Петрович рассказал, он за Настю вступиться пытался. Сути не знаю, но грубиян, это было самое цензурное, что он о Елисее сказал. Так что, тебе есть что добавить? — Ну-у-у, такого интересного, нет. Но ко мне утром Федька заглядывал… — О-о-о, — хором протянули сплетницы. — Да ну вас, — смутилась Марьяна. — Так вот Федя тоже жаловался, что вздохнуть лишний раз опасается, они ведь в одном кабинете сидят. Он предполагает, что у Елисея что-то случилось. И, честно говоря, я теперь тоже так думаю. — Есть предположения? Ты же его лучше нас знаешь? — как бы между прочим спросила Анна, увлеченно рассматривая маникюр. — Ну, думаю, что скорее всего дело в Нике, тем более она появлялась на прошлой неделе. Вылавливала его возле офиса. Но… — Девушка сделала театральную паузу. — Даже во времена её образцово-показательных скандалов с визгом, криками и расцарапыванием лиц воображаемым соперницам, Елисей старался держать себя в руках. Поэтому, не знаю, девочки! Случиться должно было что-то из ряда вон выходящее. Дамы примолкли, переваривая услышанное и сказанное, припоминая все нюансы, что имели место быть, и которые могли пролить свет на ситуацию. — Я погадать могу, — нарушила тишину молчавшая доселе Машка. — А давай, — махнула рукой Татьяна, широким жестом давая отмашку. В руках у Марии, из складок её дивного одеяния, появился холщовый мешочек. Она потрусила его, при этом смешно шевеля губами, зажмурилась, и вытащила небольшую, размером со среднюю пуговицу, кость. Уложила её рядом с собой на скамью, и принялась сосредоточенно рассматривать. Девицы, движимые любопытством, обступили Машку, пытаясь понять, что может сказать необычного о Елисее, кусочек деревяшки с нацарапанной на нём латинской буквой «R». — Это что за рэ? — первой не выдержала Марьяна. — Это не рэ, этот символ называется Радуга! Означает дорогу без начала и конца, движение в жизни, как состояние души. Попытку найти себя, но всегда с благоприятным исходом. Делай, что хочешь, и будь, что будет — вот что это значит. Ничего не понимаю, сейчас вытащу ещё, для уточнения, — Маша снова взялась за мешочек, чтобы явить на суд зрителей кость с изображённой на ней латинской буквой «h». — Хм… Хм, это Уд, ещё называют Ярь. Символ мужского, как бы, члена. Сила любви и страсти оплодотворяющая пустоту.* Не знаю, глупость получается, девочки! Может у него с потенцией проблемы? — Бедный Елик, — Марьяна прикрыла ладошкой округлившийся рот. — Это руны? — со знанием дела поинтересовалась Анна. — Да, славянские! — Маша кивнула головой, пряча кости в мешочек. — Понятно, — Татьяна задумчиво потёрла подбородок. — А что, гадать на дух Пушкина уже не модно? ** — Дух Пушкина, чтобы ты знала, вызывать пытаются только шарлатаны. Работать нужно с Лермонтовым, это я тебе как эзотерик со стажем говорю. — Маш, а мне погадай на этих штучках прикольных, а? — Ладно, — Мария внимательно посмотрела Марьяне в глаза, достала кость с символом очень похожим на цифру семь, и вложила её в чужую ладонь. — Это что? Что-то хорошее? — Хорошее, Марьян, хорошее. Это Берегиня…***
Лёня завис над чертежом, рассеянно скользя глазами по четким линиям. Он уже порядком изгрыз карандаш, превращая дерево в труху, не чувствуя, как горечь от грифеля расползается по языку. Настроения работать не было совершенно: кто бы знал, что последняя неделя рядом с Елисеем, превратилась для него в испытание высшего уровня. Какое тут работать, тут нормально функционировать не хотелось, хотелось забиться в самую дальнюю щель и долго приводить свои чувства в порядок. Со Звягинцевым творилось что-то невообразимое, таким его Леня никогда не видел, и чётко понимал, что и дальше бы с удовольствием оставался в блаженном неведении об этой стороне его характера. Проскочила грешным делом мысль, что друг узнал о его чувствах, или о предпочтениях в постели, но эта идея была почти сразу откинута прочь. Елисей, не смотря на все свои заскоки, парень