10
27 ноября 2017 г., 14:22
Небо в алмазах
Ночью шёл дождь: сильный, он умыл город, окутанные мраком улицы и тёмно-зелёную, сочную листву. Лёня открыл окно на кухне, втянул носом ворвавшийся в помещение свежий, яркий аромат озона, мокрого асфальта, влажной пыли и поздней весны.
Прохладный воздух в одно мгновение покрыл разгорячённую кожу мурашками, заставляя съёживаться и тереть друг о друга озябшие голые ступни. Захотелось курить, безосновательно, ведь для того, чтобы возникло такое желание, обычно должно было случиться что-то резко отрицательное.
Последний раз Липка курил после памятной встречи с Елькой в офисе, и хоть негативным этот факт, сам по себе, не назовёшь, но потрясение было достаточно сильным, да и не сулило их воссоединение ничего хорошего. Так он по крайней мере думал, и вполне искренне.
Конечно, дежурная пачка сигарет у него всегда была в машине, и ещё одна болталась без дела в ящике кухонной тумбы, вот только портить сизым дымом и резкой горечью картину мира, которую он видел сейчас, не хотелось сильнее, чем желание обхватить губами шершавый фильтр сигареты.
За окном собирался рассвет, реальность виделась в прозрачном сиреневом мареве и казалась ни сном, и ни явью, а совершенно другим миром. Лёня вгляделся в предрассветные сумерки, замечая застывшую посреди тротуара фигуру местного дворника.
Мужик пошевелился, взмахнув нереально длинными руками, раздался мягкий шелестящий звук: «шурх-шурх», и Лёнька понял, что в руках у того была метла, которой он сгонял воду из луж к водостоку. Неестественная тишина закончилась в одно мгновение, словно кто-то резко включил все звуки: где-то вдалеке послышался звон будильника, пытающегося поднять хозяина в раннее воскресное утро; раздался глухой рокот автомобиля; то тут, то там пересвистывались птицы, органично вплетаясь своим чириканьем в медитативное шуршание метлы.
Ноги окончательно озябли, так, что даже пятки начало покалывать от холода, пальцы поджались, но Лёня всё стоял возле окна, не в силах сдвинуться с места. Точно так же он не мог пошевелиться этой ночью лёжа на матрасе, втираясь грудью в Елькину спину, зарываясь носом во влажный затылок.
Как ни старался, он не мог заснуть — боялся, что стоит погрузиться даже в лёгкую дрёму, и всё исчезнет, а произошедшее окажется очередным сном, пришедшим со времён играющей гормонами юности.
И выскользнул из-под тонкой простыни сейчас, оставляя Елисея сопеть в подушку точно также, как выскальзывал в ту памятную ночь, оставляя расслабленного, удовлетворённого друга досыпать, рассчитывая на то, что его уход в армию это совсем не конец, а начало чего-то большего.
Мало кто справлял проводы так, как это вышло у Леонида. В большинстве случаев родители призывников устраивали душевные посиделки, по размаху мало чем отличающиеся от свадеб: пир горой на весь мир, все родственники и друзья, обязательные платочки приколотые на рубашку от девушек, и одна единственная, сидевшая рядом до самого утра, та, которая будет писать письма и ждать. А к рассвету, все выжившие после бурных возлияний, будут провожать добра молодца к месту сбора, откуда повезёт в неизвестном направлении разгорячённых алкоголем и предвкушением будущих защитников страны, старый автобус.
Отец Лёньки начал праздновать проводы сына на несколько лет раньше заявленного срока, иногда Липка не мог понять, а в курсе ли вообще папка, что он уходит? Помнит ли, понимает? Оказалось, что помнит: он даже всунул накануне сыну в кулак несколько мятых купюр, не иначе как чудом не пропитых с последней продажи ещё завалявшегося в доме барахла. За эти деньги можно было, конечно, выставиться приятелям, но ни с кем особо кроме Ельки, Липовец не дружил, а расставаться с какой-никакой наличностью, когда тебя неизвестно что ждёт, верх безрассудства.
Родители Звягинцева как раз планировали ехать в деревню к родне матери, собираясь брать с собой обоих детей, и Елисею стоило немалых усилий, чтобы отвертеться от этой совершенно не вдохновляющей перспективы. Так что, само провидение велело ребятам оторваться напоследок во вполне комфортных условиях.
