Интервал в пятьдесят лет

«Ослабло региональное противоборство СССР и США. <...> С окончанием "Холодной войны", распадом СССР и крахом коммунистических режимов в Восточной Европе взорванной оказалась биполярная система международных отношений, на которых базировалась стабильность в мире. Из "Холодной войны" вышла одна сверхдержава — США. Вторая распалась под влиянием внутренних и внешних факторов. <...> С распадом социалистического лагеря Россия оказалась в сложном положении, не обретя с западными странами союзнических отношений, на которые рассчитывала».       Америка перепрыгнул через железную сломанную ограду и поднял хмурый взгляд на особняк. Некогда величавое, красочное здание сейчас утоплено во мраке пустоты и разрухи. Великий Советский Союз вот-вот раскрошится от давящей сверху невидимой силы капитализма и ненависти стран, когда-то проживавших в этом особняке. Была метель, как ещё крыша держит этот толстый слой снега... Видимо, Советский Союз не сдаётся. Многие уже покинули дом, который стоял хоть и меньше века, а разваливался на глазах, за несколько месяцев. Альфред не собирался замерзать, так что сразу же побежал к двери, но доски, из которых были сделаны ступеньки крыльца, легко проломились, будто намекая, что тут американцам вновь не рады. Обматерив всех и вся, он яростно стал долбить в дверь кулаком, другой рукой отряхиваясь от падавшей сверху строительной пыли и снега. Открыли ему быстро, иначе он бы попросту выбил её. — Зачем ты вернулся? – тихо спросила Беларусь, вытирая заплаканное лицо от слёз, марая его запачканными руками. — Тот же самый вопрос, – прошипел Америка и резко дёрнул дверь на себя. — И тот же самый ответ. Где Soviet?! — Ваня... Что тебе нужно от него? Некому похвастаться? Джонс не ответил, грубо оттолкнул Наталью и направился к комнате Ивана. — Sovi-iet, where are you-u?.. – пропел Альфред, попутно доставая пистолет из кобуры на поясе.       Коридор был тёмным из-за отсутствия освещения, проблем с электричеством. Пол паршиво скрипел, тем самым оповещая Брагинского о чьём-то приближении. Дойдя до комнаты РСФСР, Америка заметил держащуюся на одной петле дверь и, недолго думая, выломал её, чудом не прихлопнув ноги сидящего рядом Ивана. Американец прошёл в помещение и засмеялся. Русский находился на полу, пристёгнутый наручниками обоими руками к холодной батарее, перепачканный кровью, с пустым, незначительным, но всё ещё гордым взглядом, с отвращением смотрящим на чуть ли подыхающего от бессмысленного смеха Джонса. Ивана трясло, но не от хохота режущего слух, а от безысходности и беспомощности, которыми были пропитаны и он, и его дом. — Это кто ж тебя так?! – сквозь злорадный смех проговорил Альфред. – Хотя нет, не говори, я и так знаю, что Прибалты. Они ведь мне даже ключики отдали... Что, коммунизм цветёт и пахнет? Ха-ха! Оно и видно. Какой же ты всё-таки жалкий!.. — А какой же ты шумный, – Иван попытался сохранить долю харизмы. — Уже соскучился? Недавно ж виделись на роспуске СЭВ и ОВД. — Не знаю, но насчёт роспуска верно подметил, ОВД ни за что бы не сравнилась с НАТО, вот оно-то цветёт и пахнет, ха-ха! Выиграл! Я снова выиграл! Первая Мировая, Вторая, теперь ещё и Холодная! – Америка подошёл ближе и присел, чтоб быть с Брагинским на одном уровне. — А ты две из них проиграл... Даже сейчас на тебе эта глупая фуражка, ненавижу, весь век мне мозг выносит. — Не тебе решать, что мне носить, – за эту попытку сдерзить Альфред упёрся ладонями в колени русского и, приблизившись к его уху, горячо прошептал: — Интересно, сколько сможет продержаться Union of Soviet Socialist Republics?.. — Что ты делаешь? – Иван опешил. — Собираюсь тебя сломать... – Джонс схватил его за концы шарфа и потянул вниз, тем самым чуть не придушив Брагинского. — Я выебу из тебя всю дурь под названием коммунизм! Избавлю мир от этой красной чумы, став, наконец, признанным героем, а ты забудешь свой социализм как страшный сон. — А я не буду плясать под твою дудку. Даже, если сдохну, всё равно никто не позволит тебе подмять под себя весь мир и!.. – не дав Ивану возможности закончить, американец рывком снял с него шарф и отбросил в сторону. Совет дёрнулся, звякнули наручники. Америка, положив руки на его плечи, где чувствовались погоны, прижался к Брагинскому, заставляя того почувствовать своё нервное, сбивчивое дыхание. Он взглянул в прищуренные лиловые глаза и, спустившись к шее Ивана, стал кусать и посасывать кожу, оставляя красные отметины. Альфред касался губами оголенной кожи и вдруг прикусил её. Русский раздражённо повёл плечом, отстраняя Америку от себя. Джонс поправил очки и провёл рукой по синему мундиру, натыкаясь на медали и крупные пуговицы. — Ты хорошо пожил, Soviet, и хорошо побесил меня. Эта гонка тебя погубила, остальные не захотели её терпеть, вот и бросили... — Лжец! – не своим голосом выкрикнул Брагинский, попытавшись вырвать руки из наручников. — Заткнись, сволочь!       