прямой, как железнодорожная рельса. Высказал бы свои претензии сразу, или в глаз попытался дать, но уж никак бы не висел на Липке с удвоенной силой. А чего стоил Леониду этот фантастический выход из ванной с потерей полотенца? Ему тогда ценой невероятных затрат удалось удержать на месте лицо и воодушевившийся член. Где-то на задворках сознания мелькала надежда, что таким образом Елик даёт ему зеленый свет, однако, от активных действий Лёню останавливало понимание — ну с чего бы вдруг? Это раз. Да и не пятнадцать ему уже лет, и даже не восемнадцать, чтобы принимать желаемое за действительное. Это два. Липовец ждал эту пятницу так, как не ждал праздников в далёком детстве. В квартире рабочие завершили всю черновую отделку, там только прибраться нужно хорошенько, и решить, что дальше — красить стены, или клеить обои. Вот под этим благовидным предлогом он и смотается от Елисея, пока все не устаканится, а друг более или менее, придёт в норму. Неспокойно на душе ещё было и от того, что на все попытки поговорить, узнать, что происходит, Елисей злился. Именно в эти дни, Лёня понял, что шесть лет, проведенных вдали друг от друга, не прошли бесследно. Ощущение, что они продолжили с того места, на котором расстались, было обманчивым, ибо былого доверия вдруг не стало. Конечно, у них и раньше были темы, о которых было не то, чтобы не принято говорить, а такие мёртвые зоны, наткнувшись на которые Елик всегда делал вид, что ничего не происходит, и он не понимает о чём речь. Сейчас же дело было совершенно в другом — что-то происходило, но Елисей отчаянно не хотел признаваться, что именно. Карандаш рассыпался на губах опилками, Лёня схватил лежавшую на подставке кульмана бумажную салфетку, сплюнул, вытирая губы, и наконец почувствовал всю прелесть вкусовой гаммы влажного грифеля. — Пора обедать, раз ты уже карандашами решил подкрепиться, — Липовец развернулся к двери, натыкаясь взглядом на привалившегося к стене Елисея. Как Звягинцев зашёл в кабинет, Лёня не слышал, то ли двигался тот бесшумно, то ли в мысли провалился так, что звуки реальности прошли стороной. Выглядел Елисей на удивление спокойным: расслабленная улыбка на губах, руки в карманах брюк, да и в осанке напряжения не чувствуется. — Действительно пора, — Липка глянул на часы. — Но у меня работы много, я сегодня без обеда. — Много, как же, — Елик кивнул на остатки карандаша, валявшиеся под ногами Леонида. — Тебе же дневную норму по поеданию карандашей нужно выполнить. Как знаешь, но если хочешь, могу тебе порцию на вынос взять. — Возьми, будет время, поем чуть позже. — Ты сегодня задерживаться планируешь? — взгляд Елика заскользил по стенам кабинета, а щёки окрасил румянец. Едва уловимый, словно он немного смущается, вот только причин для смущения Леня не находил. — Не знаю ещё, но ты меня в любом случае не жди. Я после работы к себе, там забот выше крыши, — Елисей кивнул, и молча вышел, а минут через тридцать, Настенька передала Лёне обед, упакованный в одноразовые контейнеры. Работы в квартире был непочатый край, это Лёня понял едва переступив порог. Быстро переодевшись, он принялся мыть и выдраивать, выдраивать и мыть. И если после прошлого раза он ещё задумывался о том, чтобы нанять людей для уборки, ведь средства позволяли, то теперь этому дурному занятию был рад. Выкручивая тряпку, меняя в очередной раз грязную воду на чистую, он старался думать только о въевшихся в пол бело-серых разводах, а не о Елисее. Ну правда, сколько можно? Десять лет, с того самого момента на крыше, когда впервые выпитый алкоголь со всей ясностью проявил неосознанные до того момента желания. Было время, когда Лёня думал, что прошло, переболело, но они снова встретились, и всё, Липовец опять похож на ходячий инсектарий: мурашки по коже, бабочки в животе, тараканы в голове. В десять вечера, закончив кое-как с уборкой, Лёня вытащил из кладовки старый, чудом уцелевший