Приёмыш

Умом-то я всё понимал. А вот сердцем… Обида и ненависть своими ядовитыми колючками больно ранили мою душу. Поэтому мне и хотелось сделать больно всем окружающим. Чтобы почувствовали, гады, каково сейчас мне. Но я из последних сил сдерживал рвущуюся наружу ненависть, маскировал её насколько мог показным равнодушием и пофигизмом.

Часть 2. "Чужие тайны". Глава 11. Ненависть и сомнения. Артём

      Прислонившись лбом к холодной металлической окантовке оконной рамы, я стоял и смотрел на бледный диск луны, подёрнутый лёгкой дымкой ночных облаков. Или облака только днём бывают, а ночью по небу только тучи скользят? Не знаю. Да и не важно. Сейчас мне многое, казавшееся раньше ценным и значимым, стало абсолютно неважным.       Тёмные провалы на поверхности луны складывались во вполне узнаваемые черты почти человеческого лица. Так вот почему поэты и писатели понапридумывали столько странных слов и выражений: «луноликий», «лунный лик». Только «лицо» какое-то слишком круглое и неестественно плоское. Как будто кто-то скучающе-равнодушный от беспредельной силы и вседозволенности снисходительно наблюдает сверху за нашей суматошной жизнью. Следит и оценивает человеческие поступки и воздаёт всем по заслугам.       Мда, так я скоро и в божественный промысел верить начну. Что-то совсем не ко времени я размяк и расклеился. Осталось только взять и, как в далёком детстве, безобразно разреветься от жгучей и незаслуженной обиды. Только тогда меня всегда жалели и утешали, а сейчас и пожалеть некому.       Да и не нуждаюсь я ни в чьей жалости!       Перевожу взгляд с равнодушного светила на залитый серебристым лунным светом двор. Привычные очертания детской площадки и деревьев в неверном и переменчивом лунном свете казались чем-то нереальным и сказочным.       Красиво!       Только мне было настолько паршиво, что волшебство ночи не умиротворяло, а ещё больше раздражало и в тоску вгоняло. И мне не ночными красотами любоваться хотелось, а на этот глупо ухмыляющийся с небес шарик волком выть. Больно было так, что и описать невозможно. Как будто с меня живьём кожу сняли, солью её пересыпали и опять на мою окровавленную тушку одели. И сказали: «Живи!» А как жить, когда от болевого шока то сердечный ритм зашкаливает, то мозг от бесконечных мыслей закипает?       А когда боль немного отпускала — хотелось забиться в какую-нибудь малозаметную щёлку, где меня точно никто не найдёт и просто лечь и умереть.       Нет, не дождётесь!       И утихшая было ненависть тёмным грозовым облаком снова стала подниматься из глубин моей исстрадавшейся души и вновь начала отравлять меня ядом ненависти.       Ненавижу!       Как же я их всех ненавижу! Всё моё долбанное семейство.       И мать, которая столько лет скрывала, что я отцу вовсе и не родной сын. А ей, шалавой, где-то на стороне нагулянный. Семнадцать лет его «папой» называл, Любил (по-своему, конечно, но любил), а оказалось, что и не отец он мне никакой вовсе. Отчим? Скорее всего. Вот так живёшь себе, живёшь, а потом вдруг раз — и всё с ног на голову переворачивается. И всё, чем раньше жил и во что верил, ложью оказывается.       Вот зачем она так с нами, а? В голове не укладывается. Поначалу-то я её оправдать хоть как-то пытался. Но как не крути, а факты — вещь упрямая.       Допустим, что мать о столь вопиющем факте, как отсутствие между мной и отцом кровного родства и сама не знала. Допустим. Не знаю, правда, как такое вообще могло быть, но предположим, что так и было. Так неужели у неё хоть раз за все эти годы сомнение не появилось? Что-то не верится. Ведь внешне я на того, кого папой считал, не похож. Вот ни на столечко не похож. Сколько раз знакомые при очередной встрече родителям говорили: «Артём у вас — просто вылитая мать!» Да после таких слов у неё хоть что-то внутри должно было дёрнуться, раз с кем-то кроме мужа кувыркалась.       