Приблизившись к лицу Ивана, американец, стянув с него фуражку и надев её себе на голову, притянул его к себе, с нажимом целуя. Он медленно провёл языком по его нижней губе, нередко покусывая её, и Совет слегка приоткрыл рот, позволяя Альфреду углубить поцелуй. Голова кружилась, и жар словно окружает кольцом со всех сторон, несмотря на то, что за этими хрупкими стенами выла вьюга. Всё тело дрожало, а в ушах бился сумасшедший, исступленный пульс, который заглушал все звуки, кроме тяжелого дыхания. Грубо проводя пальцами по одежде, кусая зубами язык и прижимаясь к сильными бедрами собственными, Джонс начал снимать с Ивана пояс, а затем и расстёгивать мундир. Отстранившись от русского, горячо выдохнув ему в лицо, Америка выровнил фуражку у себя на голове и слащаво подмигнул Брагинскому. — Зачем весь этот цирк со лживыми нежностями? – на сбивчивом дыхании спросил Совет. — Потому что жить тебе осталось недолго, в это время подписывают договор о прекращении существования СССР, а ты не в курсе? Хотя, ты даже не дойдёшь до места сборища... Так что насладись последними часами, принимая идеологию капитализма... – он вновь жестко впился в губы Ивана, играя с его языком и щекоча своим по нёбу. Дыхание сбилось окончательно, в висках стучал такой дикий ритм, что невыносимо болела голова. Было жарко, чертовски жарко и тесно в этой неудобной одежде. Хотелось содрать её, не особо церемонясь, и продолжить изучать чужое тело, притягательное, но недосягаемое даже сейчас. В комнате стоял противный смрад сырости, стал трескаться потолок — второй этаж мог вот-вот рухнуть. Силы Советского Союза на исходе. Над головой Брагинского пробежали трещины, осыпая и его, и американца сухой глиной и штукатуркой. Из-за разбитого окна, сгнившего под ним подоконника и открытого дверного проёма создавался сквозняк, что приятно холодил кожу. Америка распахнул рубашку Ивана и провёл рукой, облачённой в кожаную перчатку, по его истерзанной груди, по прессу, в общем, тело исхудало и утратило былую силу за годы «перестройки». Джонс с ехидной улыбкой дотронулся до ремня брюк, вглядываясь в потухшие глаза Совета. — Что ты удумал? – дёрнув ногами и отведя взгляд, пролепетал русский. — Я давно намеревался сделать это, а, как ты знаешь, я всегда добиваюсь своих целей! Брюки съехали вниз, и Альфред, спустив с русского трусы, стал грубо гладить внутреннюю часть бедра. Брагинский отвернулся, чтоб не видеть злорадной и наглой ухмылочки американца. — Помню, как когда-то писали в газетах, что в СССР "NO SEX!". — Если "NO SEX!", значит "NO SEX!", тем более с одним...       Америка, игнорируя испепеляющий взгляд, беззастенчиво обхватил член Ивана, водя рукой вверх-вниз, Совет резко вдохнул и, отвернув голову, замер. Сейчас он был похож на неопытного девственника-подростка, у которого ещё никогда не было сексуального опыта, тем более, если в СССР он был под запретом. Джонс не собирался жалеть Брагинского, он хотел получить его любым способом, понравится ему это или нет, будет ли сопротивляться или нет. Русский задёргался, догадываясь, чего добивается Альфред. — Прекрати это немедленно! – прошипел Иван, пихнув американца ногой, тот чертыхнулся. — Ну ладно, значит по-хорошему с тобой нельзя! – и, приспустив свои штаны вместе с бельём, вошёл на всю длину, сразу срываясь на быстрый темп, начиная двигаться, грубо, резко, глубоко. Совет вскрикнул. Толчки стали сотрясать тело, принося боль. Обрывистые жалостливые стоны и ругательства вырывались из уст Брагинского, глаза заполонили слёзы, в ушах стоял непонятный гул, отдающийся слишком частым пульсом, а пальцы сжали в кулаках ковёр. Слышны болезненные стоны, крики, всхлипывания – Иван сдерживался как мог, но... — Ваня, Ванечка... – плакала Беларусь, стоя в коридоре, прижавшись к стене, откуда доносились крики брата. Она ничего не могла сделать, все страны разрушающегося Союза в таком состоянии — станут независимы друг от друга. — Пошли! – крикнула Украина, ведя сестру за руку к выходу. — Нет, стой! Зачем ты это делаешь? Что тебе сказал этот мерзкий американец, что ты спохватилась и решила уйти? Если мы сейчас сбежим, Ваня умрёт... Ему и так плохо. Мы же все всегда были вместе... — Вместе! Вот именно! Не убивайся, он сможет прожить без нас, идём! — Нет, объясни! – Наталья топнула ногой и чуть не попала под обрушение, сзади послышался приглушённый крик. — Ваня... — Пошли! Уже ничего не изменишь! – Ольга, не церемонясь, выпроводила девушку из дома, идя следом за ней. Комнаты Украины и Беларуси, что находились на первом этаже и держали верхний, оказались заваленными. Особняк покосился, содрогнулся. С карты СССР исчезли Белорусская ССР и Украинская ССР. Остался РСФСР...       