матрас, быстро принял душ, и позвонил Елику, предупредить, что сегодня к нему не приедет. Была мысль рвануть к Косте, снять напряжение, изрядно скопившееся за прошедшую неделю, но усталость брала своё. Он расстелил матрас посреди комнаты, чувствуя исходящий от него резкий запах пыли и плесени. На одну ночь подойдёт, а завтра он заберет у Ельки свои вещи. Истощенный организм расслабился сразу, Лёня с наслаждением потянулся, укладываясь удобнее, ощущая, как под телом сбивается складками простынь, вытянул ноги, чувствуя напряжение в мышцах и заснул. Сжатый сильными пальцами пластиковый корпус телефона заскрипел печально и жалобно, словно живой. Лёня съедет, заберёт завтра вещи, и вернётся в свою квартиру, это Елисей осознал со странной смесью разочарования и облегчения, лишь услышав по телефону, что сегодня друга с ночёвкой можно не ждать. А чего он хотел? Чего добивался своим не совсем адекватным поведением, не этого ли? Теперь можно жить как раньше, не заморачиваясь, не натыкаясь глазами на рельефный пресс, на сильные руки, мягкий взгляд, одергивать себя ловя на желании провести ладонью по коротко стриженным волосам. Забыть о помутнении, вызванном неизвестной аномалией, или не изученным наукой влиянием услышанного и отложившегося в подсознании древнего шлягера Николая Трубача***. Что Елисею действительно нужно для полной реабилитации, так это больше секса, и больше девушек. Разных девушек, в надежде на то, что одна из них сможет заполнить ту пустоту внутри, что пропадала раньше только рядом с Липкой. Так что, сидя на собственной широченной кровати, в одних трусах и носках, умытый, гладко выбритый, спустя пять минут мучительных размышлений, он был точно уверен — облегчения было больше. И теперь с чистой совестью натянет джинсы, футболку, и пойдёт в ближайшее злачное место, искать в пустой породе предназначенный ему одному бриллиант. Заведение было как раз из той категории, посещать которые Елисей не любил: грязно, людно, и не смотря на запреты, накурено. Сюда же можно добавить отвратительный персонал, разбавленный алкоголь, и еду, приготовленную на техническом масле. Однако, ни грязные столы, ни загаженная барная стойка, ни сортиры, в которые трезвому человеку заходить просто гадко, веселиться присутствующей публике не мешали. Контингент, тем не менее, был почти пристойным, в основном не имеющие лишней наличности студенты, да несколько интеллигентного вида бухарей, которые наверняка даже ночью не расставались с давно не глаженными пиджаками и брюками. Но именно в таких местах с поиском партнёрши, способной скрасить ночь, не было никаких проблем. А если очень захотеть, то девушка могла быть и не одна, а целая вереница. Елисей открыл счет, не прошло и часа, когда в организме гулял лёгкий хмель, а в голове приятно шумело. Бойкая официантка, слегка за тридцать, ещё не утратившая красоты и привлекательности форм, сама затащила его в подсобку, где между пыльными ящиками с пивом, и упакованными плёнкой паками с напитками, она умело довела его до оргазма губами. Возможно девушка и рассчитывала на ответную любезность, но работать языком с едва знакомыми дамами Елисей был не ахти каким любителем, да и как она себе это представляла, в маленьком, захламленном помещении? Поэтому дождалась лишь нескольких поцелуев, с привкусом латекса и синтетической фруктовой отдушки, и торопливых движений пальцами в ажурных трусиках, врезающихся в кожу жёсткими строчками. Он потом ещё долго отмывал липкие пальцы под струями воды в туалете. Никогда прежде полноценный секс, или его производные с девушками не казались ему мерзкими, почему же сейчас внутри поселилось стойкое ощущение брезгливости, которое не могла смыть опустошаемая раз за разом рюмка. Потом он тискался со студенткой педагогического института, они целовались на улице, пока её подругу тошнило за углом, буквально в нескольких метрах от них. Куда делась будущая учительница Елисей