Ёлки-липки, лес густой

Что ты не мой лопушок, а я не твой Андрейка не бечено #многомата       Вадик сидел в стороне и волком глядел на компанию, спокойно завтракающую в центре их импровизированного лагеря. Наконец-то настал понедельник — ещё немного, и они свалят обратно в город, в гробу видал Вадик такой отдых. Мало того, что с ним никто не общался, едва ли парой слов за эти несколько дней перекинулись, так ещё и Валюха уперлась рогом и давать наотрез отказалась. Хорошо хоть, что кормили, и жрать все, что под руку подвернётся — не запрещали.       Неизвестно, что на него действовало более удручающе: всеобщий бойкот, или отсутствие секса. Когда сегодня ночью Валька вместо того, чтобы ответить на приставания, больно ткнула его локтем в ребра, разобидевшийся Вадик не нашёл ничего лучше, чем выбраться из палатки в ночь, и знатно подрочить. Но и тут вышел казус, когда он тихонько пробрался к палатке в которой спал Пашка со своей девушкой, надеясь послушать их не детскую возню, и вроде бы даже начал улавливать какие-то звуки, с другой стороны лагеря появился урод со смазливой рожей, и весь кайф Вадику обломал.       Еда в тарелке закончилась быстро, Вадик блаженно вздохнул, рыгнул сыто, и сгрузил посуду на землю прямо там, где сидел. Он уже встал, потянулся и собрался пойти искупаться, но в спину прилетел вопрос: — Вадик, а тебя ничего не смущает? Тут прислуги нет, так что, будь добр, убери за собой, — Вадик поморщился. Дашка, вот же мерзкая девка, будь он на месте Пахи, взялся бы за её воспитание. — А чо это? Скажи спасибо, что я твои помои вообще — ел, — Вадик, ни на минуту не выключавший режим деревенского дурачка, даже сообразить не успел, какую сморозил глупость.       На секунду над поляной повисла зловещая тишина, все ребята скрестили взгляды на Вадике, перестав говорить и стучать ложками. — Ну, охуеть просто, — первым опомнился Пашка, и начал подниматься. — Паш, — Даша придержала его за предплечье. Конечно, ей было неприятно, но доводить дело до очередного мордобоя с этим болезненным и портить конец отдыха, не хотелось.       Вадик же глумливо хмыкнул, и, как ему казалось, с презрением смотрел на Пашу, которого строила какая-то девка. — А Вадик сегодня ночью дрочил возле вашей палатки, Паш, — сообщил Елисей, и теперь спокойно наблюдал за сорвавшимся с места Вадиком, за перехватившим его за шиворот Ганей, за медленно поднимающимся с места Пашкой.       Отвесив Вадику парочку подзатыльников, братья Терехи дружно постановили, что уборкой в лагере сейчас займётся их нерадивый кузен, а остальные отдыхающие могут быть свободны до самого обеда.       Елик с Леней не теряя ни минуты собрались, и отправились плавать выше по течению. В ту сторону за время отдыха они пока так и не добрались. Да и побыть вместе при свете дня тоже хотелось, почему не воспользоваться моментом, пока есть такая возможность?       Они тихонько удалились, оставляя за спиной бурлящую от негодования общественность, и стенающего на все лады Вадика. Вадик, передвигающийся по лагерю под конвоем, убирал, мыл посуду и ныл не затыкаясь. Ныл о том, какая у него убогая семейка, о том, что его обманом затащили в эти ебеня. Он ведь думал, что когда родная тетка говорила об отдыхе, то имела в виду как минимум Турцию! Что таких речек-вонючек у него и в деревне «ну, просто завались». И вообще, охамевшие родственнички ему самому за эту прогулку денег должны: Вадик за эти несколько дней мог заработать огромную кучу денег. — Да. Да! Вот что ты на меня так смотришь? — вызвериться Вадик решил почему-то на Ганю, который смотрел на него, как на червя под микроскопом, но молчал. — У меня точка с сахаром на рынке, а сейчас сезон. Консервация. Ты знаешь, сколько