Значит, либо точно знала, либо всё же подозревала. И молчала! И столько лет лгала. Обманула мужа. Дважды. Первый раз — когда ему изменила (вот не верю я в непорочное зачатие, нет, не верю!). Второй — когда об отсутствии между нами кровного родства умолчала.       И меня, верившего, что семья у нас хоть и не образцовая, но вполне приличная, обманула. Вот кому теперь верить?       Наверное в свете вновь открывшихся фактов я должен был задуматься о том, кто же мой биологический отец. Не ветром же меня надуло в конце-концов. Но мне было совершенно всё равно. Возможно, когда-нибудь потом мне и захочется узнать эту тайну. А пока кто бы он не был — мне без разницы. Главное, что я «своему» отцу не родной оказался.       Ненавижу её!       И отчима я тоже ненавидел. За то, что он свои подозрения год назад решился проверить. А почему не раньше? И, удостоверившись, просто молча ждал чего-то. Чего интересно? Ни слова ведь не сказал. Ни мне, ни матери. И вёл себя как раньше, будто ничего не случилось. Или это я ничего не заметил?       Подозревал ли он и раньше, что я ему не родной? Не знаю. И почему у него вообще эти сомнения возникли — не ведаю. Да, мы с ним не похожи. Так мало ли на свете семей, где дети не на отца, а на мать похожи. Поэтому внешность — не повод для подозрений. Значит, что-то произошло, о чём я не знаю. Сомнения же совсем не на пустом месте у него возникли. Узнал что-то, заставившее тест на отцовство сделать? Только вот что? Хотя какой смысл мне сейчас гадать, как оно было? Потому что в любом случае всё равно. Знал — не знал. Главное, что узнал — и смолчал. А это как минимум подло по отношению ко мне!       Ненавидел ещё и за то, что это именно он допустил (а может и намеренно создал?) эту идиотскую ситуацию, которую неизвестно как теперь разгребать. Вот как, скажите, мне поступить? Сделать вид, что по-прежнему ничего не знаю и не подозреваю? Или всю правду-матку родителям выложить?       Молчать мне казалось неправильным. Чем я в таком случае лучше них буду? А сказать, что я всё знаю и притворяться им больше не имеет смысла, у меня просто язык не поворачивался. Да и как объяснить, откуда обо всём узнал? «Дорогие родители, мамочка и папочка! Вы только не волнуйтесь, но мы с Тимуром отцовский кабинет взломали и сейф вскрыли. А там документики интересные нашли. И теперь всё-всё знаем». Так, что ли? Представляю их ответную реакцию. Либо полиция, либо карета скорой помощи, чтобы в дурку отвезти, мне точно обеспечена. Первое — если поверят, а второе — если нет.       Стоит ли так своим благополучием рисковать? Даже если очень хочется расшевелить это вонючее болото лжи. Но я ведь и Тимура этим признанием подставлю. Хоть мне его и прибить порой хотелось, но побить было бы честно. А вот сдавать родителям — подло. Тем более, что мы вместе делов натворили. Да и родители, как оказалось, не совсем мои. Отец-то точно не мой, а Тимура.       И я, как наяву, представил отца и мать, орущих друг на друга и пытающихся одновременно обелить своё чадо и обвинить во всех смертных грехах чужое дитё. Вот веселуха бы наступила!       Нет! До столь низкого поступка я не хочу докатиться. Ведь не правдолюбие меня на крайние меры сейчас толкает, а в первую очередь желание отомстить. Им всем. Хоть как-то.       