Лёня прикупил изысканной, как тогда ему казалось, закуски, и пол литра водки в красивой бутылке, на этикетке которой переливались голографическим блеском выдавленные снежинки. Они пили в спальне Елисея, куда тот притащил небольшой журнальный столик, сидя прямо на полу тесно прижавшись плечами друг к другу.
То, что Елька к нему полез было не совсем правдой, но и ложью тоже не было: он просто в один момент повернул голову и ткнулся мокрым ртом куда-то под подбородок, и вздохнул, совсем печально, со всхлипом. У Лёни, каждую клеточку которого наполнила серая, беспросветная тоска, сердце сжало тисками, и он, наклонившись поймал зубами верхнюю губу и осторожно оттянул. А в следующий момент они уже целовались — дико, по-взрослому, с языками, словно от этого обмена слюной, вздохами и хрипами зависела жизнь.
Елик, естественно, тогда вырубился, один в один, как сейчас, а Лёня так и не смог уснуть, считая минуты и часы до того момента, когда ему нужно будет встать, одеться и тихо уйти, чтобы не тревожить, чтобы не портить момент.
Интересно, как объяснил себе этот индивид, страдающий провалами в памяти, то, что проснулся он совершенно обнаженным?
Тряхнув головой, Лёня разогнал ладонями мурашки с предплечий растирая кожу, вздрогнул, и пошлепал на потерявших чувствительность ногах в ванную. Большое зеркало, пусть и не было оттёрто до идеального блеска, было новым и показывало вполне реальную картинку. И картинка эта была такой, что Леонид сейчас был похож не на человека, который провёл самую желанную ночь в своей жизни, а на жертву домашнего насилия.
Губы покрывала коричневая корочка, а нижнюю украшала яркая гематома, шея алела от раздражения, на груди и спине пульсируя навязчивой болью цвели укусы. К тому же, нещадно жгло в заднице, с которой Елисей обошелся не слишком ласково. Прикинув, есть ли в арсенале его аптечки что-то для таких случаев, Лёнька решил для начала искупаться, и уже позже пытаться приводить себя в божеский вид.
Елисей появился на кухне, когда Липка нарезал шампиньоны для яичницы. Он неосознанно напрягся едва услышал шорох за спиной, но отвлекаться и поворачиваться не стал. Мысли о том, как поведет себя любовник, как отреагирует на случившееся, когда адреналиновый дурман исчезнет, старательно гнал из головы все утро, стараясь не думать о том, что будет дальше.
— Привет, — Елькин голос, низкий и хриплый раздался над ухом, его подбородок лег в изгиб шеи, а голое тело прижалось к спине, и Лёня расслабился, автоматически подаваясь назад. — Что делаешь?
— Грибы режу. Привет, — Липовец повернул голову совсем немного и уткнулся носом в щеку, царапаясь о щетину.
— Ты готовишь завтрак? — крепкие руки скользнули по коже, обвили кольцом талию.
— Готовлю. Я там тебе в ванной одежду положил, можешь принять душ, как раз всё готово будет.
— А может сначала, — Елька провел пальцами по животу, бёдрам, и в конечном итоге обхватил ягодицы, ощутимо сжимая округлые мышцы.
Лёня в ответ лишь локтём пихнул, старательно сдерживая улыбку.
— Нет, так нет. Значит в душ, тиран! — добавив в голос трагизма, Елисей не удержавшись, шлёпнул Лёню напоследок по заднице, удалился.
Когда он в следующий раз явился на кухню, одетый в Липкины спортивные штаны и футболку, завтрак был готов, а Лёнька подперев подбородок кулаком, медитировал над тарелками.
— Вот и ладушки! — потирая руки, Елисей примостился за столом, жадно вдыхая аромат жареной с грибами яичницы. — Но после завтрака я всё равно тебя… В общем, ты понял.
— Я то понял, но это вряд ли.
— Это ещё почему? — Елик застыл с занесенной над тарелкой вилкой и уставился на друга.
— Потому что жопа у меня не чугунная!
— Не чугунная, — мечтательно согласился Елисей, расплываясь в похабной улыбке. — Это точно.
— Поэтому, после завтрака это я тебя… Ты понял.
