Интервал в пятьдесят лет

      — Раша, открывай! Америка долбился уже в белую дверь, где имелся глазóк и рядом находился звонок, который чуть ли не был сломан ударом кулака. Крыльцо, точнее веранда, уже не увешено революционными лозунгами и военными плакатами; Россия, по совету Джонса, даже соизволил убрать портреты бывших вождей и президентов, чтоб лишний раз не пугать американца, а Брагинский знал, что Альфред ещё не раз сюда заявится. — Раша-а! Открой, надо поговорить! Серьёзно, что ты как!.. – Америка, топнув, посмел подвернуть ногу и грохнуться, предварительно взвизгнув. Из глаз блеснули слёзы, сейчас он выглядел довольно-таки жалко: внутриполитические проблемы раздирали его изнутри – недовольство народа к новоизбранной власти, несколько референдумов, недавно прошедшие в некоторых штатах, повышение цен, внезапная инфляция – всё как в девяностых в СССР, а затем и в России... Джонс понимал это, поэтому пришёл к Ивану. Которого то ли нет на месте, то ли... — Эй, Иван, – начал Альфред, облокачиваясь спиной на запертую дверь, потирая подвёрнутую ногу и ушибленный локоть. — Ну хватит меня игнорировать... И полы у тебя что ли железные? Раша, неужели ты обиделся на меня из-за того случая на саммите? Подумаешь, кофе на тебя пролил... Да, я хотел как-то тебя опозорить, но не в тот момент.       Брагинский подходил к своему особняку, держа в руках две толстые папки бумаг, как вдруг услышал знакомый, немного охрипший, бормочущий голос. Россия проскользнул мимо ограды, обошёл дом, пристроившись около стены веранды, и стал слушать весьма странный монолог под дверью в свой особняк. — Раша, открой, плиз, – всхлип; Иван удивился. — Хочешь отдам Аляску? Всё равно несколько моих штатов хотят отделиться от меня... От шока из рук Брагинского на асфальт попадали обе папки, на что он издал коронное русское «блять». Америка мигом поднялся на ноги и, увидев Россию, перекинулся с ним парой ласковых слов. — Ты! Тебя даже дома не было?! Где тебя жизнь носила?! Я тут сижу, рассказываю твоей дверке свои проблемы, до которых всем по барабану, а он подслушивает! — Зато я понял, зачем ты сюда явился, – доставая из кармана громадную связку ключей и подходя к двери, отгоняя от неё Джонса, сказал Иван. — А почему так много? — завидев в карманах ещё три такие же связки, спросил американец. — Это ключи от областей, от всех городов... — Да-да, всё, понял. — Ты долбился в пустой дом, это тебе не СССР, где любой – то Беларусь, то Литва – могли открыть. Сейчас же я живу один, – с грустью произнёс Брагинский, пропуская Америку в помещение. — А где ты собственно был? — В Госдуме задержали. — Это типа конгресса? – поинтересовался Альфред, стоя около зеркала, поднимая рукав рубашки, чтоб оценить результат падения. — Ну, может быть. Так ты пришёл, чтобы... — Ты, наверное, всё уже знаешь. — Что, прям всё плохо?.. – Джонс медленно кивнул, смотря в пол. — Из-за чего всё случилось? Почему ты прибежал именно ко мне? Американец молчал, не зная, что ответить, его ноги дрожали, иногда подкашиваясь. Он боялся, что Россия посмеётся над его проблемами, что не захочет слушать, что выгонет за дверь и заставит разбираться со своими делами самостоятельно. Из недолгого пребывания в астрале его вытянул голос Брагинского. — Только не говори, что пришёл, чтобы ещё раз выебать меня. — Да меня сейчас самого и выебут, и перевыебут! – сорвался Америка. — От меня отделяются девять штатов, трое из которых самые крупные*! А если и остальные за ними пойдут? Правительство-то за раздел, что странно. Я могу просто сдохнуть, как ты однажды, будучи Советским Союзом! И даже не переродиться! Альфред зарыдал в голос, падая на колени и обнимая себя за плечи, дрожа. Россия замер, вспоминая тот самый день, когда за разбитым окном выла вьюга, когда наручники больно натирали кожу, когда родные, один за другим, уходили безвозвратно, покидая