Одновременно с этим мне очень хотелось сделать вид, что вообще ничего не случилось. И жить дальше. Как ни в чём ни бывало. Но притворяться было противно. Да и не умею. Я же не Тимур, который с каждым общий язык найти может и без мыла в душу залезть. А ещё не хотелось уподобляться родителям-лгунам.       И что мне теперь делать — я не знал. Поэтому и ненавидел всех. И мать, и отца.       Кто из них больше виноват? Одинаково, наверное. Только отчима я за умолчание в основном ненавидел. Он молча в своих подозрениях убедился, молча своего родного сына под видом приёмыша в дом притащил. Хотя тут-то он наверняка не молчал. Мать же как-то уговорил на столь неожиданный, странный и необъяснимый поступок. Интересно как? Чем своё желание усыновить якобы совершенно постороннего парня объяснил и аргументировал?       Хотя, что это я? Вот как сейчас, почти дословно, помню: «Тим — хороший мальчик. Лизонька его, как родного, любила. У нас ему лучше будет, чем в детском доме».       Оба они хороши! И мать, и тот, кого я все эти годы отцом считал. Ненавижу обоих!       Но больше чем родителей я ненавидел почему-то Тимура, с которого всё самое плохое в моей жизни и началось. Это он одним своим появлением весь мой мир перевернул.       Ненавижу гадёныша!       И если отцу и матери отомстить хоть как-то за мои переживания было нереально, то на Тимуре я отыгрывался полностью. В школе наши взаимоотношения выглядели вполне прилично, а вот дома изводил я «братика» по полной. Хорошо, что ничего особо «выдающегося» в голову не приходило, и я ничего ужасного не натворил. Просто мстил глупо, по детски. Соль вместо сахара в чай, испорченная «случайно» тетрадь с домашним заданием, клей, якобы случайно разлитый в рюкзак. Ничего смертельного. Наверно со стороны это даже смешно выглядело. Но нам обоим было не до смеха.       Больно и обидно.       Это я сейчас спустя какое-то время и, немного успокоившись, понимаю. А тогда до боли, до судорог, до истерики было обидно и пусто. Думаю, что и Тимуру тоже. И наверно только глупые попытки отомстить «братику» за то, в чём он не виновен, не дали мне тогда окончательно скатиться в полное отчаяние и совершить что-то совсем уже непоправимое.       Уйти из дома, например. Или с крыши соседней семиэтажки сигануть.       Внешне всё выглядело вполне благополучно: мы с Тимуром держались друг от друга на приемлемом расстоянии, общались исключительно по делу и исключительно дружелюбно. Ни родители, ни знакомые, ни тем более одноклассники ничего и не заметили. Правда Кешка всё же что-то прочухал. Он всегда слишком наблюдательным был. Спрашивал у меня пару раз из-за чего мы с Тимуром поругались. Отбрехался, что ему просто показалось. А настроения у меня нет просто потому, что не выспался.       Я и вправду ночами теперь почти не спал. Вот как сейчас. Всё думал и думал о разном. Пытался, так сказать, всех понять и простить. Не получалось только почему-то. Умом-то я понимал, что в жизни всякое случается, и, возможно, родители те так уж и передо мной виноваты. А Тимур вообще пострадал больше всех. Каково это понимать, что родной отец о тебе вспомнил лишь потому, что наследник, то есть я, неродным оказался? И вспомнили бы о нём вообще, если б не такой конфуз?       Умом-то я всё понимал. А вот сердцем… Обида и ненависть своими ядовитыми колючками больно ранили мою душу. Поэтому мне и хотелось сделать больно всем окружающим. Чтобы почувствовали, гады, каково сейчас мне. Но я из последних сил сдерживал рвущуюся наружу ненависть, маскировал её насколько мог показным равнодушием и пофигизмом.       А что ещё мне оставалось делать?       