— Вот ещё, не-а! Во-первых, с твоей штуковиной я достаточно близко познакомился, и точно говорю — она в меня не влезет. А во-вторых, из нас двоих именно ты гей!
— Во всех влезало, значит, а в тебя не влезет? И я не гей! — обиженно заявил Лёня.
— А кто ты?
— Бисексуал.
— Ну конечно, — ехидно заметил Елик, и наконец отправил в рот первый кусочек завтрака.
— Слушай, а откуда ты узнал, — Лёня прервал, затянувшееся во время поглощения еды, молчание.
— Фотки из клуба, где твои радужные собратья тусуются, на глаза случайно попались, — мрачно ответил Елисей, отодвигая от себя пустую тарелку. — Смотрю, а там: ба, знакомые всё лица!
Вспомнив вчерашний день, Звягинцев мысленно поблагодарил проведение, что Липка идти в гости к Петюне отказался. Совершенно точно, ни Петенька, с его нежной душевной организацией, ни его квартира, разборок между друзьями не пережили бы.
— Ясно.
— А у тебя с тем, — Елька неопределенно махнул головой. — У тебя с ним серьезно?
— С кем? — сразу не понял Лёня, но через секунду до него дошло. — А-а-а, нет, ничего такого, просто секс.
— Ты же не будешь с ним больше встречаться?
— Нет, — уверенно ответил Липка, глядя прямо в прищуренные зелёные глаза. Воздух вдруг стал горячим и липким, оседая влагой на коже, а натянувшееся между их телами напряжение звенело возбуждением, покалывало иголочками губы, кончики пальцев, пульсировало в паху. — Я тебя сейчас прям тут разложу, — сиплый голос с трудом продирался через пересохшее горло.
Прищуренные еще секунду назад глаза широко распахнулись, рот Елисея приоткрылся и под вздёрнутой верхней губой обнажился ряд зубов, влажно блестящих на фоне сухой розовой кожи. Звягинцев резко вскочил из-за стола, тяжело дыша он сжимал и разжимал кулаки, не зная, бежать ему как можно дальше или кинуться навстречу.
— Посмотрим, — острый подбородок упрямо дернулся вверх.
— Посмотрим, — Лёня с ехидной ухмылкой опустил взгляд чуть ниже резинки штанов, где под тонкой трикотажной тканью отчётливо виднелся налитый до предела член. — У тебя же палатка сейчас в штанах, смотри не проткни, эти треники мои любимые.
— Сука, — Елька на мгновение прикрыл глаза, тряхнул головой в сторону, чтобы скинуть со лба влажную челку, и не заметил стремительного движения, прыжка в один шаг, за который Лёня успел подобраться ближе, дёрнуть его за ворот футболки, вывернуть назад левую руку и ощутимо приложить грудью о стол.
— Сука!
— Повторяешься, — Лёня сдвинул тарелки в одну сторону, наплевав на то, что накренившись, они выпали за край, зазвенели разбиваясь, рассыпаясь крупными керамическими кусками.
— Пусти! — неприятная, тянущая боль пронзила свёрнутую в суставах руку, когда Елисей дёргаясь пытался высвободиться.
— Лежи, — Леня сгрёб свободной рукой волосы, оттянул и достаточно сильно стукнул голову о стол, не пытаясь калечить, а просто напомнить, на чьей стороне сейчас преимущество. — Сейчас я покажу тебе небо в алмазах.
Липка навалился грудью на Елькину спину, задышал громко в ухо, пытаясь одной рукой стянусь с него штаны, высвобождая маленькие круглые ягодицы и тяжелый ствол с поджавшимися аккуратными яичками.
— Если, — со свистом выдавил из себя Елька. — Если ты собираешься эти самые алмазы своим хуем из моих недр добывать, то я категорически против.
— Ты еще соображаешь. Не порядок, — Лёня огладил задницу, лаская нежную, гладкую кожу, прошелся ребром ладони между половинками, надавил пальцами на совершенно сухой, и кажется, что намертво запечатанный вход. — Не бойся.