От частых толчков Совет каждый раз ударялся головой о батарею, создавалось ощущение, что скоро так раскрошится череп. Америка постоянно что-то шептал на своём родном языке, периодически заливаясь режущим слух смехом. Тут толчки прекратились, и вязкая, горячая жидкость обжигающей струей начала стекать по внутренней стороне бедра. Американец прекратил движения, осев, тяжело дыша и уткнувшись лицом в плечо Совета. Брагинского сильно трясло, от чего громко гремели наручники. Приведя себя в порядок и отдышавшись, Альфред достал из кармана переданные Эстонией ключи и освободил Ивана. Тот мешком повалился на бок, ежесекундно содрогаясь. Джонс перевернул его на спину и, вновь взглянув на него, стал искать пистолет. Глаза русского уже были не фиалковыми, а тёмно-серыми и не выражали ничего, кроме отчаяния. — Всё кончено, Soviet!.. – со злорадством и в то же время с некоей горечью прокричал Америка. Совет, несмотря на сорванный голос, начал что-то напевать, чем вызвал у Альфреда растерянность и непонимание. — Союз нерушимый республик свободных Сплотила навеки Великая Русь. Да здравствует созданный волей народов Единый, могучий Советский Союз...       На последнем слове раздался выстрел, затем тишина и звук падения грузного пистолета. — Был такой когда-то! в моей жизни... Happy Birthday, Soviet... – из глаз Америки тонкими ручейками текли неконтролируемые слёзы, а внутри почему-то было пусто и тяжело. Джонс, стоя в оцепенении, сжимал в руках советскую фуражку и шарф Ивана. Вдруг послышался грохот сверху, а потом потолок стал разрушаться. Альфред рисковал быть похороненным в этих руинах, но всё ещё не мог сдвинуться с места. Только когда на него свалилось приличное количество песка и штукатурки, когда пол начал дрожать от падавших на него досок и сухого цемента, он выбежал в коридор. Дом находился в жуткой вибрации, второй этаж мог в любую секунду рухнуть, погребя вместе со всем Союзом американца. Выход ещё оставался не заваленным, но длинный шарф, что держал Америка, был зажат разрушенной стеной. Чертыхнувшись, он бросил его, совсем забыв про фуражку. Покинув разваливающийся особняк и отойдя к ограде, Джонс обернулся, в глаза тут же повалила пыль.       Через пару секунд всё стихло. Альфред, непонимающе бегая глазами по развалинам, нервно крутил фуражку, которая вдруг превратилась в тёмно-бирюзовую пыль, что быстро развеялась в метели. Снег больно колóл кожу, а Америка вновь замер.       Тут позади послышался до боли знакомый голос. — Здравствуй, Америка. Джонс, сжимая в кулаках оставшуюся пыль, округлил глаза и неуверенно обернулся. — Что? Soviet?! Ты же там! – американец лихорадочно стал указывать на развалины, медленно приближаясь к мужчине. — Кто?.. О чём ты? — Н-но ты же Soviet! Иван, как тебя там, Брагинский, твою мать! – он ткнул пальцем в грудь русского, поднимая непонимающий взгляд. — Ну, и что? Но я не Soviet, как ты говоришь, по крайней мере уже. Россия или Российская Федерация... — Переродился... – Альфред попятился назад, пытаясь унять взявшуюся из ниоткуда дрожь. — Зато теперь никакого коммунизма! — Да, да, да, но сейчас, будь добр, смойся куда-нибудь и не мешай, и без тебя дел выше этой крыши! – Иван, не обращая внимания на пургу, подошёл к разрухе и начал стал разгребать треснувший шифер. — Прямо сейчас, в метель? Ты мазохист? — А когда ещё? Мне же надо где-то жить, говорю, дел много, проваливай. Твои советы мне не нужны! — А мне нужен Soviet... – прошептал Джонс, идя к ограде.       Этот новый Совет – поверхностный, слегка грубый, непонятный, сильно озадачил Америку. Всю дорогу он раздумывал, как будет вести себя с новой страной, признавать ли. Раз Советский Союз помнил времена Российской Империи, то и Россия должен помнить СССР, это значит, что он не собирается повторять ошибки и Союза, и Империи. С ним будет труднее, налаживать ли дипломатически-дружеские отношения? Или же устроить новую Холодную войну, только более ожесточённую. А что если Америка проиграет? Он не хотел об этом думать. Сейчас Россия – это недомерок-одиночка – слабый и либеральный. Стоящий на рельсах капитализма, нерешающийся отправиться вперёд. Но разве Джонс мог предположить, что буквально через десять с лишним лет получит соперника, что очень сильно будет отличаться от Совета, но так сильно будет на него похож...