я его продать мог? А жара какая стоит? Да у меня все мешки уже просохли, а это дополнительные убытки. — Ты, что же, мочишь его что ли, удодина? — Ганя отвесил Вадику оплеуху. — Все-все, не бей, — заверещал Вадик прикрываясь. А дождавшись, когда Ганя отступил от него на пару шагов, резко развернулся и побежал в сторону заводи. На самом краю тропинки он притормозил, увидел, что погони за ним нет, показал опешившему Гане двумя руками средние пальцы, — да иди ты на хуй, сам урод. На ху-у-уй! — Страшнее всего то, что у нас с ним общие гены, — покачал головой Пашка, обнимая одной рукой расстроеную Дашу.       Петька за разыгравшейся между родственниками сценой наблюдал молча, но с широко раскрытыми глазами. Раньше ему казалось, что это у него дома и родительница с причудами, и громкие скандалы. Но, никаких комментариев озвучивать не стал, в чужой монастырь, как говорят… Зато, в нем резко возникло желание творить и сублимировать свежие впечатления в производительность. Он вытащил из палатки свой ноутбук, перетащил раскладное кресло в тень деревьев, погрузился в творческий процесс написания плановой статьи, и не заметил, как остался в лагере совершенно один.       Отвлёк Петюню вернувшийся Ганя, который потихоньку начал перетаскивать с берега свои скарбы. Он ходил вокруг своего джипа с особенно зверским, как показалось Петеньке, выражением лица, что-то тихо говорил себе под нос, и нервно сжимал кулаки. — День, — осторожно позвал приятеля Петя, — ты чего смурной такой? — Что? — Ганя остановился, и непонимающе уставился на притихшего журналиста. — Ты чего, на Вадика до сих пор злишься? — За что? — Ну, за то, что он тебя так, — Петька махнул головой в сторону тропинки, напоминая о происшествии. — А, за то, что на хуй меня послал? — Петюня утвердительно кивнул. — Пф, было бы за что злиться, да я на хую бываю чаще, чем этот кретин на свежем воздухе.       Петя открывал и закрывал рот, во все глаза смотрел на серьезного Ганю, но у того ни один мускул на лице не дрогнул. — Шутка, — так же серьёзно добавил Ганя. — Ха. Ха-ха, — с трудом из себя выдавил Петенька.       Деня развернулся, и молча ушёл к берегу, спокойный, как ледокол в Арктике, так по крайней мере казалось ошарашенному Семечке. На самом деле, спокойным Ганя не был, внутри у него все бушевало: он где-то потерял любимую блесну, заменить которую в ближайшем будущем нет никакой возможности, потому что заказывал её по каталогу из Канады. И тут такая напасть, так что, о ком, о ком, а о Вадике он сейчас думал в самую последнюю очередь.       Ближе к обеду вернулись Паша с Дашей, Валюха, и присмиревший Вадик. Последний, конечно, все ещё злился в душе и негодовал на то, что Валька наверняка для него уже потерянный вариант, что эта тихоня смогла найти в себе силы держать оборону, противясь Вадькиному очарованию, да ещё и с родней его смогла поладить, общаясь и с Пашкой, и с Дашей, и даже с Ганей, вполне себе дружески.       Девушки быстро организовали обед, самый скромный за последние несколько дней, чтобы подкрепиться на скорую руку, и начать собирать вещи. Петенька вяло следил за их перемещениями, в основном же смотрел в одну точку, все ещё выбитый из колеи дурацкой Ганькиной шуткой. — Петь, а где Елик с Липкой, не знаешь? — Даша отвлекла Петюню от сложных мыслей. — А? Что? Нет, не знаю. — Они на камнях, — ответил Ганя, наполовину погрузившийся в багажник своей машины, занимаясь эргономичный укладкой рыболовных снастей и короба с лодкой. — Петь, знаешь где это? Будь другом, сходи, — Даша вопросительно смотрела на Петю. — Время уже.       Семечка обвёл взглядом собравшихся в лагере людей, оценил, кто чем занимается, и решил, что может прогуляться — с него не убудет.