Лежа придавленным тяжелым телом к старому кухонному столу, Елька, тем не менее, не чувствовал угрозы, а лишь сладкую пульсацию в паху и щекотку от появляющихся на коже мурашек, в тех местах где его трогал Липка. А ещё, он старательно сдерживал желание потереться задом о Лёньку, потому что своими, пока еще не совсем съехавшими от накатывающего все сильнее возбуждения мозгами, понимал, во что именно он упрётся.
В попытке извернуться, чтобы краем глаза увидеть, и пусть таким способом контролировать процесс, Елька пропустил момент, как его рука и спина оказались свободными от чужого веса. Очнулся он тогда, когда широкие горячие ладони развели в стороны его ягодицы, а присевший на корточки Лёня без предупреждения принялся широкими мазками языка влажно вылизывать чувствительную кожу.
— Что? Оу… Оу! — тело прошило судорогой наслаждения, и Елик сам не понял как, попытался насадиться Лёне на лицо и шире развести стреноженные спущенными брюками ноги.
Стыдно сказать, но не смотря на совсем не маленькое количество женщин, так его ещё никто не ласкал. Конечно, попадались Елику любительницы оральных ласк, и язык на месте чуть пониже яиц это для него не новость, но чтобы с таким упоением вылизывали ещё глубже, засасывая кожицу вокруг, оказавшегося эрогенной зоной, ануса, ввинчиваясь в него языком, при этом сопровождая это действо стонами, хрипами — такого точно никто не делал, он бы запомнил.
Рука нащупала коротко стриженую голову, и ухватив за затылок вжала сильнее, так, что лицо уткнувшееся между половинками захлебнулось от недостатка воздуха. Лёня мотнул головой немного отстраняясь, сделал глубокий вдох, и облизал влажные от слюны губы. Обхватил член, раскачивающийся между широко расставленных ног, направил вниз, и всосал в себя багровую от притока крови головку.
Указательный палец мягко очертил кольцо мышц, теперь влажное и расслабленное, Елька завилял всем телом, скользя по столешнице, выстонал высоко и похотливо, так, что профессиональная шлюха бы обзавидовалась, и милостиво разрешил:
— Продолжай.
Два раза Лёню просить было не нужно, хотя он и удивился мимоходом, как за шумом стучащей крови в ушах смог расслышать и понять, что говорит любовник. Выпустил с громким звуком член изо рта и припал губами к желанному месту, и почти сразу отстранился, ввинчивая палец резко, но осторожно, второй рукой перехватывая головку.
Елисей чувствовал в своем заду ходящий поршнем палец, и черт возьми, совершенно не был против. Неведанное до сих пор ощущение накатывало острым спазмом, рождалось где-то внутри, пробегало по яйцам дальше, и выталкивалось вязкой нитью смазки из конца. Он тёк, как девка, не предполагая до этого, что физически на такое способен
Лёня снова втянул в рот член, засасывая на столько глубоко, на сколько это было возможным в столь неудобном положении, почувствовал, как пульсирует и сжимается вокруг пальца обласканная, раскрытая дырка, когда Елька забился на столе, захлёбываясь стонами, испытывая самый сильный и долгий оргазм в своей жизни.
Напряженные мышцы медленно расслаблялись, Звягинцев открыл глаза, и посмотрел через плечо на поднявшегося с пола Липку, который яростно надрачивал свой внушительный орган на его оттопыренный зад. Руки сами скользнули по бокам, чувствуя пальцами выступивший на коже пот, обхватили ягодицы и развели их в стороны, открываясь и выставляя на показ. Лёня всхлипнул, в его груди родился клокочущий звук, вырывающийся изо рта животными рыками, придвинулся вплотную, кончая на приковывающий взгляд своими яркими, раздраженными краями анус, заливая его теплой, густой, остро пахнущей спермой.
Елька вздрогнул всем телом, ловя отголосок своего и чужого оргазма, чувствуя, как слабая волна выталкивает из него скудную порцию семени.
— Иди сюда, — Липка сгрёб расслабленного, путающегося в ногах Елисея со стола, обхватил одной рукой за талию, придерживая, другой за затылок, и наконец, впервые за это утро, поцеловал.
Прикосновение совершенно сухих губ к мокрому рту, с распухшими, приправленнами плотной ссадиной губами, было непривычным, но Лёнька, целовался виртуозно, порхая языком и прикусывая, заигрывая и даря обещания. Делясь специфическим вкусом спермы, крови из треснувшей ранки, и совершено неописуемым запахом.