разрушающийся дом, когда гордо, свысока на него смотрел Америка и смеялся... — По твоему мнению, по всем законам жанра я обязан тебя выебать... – Джонс замолк, пристально смотря в пол, не осмеливаясь поднять взгляд. — Но... — Делай, что хочешь, – сухо проговорил Альфред. — Всё равно через несколько дней никаких The United States of America не будет. Каждый будет отделяться, начнётся хаос, не дай Бог, что от всего этого проснётся Йеллоустоун, тогда мне реально крышка. Ну давай, выеби меня как следует. Сколько вреда я тебе причинил? Отомсти за себя, за родственников, за свой суверенитет, за...       Россия резко повалил его, прижав к полу, не дав договорить. У американца на лице сияла безмятежность, будто так всё и должно быть, он смирился, но внутри было погано, что унижение не заставит себя долго ждать. Не обращая внимания на Брагинского, Альфред продолжил, бессмысленно-пустым взглядом смотря в потолок: — ...за свою ёбанную гордость, за развязанные мной войны, за принесённую мной боль, за вечное соперничество. Концы белого шерстяного шарфа, щекоча, ложились на лицо и грудь, Америке плевать – сейчас он полусломанная, но ещё говорящая кукла, что может сломаться в любой неосторожный момент. Слёзы до сих пор текли, Джонс не собирался их останавливать – бесполезно. Иван уже содрал с него ту самую символичную куртку и, намеревался расстегнуть рубашку, как взглянул на американца. Он молчал, не сопротивлялся, думал о своём и наконец понял, каково это, быть в двух шагах от смерти, которую невозможно предотвратить. — Ты славно пожил, America, и славно побесил меня, – передразнил его Россия, жадно впиваясь в его губы, раздвигая их языком и проникая в горячий рот. Одна ладонь держала уже холодное запястье Альфреда, другая, расстегнув пояс на его штанах, проникла под бельё и без промедления сжала твердую плоть. Волна дрожи прошла по позвоночнику, вся кожа сразу стала чувствительной. Американец быстро залился краской и отчаянно зажмурился, тихо постанывая в губы русского. — Не находишь символичным? – прошло пятьдесят лет с развала Советского Союза, теперь и ты разваливаешься. — По крайней мере... я старше тебя, Раша!.. — Официально – да, но не по временным рамкам.       Выебать кого-то на полу в гостиной – не лучшая идея. Брагинский, не дав Джонсу кончить вот так просто, не разрывая поцелуя, поставил его на ноги. Не особо соображая, Америка обхватил плечи русского, вцепившись в лопатки. Отстранившись от Альфреда, Иван потащил его в комнату. Толкнул еле стоявшего на ногах американца на кровать, навалившись сверху. Холодные умелые пальцы расстегивали мелкие пуговицы, попутно нажимая на чувствительные места и играючи забираясь под рубашку. В любой другой момент, n-нное число лет назад Америка бы был против... Нет, не так. Он бы и представить не мог, что то, что происходит сейчас вообще возможно. Что это всё будет с ним. Но уже в этот момент ему было совершенно всё равно. Руки Брагинского, справившись с пуговицами, рывком сдёрнули с него рубашку, откинув несчастный предмет одежды в сторону, и теперь стягивали брюки, уверенно и... улыбаясь? Да, Иван улыбался — это Альфред видел точно — хищно, жутко, неестественно. И это выражение лица почему-то было до боли знакомо Джонсу. Грубые поцелуи Брагинского заставляли его задыхаться и судорожно ловить ртом воздух в редких паузах между ними; с губ Америки срывались короткие приглушенные стоны, а по подбородку стекала струйка крови с искусанных губ. Американец шумно, прерывисто и часто втягивал воздух сквозь сжатые зубы, а чужие, прохладные руки поглаживали низ живота, то и дело поддевая пальцами ткань, заставляя чуть ли не просить об освобождении от оставшихся вещей. Россия спускался ниже, прикусывая шею, слегка оттягивая кожу. Резко отстранившись, он взглянул на Джонса, того неизвестно от чего сильно трясло. — Почему дрожишь? – прошептал Иван на ухо Америке, тихо постанывая. — Боишься? — Нет, – отдышавшись, бросил Альфред и вдруг, почувствовав острую боль в области сердца, согнулся под русским чуть ли не напополам. Брагинский сразу всё понял. — Если... я сдохну, то... — Обязательно, в ближайшие дни.       