не помнил, потому как резко вдруг осознал себя дома, вбивая в кровать уже совершенно другую девушку. От количества выпитого отказала не только память, ощущения притупились, а затуманенный мозг выл от бессилия, и отчаянного желания кончить. Пот стекал по спине, щекоча и раздражая, волосы взмокли, и создавалось стойкое впечатление, что кожу головы кто-то стянул на затылке и завязал узлом. Глаза пекли, и Елик держал их открытыми только усилием воли. С бессильной яростью он понял, что прийти сегодня к финишу сможет только под утро, скатился с девушки, чувствуя, как впитывается пот в ткань постельного белья: — Продолжим утром, окей? — Не вопрос, — голос незнакомки был подозрительно трезвым. Елисей хмыкнул, стянул презерватив с упавшего с космической скоростью члена, бросил его на пол и потянулся к стоящему на тумбочке ночнику. Пьяное сознание ещё пыталось подкинуть ему здравую мысль, что он совершенно не умеет решать собственные проблемы, но была вытеснена другой, ещё более здравой, что утро вечера мудренее.***
О том, как ему «повезло», Лёня догадался только тогда, когда уже переступил порог Елькиной квартиры. Спрашивается, чего ему стоило набрать друга перед тем, как выехать, или в двери позвонить, а не открывать их тем комплектом ключей, который Елисей сам же ему и выдал. И кто виноват, что замки у Звягинцева модные, открываются без громких щелчков и закрываются с едва уловимым ухом звуком. И разобравшись, что мерный скрип кровати, хриплые вдохи и выдохи, это явно не занятия йогой, а Елисей сейчас не постигает азы душевного равновесия в позе собаки, почему не развернулся, не ушёл, а прилип, словно приклеенный разглядывая происходящее через дверной проём? Лёня отстраненно, и даже равнодушно отметил, что трахается Елисей сейчас с этой бабой, кем бы она там ни была, без энтузиазма, а как-то механически: всунул-высунул, едва подкидывая гладкие белые ягодицы, красиво подчёркнутые пробивающимися сквозь шторы лучами дневного света. Наверное он просто не ожидал увидеть такую картину, хотя, чего ещё можно было ждать от бабника Елисея, когда его родные квадратные метры стали наконец свободными от временного подселенца. Липка на деревянных ногах, стараясь не шуметь развернулся, и пошел на кухню, уйти сейчас, дойти до машины, у него бы просто не хватило сил. Присев на стул, он сидел уставившись в одну точку, не прислушиваясь, и не анализируя ту глухую пустоту, высосавшую из головы все мысли. И лишь автоматически зажал дрожавшие ладони между коленями. В чувства его привёл девичий испуганный визг: — А-а-а, чувак! У тебя тут на кухне гости! — Да! — громко подтвердил Лёня, возвращая себе самообладание, и беззастенчиво рассматривая совершенно голую особу. В комнате загрохотало, и через несколько секунд на кухню ввалился Елик, додумавшийся, к счастью, натянуть на себя трусы. — Блин, чего орёшь? — узрев спокойно рассевшегося на кухне друга, Елисей выдохнул, он уже успел надумать себе всякого, и Лёнькино «да» не очень помогло. — Это мой друг, Леонид, знакомься. А это… — Анжелика, можно просто Лика, — помогла девушка, хотя имя было определённо придумано ею только что. — А ты красавчик. Тебя друг на подмогу позвал? — Нет, красавчик приехал по делу, я просто забыл, что мы договаривались. — Понимаю… — она не сводила с Леонида заинтересованного взгляда, и оставалось только удивляться, как она не боится находиться в одном помещении с двумя незнакомыми мужчинами, да ещё будучи совершенно обнажённой. Елисей достал из навесного шкафа стакан, набрал из фильтра воды, развернулся, привалившись бёдрами к кухонному гарнитуру. Вода прокатилась по горлу живительной влагой, а они всё молчали, не решаясь нарушить тишину, вызванную неловкостью и смущением. Девчонка подошла к Елику, притерлась к его боку, игриво прошлась кончиком носа по его шее. Поднялась на носочки и шепнула на ухо случайному любовнику: — А я была бы только за. — Если