— Ну как? — Липка с чмоком выпустил изо рта нижнюю Елькину губу, провёл носом по скуле, но из рук так и не выпустил.
— Это были алмазы, — скрыть от Липовца своё состояние Елисей не представлял возможным. Он облизал сохнущие с бешеной скоростью губы, заново пробуя въевшийся в них вкус и запах. — А еще, кажется у меня только что был непрямой поцелуй с собственной… мх.
— Заглохни, — Леня закрыл рот Елисея широкой ладонью, обхватывая пальцами чуть-ли не половину лица. — Не порть момент.
Тот согласно кивнул головой, и уткнулся лбом в основание шеи, боднул, смешивая выступивший на их коже пот.
Внутри у Липовца стало тепло-тепло, не так, как ещё несколько минут назад, когда внутренности пылали в огне похоти, а как-то по-настоящему, словно в эту самую секунду они вместе поймали очень важный в их жизни момент.
Было боязно немного, да что там, до одури страшно, что Елька скатится в рефлексию, начнет искать оправдание произошедшему, отнекиваться или паниковать. Но ничего из этого он делать на стал, отстранился немного, вывернул руку, почесал где-то пониже спины, а потом молча рассматривал свернувшуюся комками на подушечках пальцев, забившуюся под короткие, тщательно отполированные ногти, белёсую субстанцию.
— Кажется нам нужно в душ, — Елисей поднял глаза, в которых Лёня не увидел ни капли сомнения или сожаления, и наконец заметил красные пятна раздражения вокруг губ, шелушащуюся кожу под пробившейся щетиной, припухлость на скуле от удара о стол, а ещё яркие засосы на шее, оставшиеся после вчерашней ночи.
В целом, выглядел Елисей приличней Леонида, целее, если выразиться точнее, и всё равно, видок они имели такой, будто их пожевали и выплюнули. И после совместно принятого душа, состояние лучше не стало, со вздохом констатировал Лёня разглядывая разомлевшего на матрасе Ельку.
Тот сквозь дрёму отмахнулся, сказал, что вечером позвонит шефу и договорится на счёт отгулов, приврёт, что попали в небольшую аварию. По мнению самого Липовца, их «небольшая авария», была больше похожа на столкновение двух спорткаров, нёсшихся на встречу с сумасшедшей скоростью.
— Вечером соберём твои вещи и опять переедем ко мне. Вся эта романтика жизни в шалаше прекрасна, но твой матрас меня убивает. Я утыкаюсь в пол своим чувствительным тылом, — безапелляционно добавил Звягинцев, и засопел.
Липовец счастливо улыбнулся, заёрзал, пытаясь устроится удобней на окончательно сдувшемся спальном месте.
***
В общем, так у них всё и пошло, не в том смысле, что: «О, детка, давай ещё. Вставь мне, прижав к первой попавшейся подходящей поверхности!», хотя и не без этого. А в смысле — поехало, закрутилось, завязалось просто и естественно, так, что оставалось лишь удивляться. Лёня обживался в квартире Звягинцева, теперь совершенно на других правах, учился не только сосуществовать в одном помещении с кем-то, а жить вместе, засыпать и просыпаться в одной кровати, бороться ночью за одеяло, когда вертлявый Елисей закручивался в него ночью, как в кокон. И с замиранием сердца ждал, когда в его квартире закончится ремонт. Что творилось в голове у Ельки в это время было совершенно не понятным, он вёл себя спокойно, воспринимая их совместное проживание как нечто само собой разумеющееся, а о том, что рано или поздно Лёне всё же прийдётся съехать вслух не вспоминал. Казалось, что думает и заморачивается обо всём происходящем один лишь Липка, но поговорить о своих сомнениях с другом, парнем, любовником, или кем ему там теперь приходился Елька, заставить себя не мог. Отчего-то он был твёрдо уверен, что озаботься он статусом их отношений, и тумблер понимания щёлкнет, открывая для Звягинцева неприглядную правду. Впрочем, такие измышления были не так уж далеки от истины, о том, какой ярлык повесить на стремительно развивающийся роман, Елисей не думал. Да и о том, что это и есть роман, вряд ли догадывался. Роман, это когда с девушкой, когда прогулки за ручки под луной, ласковое поглаживание по коленке, знакомство с родителями, а потом можно и о свадьбе