Со всего маху приложился лбом к оконной раме. Больно! Но внутри немного отпустило. Взглянув на большие настенные часы, с удивлением понял, что скоро уже утро. Так незаметно ночь пролетела. Надо бы поспать хоть немного, иначе опять буду выглядеть, как свежеподнятый труп. И расспросов не оберёшься. А оно мне надо?       Отлипнув от окна, медленно побрёл к своей комнате. Проходя мимо двери, за которой должен был спокойно спать Тимур, услышал приглушённый стон. Остановился, раздумывая. Сделать вид, что ничего не слышал и пойти дальше? Остановило осознание, что Тимуру может быть действительно плохо. Заболел, например. А он ведь мне брат, хоть и сводный.       Наверняка ему тоже не просто пережить свой новый статус. Момент истины, чтоб его. Вот так в одночасье узнать, что ты не только при живом отце в детдоме прозябал, но и то, о твоём наличии этот самый отец был прекрасно осведомлён. Более того — ничего не сделал, чтобы помочь. Жёстко! Ещё жестче только осознание того, что и вспомнили-то о тебе только потому, что прежний наследник липовый оказался. А иначе бы ты ему нафиг не сдался.       Да, Тимуру сейчас однозначно куда хуже, чем мне.       Поэтому и решил всё же проверить, что за его дверью происходит. Тихонечко приоткрыл и вошёл. В комнате Тимура, несмотря на открытое настежь окно, было почему-то очень душно. Такое впечатление, будто в сауну попариться зашёл. Брат (называть его так не с иронией, как раньше, а вполне серьёзно, я пока не могу; но придётся научиться) беспокойно метался по кровати, пытаясь освободиться от спеленавшего его перекрученного одеяла. Что ему естественно не удавалось. Подушка уже лежала на самом краю кровати и вот-вот должна была упасть на пол. Что через пару мгновений после моего появления в чужой комнате она и сделала.       Наклонился, поднял подушку, попытался вернуть её на место. Точнее, подсунуть под голову всё ещё крутящегося Тимура. Это мне почти удалось. Но в последний момент Тимур, повернувшись в очередной раз, ткнулся лбом в моё запястье. Какой же он горячий! Точно заболел!       Аккуратно приподымаю голову спящего брата и подсовываю под неё подушку. Он, извернувшись, вцепился в неё, как в самое -то очень дорогое и нужное, облегчённо выдохнул и вроде бы даже успокоился. Осторожно трогаю ладонью его лоб. Точно, горячий. Этого ещё не хватало. Теперь я себя вдвойне виноватым чувствовать буду.       Задумавшись, я не сразу заметил, что от моего прикосновения Тимур проснулся и смотрит на меня насторожённо и даже немного подозрительно, но вполне осмысленно. Дождавшись, пока я замечу, что он уже не спит, Тимур поинтересовался:       — Ты что тут делаешь?        — Шёл мимо, — начал объяснять соё присутствие в комнате брата. — Услышал из-за твоей двери стон. Вот и зашёл проверить всё ли в порядке.       Тимур приподнялся на кровати, пытаясь распутать одеяло. Потом посмотрел искоса и осторожно спросил:       — Я только стонал? Не разговаривал во сне, не кричал?       — Не кричал и не разговаривал. Только стонал.       Тимур сразу успокоился. А меня так и подмывало спросить, что же такое ему снится, раз он от таких снов и стонет, и кричит. Но ведь однозначно пошлёт куда подальше. И полностью прав будет. Не моё это дело. Пока, по крайней мере. Не заслужил я его доверия, не заслужил. Да и неизвестно удастся ли это сделать в будущем после всех этих моих глупых выходок.       — А ты чего опять ночами шатаешься, как дружелюбное привидение, вместо того, чтобы спокойно спать? — интересуется Тимур.       — Да не спится что-то, — сознаюсь я.       Вздыхает, хмурится и, требовательно уставившись на меня, прямо в лоб спрашивает:       — А бессонница у тебя случайно не из-за найденных в сейфе документов приключилась?       