Интервал в пятьдесят лет

      Америка сидел в кабинете, положив руки на стол и глядя прямо перед собой. Стрелки на часах медленно ползли к полудню, солнце за окном было почти в зените — светило, но не грело. В помещении, кроме Альфреда, не было никого, и Джонс с раннего утра сидел в одиночестве. Думая об Иване. Иване Брагинском. Рука сама тянулась к телефону — набрать номер, услышать голос, что-то сказать. Но Америка не мог представить реакции СССР на его слова. И в груди тихо росла злость, заполняя собой грудную клетку.       Наконец, Альфред не выдержал. Резко поднявшись со стула, он выскочил из кабинета, хлопнув дверью. Всё, что было нужно, чтобы увидеть Брагинского было — деньги, адрес, желание. Но захочет ли Иван даже говорить с ним? Джонс не был в этом уверен, но всё равно шагал — всё ближе и ближе к намеченной цели.       До особняка Советского Союза, в Москве на самолёте можно добраться за девять часов — это Америка знал наверняка. Девять часов на размышления, девять часов, чтобы просчитать линию поведения, чтобы не наломать дров по прибытию. Добираясь до аэропорта, Альфред не думал ни о чём. И только сев наконец в самолёт, снова погрузился в пучину размышлений.

***

      Такси мчалось по городу. Особняк находился в пятнадцати минутах езды от аэропорта, и идти пешком по почти незнакомому городу Джонсу казалось странным. В окне мелькали многоэтажные дома, машины, в какой-то момент Альфред даже заметил стены Кремля. И лишь когда автомобиль затормозил у искомого особняка, Америка вспомнил о предстоящем разговоре. Расплатившись, он вышел из такси и остановился напротив крыльца. В какой-то момент ему показалось, что в окне мелькнула знакомая до боли голова, но Джонс тут же откинул эту навязчивую мысль и решительно зашагал к двери.       Чему быть — того не миновать. Так, кажется, говорят в России?..       Стоя перед тёмно-коричневой дверью, дверью, разделяющей его и того человека, с которым так необходимо, так важно поговорить, дверью... Да какая разница, какой дверью?! Зачем нужны описания, ощущения, запахи, когда через несколько секунд всё, возможно, покатится ко всем чертям?! Альфред позвонил, настойчиво, убийственно спокойно, чувствуя лишь, как бешено колотится-колотится-колотится его сердце. Не открывали долго. И тогда, когда он уже отчаялся, собрался уходить. (Или стучать, стучать, сбивая костяшки пальцев; грохать в эту бесчувственную деревяшку до умопомрачения). Тогда открыли дверь.       На пороге, пристально вглядываясь в лицо Джонса, стояла Беларусь. — Пропусти, – почти прошипел он, на самом деле задыхаясь от долгого ожидания и внезапно нахлынувшего раздражения, — мне срочно нужен Soviet. — Иван ещё слаб, – спокойно произнесла девушка, — он никого не хочет видеть, в том числе и тебя. — Пропусти! – почти заорал Джонс, понимая, что сорвался. — Это дело не терпит отлагательств, – уже спокойнее. И снова зло: — С дороги, – с силой отталкивая Беларусь и прорываясь вглубь особняка.       Зло отпихивая попадающуюся на пути рухлядь, пиная какие-то обломки, нервно кусая губы, Америка уверенными, но неровными шагами шёл вглубь, вглубь, вглубь дома. В полутьме помещения он почти ничего не видел, но точно знал, куда идти. И когда Джонс, наконец, остановился перед темной дверью, положив пальцы на ручку, волнения, злости, никаких других чувств не осталось. Только... только решение, твёрдо принятое, давило на виски.       Он распахнул дверь и сделал шаг, уверенный шаг. Иван стоял у окна спиной к нему, но, услышав скрип петель, он сразу же развернулся лицом к Джонсу. В глазах Брагинского мелькала смертельная усталость, тоска, боль... и досада? Нежелание видеть его? Его, самого верного союзника? В сознании Альфреда что-то как будто переключилось, он расплылся в какой-то жуткой улыбке и приблизился почти вплотную к Ивану. — Ну, привет, – не разрывая зрительного контакта, пролепетал американец. — Давно не виделись. — Америка, что ты здесь делаешь? – опешил Брагинский, стараясь убрать повисшие на плечах руки, но пальцы лишь яростнее впились в его мундир, а лицо было совсем близко. — Ты чего, Soviet, не рад видеть старого друга? — Долго мы будем перебегать с вопроса на вопрос? К чему весь этот кипиш о начале Холодной войны? Джонс проигнорировал его, толкнув в стоящее рядом кресло около стола. Русский тихо вскрикнул, ударяясь головой о деревянную спинку, и вцепился в плечи нависшего над ним Альфреда. Тот приставил колено между его ног, чуть щурясь и улыбаясь. — Это означает то, что я не хочу видеть твоего присутствия в Европе, – прошипел Америка. — Думаешь, сможешь забрать себе другие разрушенные территории, помимо Кёнигсберга и ГДР? Кстати, как пруссак поживает? Не помер ещё в твоей коммуналке? — Слишком много вопросов... – Иван не успел договорить, его заткнули. Поцелуй жёсткий, властный. Совет давился возмущёнными всхлипами, когда его целовали глубже, напористее, больнее, засовывая язык почти что в глотку. Горло сводило спазмами, он захлёбывался слюной, а Джонс продолжал целовать, полностью упиваясь вкусом ещё одной победы. Он нажал коленом сильнее, заставляя вновь давиться собственными полустонами. Отстранившись, американец взглянул на раскрасневшееся лицо Ивана. — Замечательно. Ох, как же долго ты будешь восстанавливаться после войны. Засядешь в своих колхозах лет так на тридцать, начнёшь поднимать экономику и с завистью смотреть на меня – цивилизованного, – сквозь зубы сказал Альфред, прижимая запястья Брагинского к подлокотникам. — Где же благодарность за помощь, а? За зря что ли я всё это делал: отправлял вооружение по ленд-лизу, снабжал, помогал вторым фронтом? Так нельзя, хочу отдачи... — Мерзкий извращенец! – скалился русский, резко дёрнув руками в попытке освободиться, исподлобья прожигая Америку взглядом. — Неужто собрался отпор дать? Кишка тонка! – Джонс толкнул кресло назад, а Иван, падая, инстинктивно ухватился за его одежду и повалил на себя. Американец взвизгнул от неожиданности и, почувствовав острые упирающиеся в живот колени, с трудом подавил смешок. — Вот когда я выиграю эту Холодную войну – посмеёшься, – брезгливо убирая его лицо от своего, сказал Брагинский. — Посмотрим-посмотрим!       Альфред снова хотел накрыть губы Ивана своими, целовать его, вне зависимости от желания Брагинского, но в коридоре, совсем близко от двери, разделяющей их и кого-то другого, послышались приближающие шаги. Чёрт. Это было единственное, что мелькнуло в затуманенном сознании Джонса. Мысли на русском языке. Чёрт, чёрт, чёрт. Свидетели — это языки, глаза, уши и руки. Язык — сплетни, руки — статьи в прессу. Огласка совсем не нужна была Альфреду, и если в Союзе этого не позволит цензура, то в Америке... Пока Джонс лихорадочно соображал, его тело уже само всё решило.       Он встал, выпустив тяжело дышащего, растрёпанного Брагинского и зашагал к двери, надев на лицо прежнюю маску холодного безразличия. — Мы ещё встретимся с тобой, Soviet. Дверь с глухим скрипом закрылась.