подумать. А у них что? Трах дикий, с порчей одежды потом, спермой и кровью, борьба за то, кто кого завалит, пусть Елька всё еще держал оборону, спонтанные отсосы где-то между кухней и комнатой, или сиденьями авто. И никакой свадьбы, даже гипотетической. И тем не мение, в Звягинцеве с каждым днем всё больше крепла уверенность, что Липка принадлежит только ему, целиком и полностью, со всеми потрохами. Он даже к Настеньке перестал ревновать, поглядывая на девушку со скрытым превосходством, когда она вламывалась в кабинет Липовца с очередной порцией пирожков или стаканчиком кофе. Не засматривался больше на проходящие мимо ножки, не оценивал женские прелести, не жаждал случайных связей, не вспоминал Нику, и пытался держаться как можно дальше от собственной матери. Все его мысли и действия на работе и вне её замкнулись на Лёньке. Другой бы на его месте давно бы понял, что значит, когда, совсем недавно посторонний человек становится необходимой константой, что означает странная лёгкость в теле, стоит лишь бросить на него случайный взгляд, потребность держать в поле зрения, и знать, что ты лучшее, что случалось в его жизни. Да, он больше не ревновал, а желание знать по-больше о гомосексуальной жизни Липки, о той жизни, которая прошла мимо, о тех мужчинах, которые так или иначе, оставили в ней свой след, списывал на банальное любопытство. Попытки окольными путями расспросить о бывших любовниках Лёня замечал. Это Звягинцеву казалось, что действует он изящно и ненавязчиво, а на самом деле его завуалированные намёки были похожи на танец слона в посудной лавке. Лёня чаще всего прикидывался дураком — было бы о чём говорить, а говорить не очень-то и хотелось. Что он мог рассказать? Любовников у него было не так много, и всё больше партнёры на одну ночь. А о самом первом мужчине, как и потере анальной девственности, вообще хотелось забыть раз и навсегда. Нет, это не было насилием, или что-то в этом роде, но почему-то воспоминания о тех недоотношениях поднимали в душе волну душного стыда, и острого неприятия. Вот только за две недели их совместной жизни, Елька так достал, что хочешь не хочешь, а картинки прошлого вставали перед глазами, с излишней, фотографической точностью. В расположении их части, солдаты привлеченные трудиться на благо командного состава, а если сказать проще, входившие в бригаду строителей, занимали отдельную казарму. Небольшое строение могло похвастаться относительно свежим ремонтом, собственными удобствами, и бывшей ленинской комнатой, теперь заставленной громоздкими самопальными тренажерами. Любителей потягать в свободное время железо в части, к слову сказать, было не так много. Даже Лёня на тот момент подходил к штанге не часто. Однако, были и завсегдатаи, и не только среди рядовых. Одним из тех, кто вечно крутился в комнате пропахшей юношеским потом, старым паралоном и металлом, был прапорщик части. Здоровенный мужик казался Лёне старым воякой, с тусклыми, словно присыпанными пеплом волосами в короткой стрижке, лицом, покрытым мелкими, как от оспы, шрамами, и богатырским, просто огромным размахом плеч. Прапор не был красавцем, да и симпатичным его можно было назвать лишь в темноте, и Лёне он совершенно не нравился. Ему в расположении вообще никто не нравился. Как его вычислил Буляков, Липка не знал до сих пор, потому что ни на сослуживцев, ни, тем более, на прапора он, в том самом смысле, не смотрел. Смотреть, собственно, было не на что. Тощие, синюшные тела солдатиков в душевых, эти постоянно торчащие заросли в паху и подмышками, тонкие ноги в огромных, невнятного цвета труселях. Да и сидящая на большинстве криво-косо форма, шарма не добавляла. И как в противовес — Буляков, чья выдающаяся фигура почему-то вызывала в Лёне лишь чувство брезгливости, а не трепет или желание. Так что, момент, когда этот неведающий своей силы бугай, зажал Липку в углу душевой, действительно оказался неожиданным. Наверное, на задворках сознания парень понимал, почему не хотел знать, где и когда сам