***

      Выше по реке, берег действительно оказался каменистым: но камни оказались мелкими, гладко отполированными водой, как галька на море. Крупные валуны к воде почти не доходили, впрочем, может быть дальше они и перекрывали доступ к воде, но ближе к их стоянке наоборот, ограждали от леса и лишних глаз, словно и не кусок реки это был, а морская бухта: солнечная и уютная. — Тут классно! — присвистнул Елька, оглядывая местность, уперев руки в бока и широко расставив ноги — ни дать, ни взять, капитан на борту корабля. — Почему мы сюда только в последний день дошли, а, Лип? — Не знаю, — лениво заметил Лёня расстилая на камнях карематы, а поверх них ещё и покрывало. — Но, да — тут красиво.       Они успели несколько раз окунуться, и теперь лежали на солнышке, прогреваясь каждой клеточкой тела в его лучах. Елька, долго возившийся и пытавшийся устроиться удобнее, наконец затих, улёгшись Лёне головой на живот. Липка ничего против не имел — мяса на нем больше, чем на Елисее, а в такой позе можно гладить пальцами его грудь, нежно проходиться по рёбрам, или перебирать волосы в отдельные прядки. — Слушай, а что ты там на счёт Вадика Пашке говорил? — Правду. Чистейшую. Я когда поссать выходил ночью, спугнул его. Ну, прикинь, обозревшее создание! Стоит внаглую, к палатке впритык и лысого гоняет. Блин, хорошо к нашей не додумался подобраться, представляешь что было бы, услышь он вместо богатырского храпа нас? — слово «нас», Елька выделил особенно выразительно. — Неудачно было бы, — согласился Лёня, внутренне передергиваясь от неприязни к родственнику братишек Терехов. — Неудачно? — Елисей приподнялся, повернулся вполоборота, опираясь на локти. — Ты это так называешь? Хотя, фигня, мне понравилось тебя тискать после солнечных ванн, ты после них такой податливый, как пластилин.       Елька придвинулся ближе к Лёнькиному лицу, хмыкнул, наклонился, прихватил губами его нижнюю губу, оттянул немного, отпустил переходя к верхней, и уже потом пустил в ход язык. Правда, долго целовать не стал, оторвался от чужого рта буквально через несколько мгновений, оставил на щетинистом подбородке целомудренный чмок, отстранился, чтобы лечь обратно и только тут заметил зрителя, тихо наблюдавшего за развернувшейся картиной.       Петька стоял на ближайшем валуне переступая с ноги на ногу, а когда понял, что наконец замечен, нервно махнул рукой в знак приветствия: — Там это, все уже собрались. Только вас ждём, чтобы пообедать и начать сборы. Вот, — Петюня выговорился, и сбежал сразу, даже не думая дожидаться сладкую парочку.       Елька заледенел. В тот момент, когда он увидел перед собой Семечку, ему стало так страшно, как никогда в жизни. Стыдно, и, почему-то противно от самого себя. — Господи, это… Это просто, — бормотал Елька, пытаясь успокоить сердце колотившееся о рёбра и согреть руки, скрестив их на груди в замок и засунув ладони себе подмышки. — Успокойся! — Лёня схватил Ельку за плечи, развернул к себе и легонько встряхнул. — Все в порядке. Все будет нормально, — он пытался говорить с уверенностью, которую на самом деле не испытывал. Чего греха таить, когда увидел Петьку, он сам чуть в плавки не наделал от неожиданности и осознания того, в какой однозначной позе их обнаружили.       Успокоился Елисей резко, словно рубильник выключили: ещё каких-то десять минут назад Лёня чувствовал его душой, сердцем, каждым миллиметром кожи, а сейчас все. Елька закрылся, окуклился, перестал транслировать и всему миру, и Липке то, что происходит у него внутри. — Пошли, — Елик встал, деловито отряхнул шорты, подал Лёне руку, помогая подняться. И больше не проронил ни слова — ни пока они собирались, ни на протяжении всего их пути к лагерю.       Косо на подоспевших к обеду парней никто не смотрел — похоже, что вернувшийся раньше них Петюня никому ничего не сказал, не прибежал с диким криком, что обнаружил парочку извращенцев. Лёня украдкой посматривал на Елисея, отчетливо ощущал, как со временем, с каждой минутой промедления, рвется их связь. Понимал, что чем позже они с Елькой обговорят случившееся, тем труднее к нему будет достучаться. И, как ни странно, Лёня не нервничал, словно у него онемели все органы чувств.       