уговоришь стесняшку, то все карты тебе в руки, — ответил Елик, не отводя глаз с застывшего изваянием Лёни. Тот смотрел на них исподлобья, сжав плотно губы, так, что они слились в одну линию. Дышал глубоко, и как-то рвано, но совершенно бесшумно, только грудная клетка, плотно обтянутая хлопком футболки, вздымалась резко и сильно. Девица совсем осмелев, подошла к Липке, стянула с него футболку, откинула её на обеденный стол, и Лёня даже поблагодарил её мысленно, что не швырнула вещь на пол. Он в эту секунду себя совершенно не понимал, ему хотелось отшвырнуть наглую девку, выдворить ее за двери в чём мать родила, словно ревнивая жена, или просто встать и уйти. Но он сидел, не избегал прикосновений тонких пальцев к своей груди, животу, не сопротивлялся, когда расстёгивалась молния на джинсах. Молча смотрел в бесстыжие Елькины глаза и имел его в мыслях во всех вообразимых и невообразимых позах. И чёрт побери, их скрестившиеся друг на друге взгляды были самым настоящим тантрическим сексом, контактом в иной плоскости мироздания, в другой вселенной, в которой они любили и были любимыми. Но по факту, сейчас на кухне, где девушка без комплексов делала Лёне не самый лучший в его жизни минет, его качественно отлюбили прямо в мозг. И сделал это ни кто иной, как лучший друг, человек запавший в душу и пустивший корни в сердце, которое сейчас билось о рёбра, стучало так громко, что казалось, его шум отскакивает эхом от стен. Он кончил сильно, и дело было не в Лике, старавшейся доставить Лёне хоть какое-то удовольствие, а в том человеке, оторвать глаз от которого не смог даже тогда, когда волна наслаждения зародилась жаром в паху, и прокатилась по телу, заставляя сдерживать стон прикушенной губой. Как он стаскивал презерватив, как удивлялся тому, что сразу не заметил того, что он на нём есть, как застёгивал ширинку и одевал футболку, всё это он проделал машинально, и воспоминания об этом были словно подёрнуты туманом. Лёня сбегал, и никто его не остановил, и пусть не сильно и хотелось, было обидно послужить затейливым экспериментом, человеком, с помощью которого кто-то решил слегка расширить собственные горизонты. Елисей с трудом разжал пальцы, вцепившиеся в края кухонной столешницы. От силы желания его совершенно переклинило, а глаза лишившись такой нужной опоры, нити, что связывала его с чем-то ещё неизведанным, но манившим, искали, за что зацепиться. Он не сразу сообразил, что Лёня просто ушёл, и не с первого раза понял, что говорит ему девушка: — Дикий у тебя друг, такое впечатление, что я его девственности лишила, — она перевела взгляд на очевидное свидетельство Елькиного возбуждения. — О, смотрю тебя не хило так заводит живое порно. Какое счастье, что девушка находилась к нему спиной, и понятия не имела, что Елисей ни разу не взглянул на то, что происходило между её ртом и Лёнькиным достоинством. Абсолютно не отдавая себе отчета в том, что творит, Елька схватил девушку за руку, развернул к себе спиной, впечатал грудью в ближайшую стену. Она была небольшого роста, такого, как любит Лёня, но трахаться с такой стоя у стены занятие не самое удобное. Елисей зарычал от злости: — В комнату, — скомандовал парень, а в голове крутилось лишь одно: он ушел, он ушел. _____________________________ * — Указанные в главе символы действительно относятся к Славянским Рунам. Но автор в этом ни шиша не смыслит, поэтому относиться к описанному гаданию нужно как авторскому вымыслу. ** — Гадание связанное с духом А.С. Пушкина, кто о нём не знает, у того не было детства. Все помнят: нитка, иголка, планета Сатурн или Юпитер? А кто не помнит, тот погуглит))) *** — С моей точки зрения, тут и так все понятно, но на всякий случай сделала сноску. Шлягер Николая Трубача, это не что иное, как гимн нетрадиционной любви спетый в дуэте с Борей Моисеевым — «Голубая луна всему виной… Тра-та-та, тра-та-та. Этой странной любви так ему и не простили…».