Теперь уже я вздыхаю:       — Наверно. Я всё думаю, думаю. И не понимаю — как теперь жить?       — Живи как раньше жил, — словно отрезает Тимур. — Забей на всё неприятное. Ты-то ни в чём не виноват.       Так-то оно так. Да не получается. И чего он тут со своими непрошенными советами лезет. Может, я просто поделиться с кем-то хотел, а не совета спрашивал.       — Легко тебе говорить, — снова вздыхаю я.       — Мне легко? — Тимур от возмущения аж на кровати подпрыгнул. — Да что ты обо мне вообще знаешь!       Действительно, что я о нём знаю? Практически ничего. Несмотря на свою общительность и внешнее дружелюбие Тимур очень скрытный. И за всё время со дня нашего вынужденного и не совсем мирного знакомства почти ничего о себе и не рассказал. По крайней мере ничего личного.       — Прости, — я вполне искренне каюсь. — И за пересоленный чай, и испорченную тетрадь тоже прости.       — Да ладно, — тут же успокаивается он, — Что я не понимаю, что ли?       Может и понимает. А может и нет. Все по разному одно и тоже событие воспринимают. Это даже учёные доказали.       — Всё равно я вёл себя как дебил, — продолжаю каяться перед Тимуром.       Не скоро же до меня это дошло. И хорошо, что вообще дошло. Как там в таких случаях говорят? Лучше поздно, чем никогда? Вот и до меня с опозданием всё доходит. Стыдно теперь немного. Надеюсь Тимур мне в ответ также глупо «мстить» не начнёт?       А он мне руку протягивает:       — Мир?       — Мир! — ни секунды не раздумывая, отвечаю на рукопожатие.       Мы же теперь с ним хошь не хошь, а связаны этими чёртовыми семейными узами. И общими тайнами. Да и вообще, Тимур — единственный, с кем можно все эти «семейные проблемы» обсудить. Что я и не преминул сделать:       — Как думаешь, а мать знает?       — О чём? — смотрит на меня вопросительно.       — Что я отцу не родной? — уточняю с неохотой.       — Возможно, — осторожно отвечает Тимур.       Меня опять начинает распирать от ненависти:       — Значит, она его столько лет обманывала!         — Погоди кричать, может Анжелика Валерьевна и сама ничего не подозревала, — пытается успокоить меня брат.       — Да как такое вообще можно не знать?! — ещё больше распаляюсь я. Кажется ещё мгновение, и я взорвусь от негодования.       Тимур, ухватив меня за руку, усаживает рядом и несколько раз вполне ощутимо встряхивает, положив руки на плечи:        — Да успокойся ты! Стоп!       Действительно, что это я опять завёлся? Хватит пороть горячку и на невиновных зло срывать. Помолчав, чтобы успокоиться и спросил о том, что только сейчас мне в голову пришло:       — А о том, что ты его родной сын, она знать может?       — Вряд ли, — мотает головой Тимур. — Иначе бы так мило мне не улыбалась всё время. Да и вообще вряд ли бы я тогда у вас сейчас жил.       Хочется бить себя пяткой в грудь и доказывать, что моя мама не такая. Да вот незадача — она именно такая. Знай мамуля, что Тимур родной сын моего неродного отца — вот ведь фразочка вышла! — она бы его своими руками… Нет, не удавила. Не настолько она кровожадная. Но вещи бы его точно собственноручно собрала и выкинула. А Тимура — следом!       Рассеянно окидываю взглядом окружающее нас пространство и тут только замечаю, что комната Тимура по сравнению с моей выглядит какой-то необжитой. За то время, что он у нас живёт в ней почти ничего не изменилось. Одежда, аккуратно сложенная на стуле, да учебники на столе - вот и всё, что нового появилось. И ничего личного. Никаких мелких, но милых сердцу вещичек. Получается, Тимур всё это время считает, что он здесь временно?       А тут ещё сплошные непонятки с нашим родством-не родством. Мда… И как нам теперь всё это разруливать?