Да, Петюня смолчал. Молчал он не только во время сборов. Всю дорогу до города Семечка смотрел в окно, Лёня смотрел в окно тоже, и только Елька смотрел вперед — на дорогу, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Между тремя людьми, запертыми в салоне одного авто, повисла напряженная тишина. Когда машина притормозила, наконец, возле Петькиного дома, они все вздохнули с облегчением. — Приехали, — хмыкнул Елисей, заставляя очнуться задумавшегося Петю. — Да, — Петюня вздрогнул, прижал к груди объемный рюкзак, и завозился, выбираясь из автомобиля, но, вдруг затормозил. Он обернулся, поймал Елькин в згляд в зеркале заднего вида: — Ель, проводи меня. И, Лёнь, пока, — Петька кивнул сам себе, подтверждая сказанное, и только дождавшись от Лёни ответного «пока», окончательно покинул салон хлопая за собой дверцей. — Началось, блядь, — выругался Елька. Он как раз, вставать с водительского места, не спешил.       Сквозь грязное стекло Лёня наблюдал, как Елисей подошел к Петьке, мнущемуся возле подъезда, и не знающему, куда деть руки. И мечтал об одном — оказаться от этого места как можно дальше, что уж о мнительном Елисее говорить?       Елька приостановился возле приятеля, с преувеличенным интересом рассматривая рюкзак, который Петька сгрузил возле своих ног. — Слушай, — начал Петюня. Он успел подумать о сложившейся ситуации, и пришел к выводам, которые считал необходимым озвучить. Да, для него это все было странным, неожиданным, и непонятным. Но, теперь ему казалось, что он понял кое-что о Елисее, особенно в свете того, что вспомнил, чье же лицо видел на фотках из клуба. — Мне все равно. Ты можешь быть уверен, что от меня никто, ни единая живая душа не узнает, что ты гей. — Я не гей! — вскинулся Елька, прожигая Петюню упрямым взглядом. Оглянулся по сторонам, придвинулся чуть ближе, и зашипел уже тише. — Я — не гей. Ясно? Это просто… Посто секс. Секс бывает разный. Сейчас у меня такой. Но я — не гей. — Как скажешь, — быстро согласился Петенька, и часто-часто закивал головой. — Но, для ясности, о том, что у тебя есть такой секс, от меня никто не узнает. — Хорошо. Спасибо. — Значит, вы с Лёней не встречаетесь? — Что? Господи! Нет, конечно. Просто секс, Петь, помнишь? Всё, не хочу об этом говорить, — Елисей снова начал заводиться, раздражаясь, и покрываясь красными пятнами — то ли от злости, то ли от смущения. — Ладно-ладно, — спасовал Петя. Пусть будет, как Елька говорит, ему то что? Хотя, по его скромному мнению, которого, увы, никто не спрашивал, уж лучше один Лёня, чем эшелон непонятных баб, или психопатка Ника. — Всё, я ушел. На связи.       Елисей быстро вернулся к машине, сел за руль, завелся, и резко ударил по газам, оставляя приятеля смотреть вслед машине. Петюня покачал головой: наломает еще дров Елисей со своей горячей головой       Ни к чему подобному Елисей готов не был. Он не знал, что думать, что делать, как быть. Голова шла кругом, мыслей было много, еще больше в нем было злости — на себя, на Семечку, на Лёню. Но Петьке он высказал действительно то, в чем был уверен. Он не гей, не смотря на секс, на Липку, на то, что до сегодняшнего дня, им вместе было удивительно хорошо.       Тот факт, что Елисею вообще приходится сейчас обо всем таком размышлять, выводил из себя. Он не хочет, он не готов! Но поддаться прокрастинации мешал сидящий рядом Лёня, одним своим присутствием не дающий забыть, забить, отложить тяжелые думы до лучших времен. Он гнал машину вперед по узким улицам, подрезал другие авто, проскакивал на мигающий жёлтый, бешенно сигналил и матерился. Не вовремя проснувшаяся агрессия требовала выхода, и находила его вот таким глупым, самоубийственным способом. — Черт, — Елисей резко затормозил паркуясь во дворе собственного дома, отчего и его, и Липку, ощутимо дернуло в креслах. — Черт… Все слишком быстро, происходит все слишком быстро. Я не готов. Не хочу об этом думать. — Но… — И говорить об этом, не хочу тоже, — Елисей, срываясь на крик, перебил Лёню. — Я понял. Сейчас перегрузим походное барахло ко мне в машину, а потом я заберу свои вещи. — Я не это имел в виду, Лип. — Не ври! Ты именно это имел в виду, — Леня вышел из машины, и кто бы знал, каких трудов ему стоило не хлопать за собой дверью со всей дури.       В кармане штанов нашлась измятая пачка сигарет и зажигалка. Лёне было обидно, и немного больно. Можно подумать, это он виноват в том, что произошло сегодня, да и вообще — с ними. Но Елька эгоистично дулся на весь мир, обвиняя всех вокруг, не желая принимать действительность, делиться своими чувствами и переживаниями с единственным человеком, который мог понять, как никто другой. Елисей почему-то воспринимал сложившиеся обстоятельства сугубо на свой счет, не задумываясь, а каково его любовнику? Ведь Лёню тоже никогда до этого не ловили с поличным, и не сказать, что опыт ему понравился — «loud and proud», это совершенного не про него.       