себя выдал — запрещая думать о том, что это было банальным совпадением, и начни он сопротивляться, Буля вряд ли остановился. Не смотря на силищу и габариты, у прапорщика оказались ласковые и нежные пальцы, он невнятно кряхтел и стонал Лёньке в затылок, постоянно сыпал пошлыми, и в то же время совершенно неуместными словами: писечка, сосочки, дыронька. И трогал, трогал, трогал нагло и уверенно, подводя Лёньку к логическому финалу. В первый раз Липка отделался лёгким испугом, Буля отдрочил ему, и сам кончил, когда тёрся членом о задницу. Распечатал прапор его тоже не сразу, но случилось это в той же позе — Лёня лицом в стену, и горячее тело сзади. За те несколько месяцев, что прошли с их первого раза и до самого увольнения, они ни разу не занимались сексом в другом месте, или в другой позе. Именно поэтому Лёне было так стыдно, от того, что не смотря на получаемое удовольствие, видеть лицо любовника, осознавать кто именно с ним делает все эти вещи, не хотелось до нервной дрожи. Оправдывал себя Липка тем, что был уверен, прапор обратил внимание именно на него, как на единственного парня нетрадиционной ориентации, который очень часто возвращается в расположение части в одиночестве, отдельно от остальной строительной бригады. И ничего бы не пошатнуло его уверенности, если бы не взгляд Булякова, полный волчьей тоски, которым он провожал на дембель своего солдатика. Этот эпизод из прошлого, совсем не тот, которым хотелось делиться, гордиться было совершенно нечем. Но как объяснить это Ельке, готовому землю рыть, чтобы докопаться до мелочей, которые могут представлять угрозу их маленькому миру, в виде внезапно всплывших на горизонте соперников. И как доказать, что не может у Звягинцева быть соперников, их не было и нет, разве что в любви признаться. Но Лёня четко понимал — не время. Они не готовы оба, а будет ли к этому когда-нибудь готов Елисей, утверждать невозможно. Остаётся лишь надеяться, и Лёня надеялся, тщательно отбиваясь от очередных намёков и вопросов. В начале июля город наконец накрыла накаляющая до предела асфальт, дома и нервы, плавящая мозг жара. Елька сходил с ума: не столько от температуры воздуха, от горячей пыли, оседающей на кожу, липкого пота, стекающего струйкой вдоль позвоночника и по вискам, от воздуха, насквозь пропитанного расплавленной вязкой смолой, сколько от людей, которых жара доводила до срывов и злости, готовых вцепиться друг другу в глотки по малейшему поводу. Но больше всего, с ума Звягинцева сводила собственная родительница, беспрерывно названивающая блудному сыну, в попытках заманить того на дежурный субботний обед. — Достала! — едва шагнув в квартиру, прорычал Елик, дёргая рубашку в попытке её расстегнуть. Пуговица не выдержавшвя силы экспрессии, оторвалась, прихватив с собой кусочек ткани, и шмякнулась на пол. Лёня проследил за полётом ни в чём не повинной пуговки, закрыл входную дверь, и мягко проговорил: — Она твоя мама, — и пусть он совсем не одобрял методы воздействия женщины на собственного отпрыска, но вслух признаться в этом не мог. — Угу, — Елисей дрожащими руками продолжал раздеваться, пытаясь утихомирить расшалившиеся эмоции. Благо, что за рулём сегодня был Лёня. Мать трезвонила не переставая, и довела бы таки сына до того, что он наплевав на всё, ответил на звонок, даже будучи за рулём. И неясно, чем бы такая поездка могла закончиться — в больнице, при самом благоприятном раскладе. — Да съезди ты к ним уже в эти выходные, и дело с концом, — Лёня опустился на колени рядом с сидящем на кровати Елькой, положил ладони тому на бёдра, сжал пальцы, погладил массируя. — Один не поеду! — А с кем поедешь? — усмехнулся Лёня глядя на обиженную физиономию. — Есть один чел у меня на примете. В конце концов, друг ты мне или кто? — Только за отсос. — Напугал ежа голым задом, — Елик спустился с кровати становясь на колени так же, как и Лёня, потянулся к ширинке, дёргая одной рукой за пояс брюк, а второй за застёжку молнии. — Будет моей мамочке семейный ужин.