Перегружали вещи из машины в машину в тишине. Елисей не смотрел Лёне в глаза, держался отстраненно, того и гляди — начнет шарахаться в сторону в ответ на неосторожное, резкое движение. Неизвестно, чего хотел добиться Елька, доводя Лёню до точки кипения, но он не сорвался. Наоборот, желание общаться с Елисеем, обговаривать, что-то решать, пропало совершенно, уступая место упрямству и гордости. Последней каплей стало то, что поднявшись в квартиру, Елька не успев разуться смылся в ванную, и не показывал оттуда носа до самого Липкиного ухода.       До чего же у них с Елькой удручающе бестолково складывается — кособоко и криво, как игра в одни ворота. Лёня скидывал в сумку свои вещи, сгребая комками, наплевав на то, помнутся они, или нет. Он застыл посреди комнаты, осмотрелся вокруг, задержав взгляд на кровати, вздохнул глубоко и подхватил сумку. В коридоре, правда, пршлось задержаться, чтобы оставить на тумбочке связку ключей. А на зубную щетку, и прочую дребедень оставшуюся в ванной, решил наплевать. Выгонять закрывшегося там Елисея он не собирался — пусть сидит, прячется, рефлексирует, или что бы он там еще не делал. В конце концов, Лёня тоже человек со своими чувствами, эмоциями, а не клизма, чтобы без мыла в жопу лезть. Все.       Собственная квартира казалась Лёне чужой: новый ремонт, к которому еще не успел привыкнуть и обжиться, отсутствие мебели, запах свежей штукатурки, краски и клея. Хотелость лечь, отключиться, проспать до завтра, или до осени, но нужно было разгрузить машину, перетащить вещи в кладовку, помыться и надуть матрас. С другой стороны, такое количество дел отвлекало от насущных мыслей, и он делал, держась на одном упрямстве, хмуря брови, сжимая губы в тонкую полоску. Ничего, и не такое перживал, а то, что колет больно где-то под ребрами — ерунда и не смертельно.

***

      В работу пришлось включаться резко, прямо на порге их отдела, едва войдя в дверной проем. — Леонид Арсеньевич, доброе утро! А я, нужно признаться, Вас уже заждался, — Аркадий Петрович своей довольной рожей портил Лёне настроение, хотя, куда уж больше? — Доброе, — Лёня прошел в свой кабинет, бросил сумку на кресло, и обернулся на вошедшего следом за ним Петровича. — Я успею кофе выпить, или сразу начнем меня нагружать рабочими вопросами. — Что вы, что вы. Пейте на здоровье. Я просто хотел сразу сказать, что в отпуск собираюсь, и мне виза на заявлении нужна, чтобы я его Маше смог отнести. — Отпуск? Я завизирую, но чуть позже. Вдруг шеф решил нам работы подбросить, а я пока что не в курсе, — Лёня обошел стол, освободил кресло от сумки, переложив ее на столешницу, посмотрел внимательно на стопку бумаг — не появились ли новые документы. — И на какой срок Аркадий Петрович вы нас бросаете? — Так на десять дней я вас с Настенькой вместе оставляю, вдвоем. Совершенно одних, — Петрович подмигнул начальнику, и расплылся в многозначительной улыбке. — Петрович, я же просил! — Лёня осознал, что этот ушлый мужик попытки сватовства оставлять не собирался, закрыл на секунду глаза, чтобы успокоиться и не сорваться. А когда решился снова посмотреть на подчиненного, краем глаза заметил в проёме двери Настю.       Конечно, Аркадий и не подумал закрыть за собой двери, когда шел вслед за начальником. И теперь за ними наблюдала Настенька, и мало того — слышала. — Молчу-молчу. — Работаем. Я за кофе, — Лёня не успел подняться из-за стола, когда Настенька пискнула: «Я схожу». С трудом заставив себя не рычать, Леонид все-таки встал, отрезал, — Я сам, — и сбежал к кофейному автомату.       На этом, казалось, утренний дурдом закончился, и потекла рутина. Лёня погрузился в дела, и очнулся лишь тогда, когда поймал себя на том, что смотрит на часы. Обеденный перерыв уже минут пятнадцать, как начался, а Елисей к нему так и не пришел. Ну что же, сходить на обед он может и в одиночестве, неприятности в личной жизни на аппетит здорового молодого мужчины не повлияли. На пути в буфет его нагнала Настенька, но Лёня этот факт оставил без внимания — не прогонять же? — Леонид Арсеньевич, вы же не будете против моей компании? — рискнула спросить Настя, на что Лёня неопределенно пожал плечами. Если не с Елькой, то ему все равно. Все равно что, где и с кем, если не с Елисеем.