Американец схватил Россию за концы шарфа, потянув их на себя, и впился требовательным поцелуем, накрывая его губы своими. Сначала Иван слизывал скопившиеся капельки крови, а затем с силой прикусывал кожу, жадно пробуя жидкость с металлическим привкусом. Вцепившись дрожащими пальцами в пуговицы шинели Брагинского, Америка намеревался стянуть с него предметы гардероба, чтоб завидеть нависшее над ним тело полностью. Сбросив пиджак, рубашку и шинель на пол, а брюки на стул, чем свидетельствовал громкий звон от приземления пряжки ремня на железные перекладины, Россия сдёрнул с себя шарф, так дерзко, что до него донёсся восхищённый вздох американца. Избавив Джонса от остатков одежды, он оглядел его, слабого, растерянного, нéкогда Героя, стал прикусывать и оттягивать сосок, тут же принимаясь играть с ним языком. Дыхание Альфреда сбилось, а русский уже действовал далее, покрывая короткими поцелуями его торс и спускаясь ниже, к члену. Стоило почувствовать прикосновение пальцев к чувствительной плоти, как из груди Америки вырвался стон. Иван провёл ладонью по всей длине, обводя большим пальцем головку. Пальцы другой руки прошлись между ягодиц и обвели колечко, мягко лаская его. Брагинский улыбнулся, проталкивая два пальца внутрь всего на фалангу и лаская податливые стенки, а потом внезапно ввёл их до упора, от чего американец громко застонал, распахивая глаза и инстинктивно хватаясь за лежащий неподалёку шарф. Россия действовал с напором, резко, быстро, растягивая его внутри, заставляя стонать громче. Вдруг Иван, убрав пальцы, жадно впился в губы Джонса и в тот же момент одним движением вошёл в него до упора. Стон потонул в чужих губах. Русский, не сдерживаясь, вбивался в Альфреда, властно сминая его губы, подчинял себе собственническими прикосновениями, а Америка подавался, пытался запрокинуть голову. Брагинский скользил по влажной коже, оставлял засосы на шее и на его груди. С глухим рычанием вдалбливался резкими толчками внутрь горячего тела, сбивался с ритма. — Быстрее... сучий комми!.. – Альфред под ним невидяще смотрел в потолок, сжимая в руках шарф. Кончая и предчувствуя разрядку, Россия накрыл ладонью его член, успевая сделать лишь пару движений, и Джонса выгнуло на кровати, моментально оставив без сил.       Иван, отдышавшись и придя в себя, сел рядом, отвернувшись, свесив ноги. Америка проследил за ним глазами и повернулся на левый бок. — Тебе всё равно осталось жить меньше недели. Я знаю, что тебе было хреново на протяжении нескольких месяцев и... – Брагинский через плечо посмотрел на американца, встретившись с его смирившимся взглядом. — ...если я сейчас что-нибудь не сделаю, будет больнее. — Ч-что? – вопрошающе прохрипел Альфред. — То, что я знаю – каково это. Тебя скоро не станет, твою мать, сдохнешь, всё, капут! You are dead! Как ещё объяснить? Разорвёт ко всем чертям, даже пикнуть не успеешь, – говорил Россия, застёгивая рубашку. — Завтра, послезавтра, не знаю, когда. Твои договор подпишут, и тебя не спросят, люди решают сами. — Ты мне это специально рассказываешь? — Я говорю, как есть. Ты ж можешь тут в любую секунду слечь! Потом только не визжи от боли. — Меня волнует не это. А... — Хотя это должно волновать тебя в первую очередь. — Заткнись. Я вот думаю, а что останется после меня, что придёт мне на смену? Маленькие раздробленные государства? Раз меня разорвёт, то разорвёт в прямом смысле... Больно, говоришь? — Хочешь проверить? Иван подошёл к Америке, взял его запястье и только слегка сжал в кулаке, как тот мигом задёргался и запищал с просьбами отпустить. — Да-а, – протянул русский, глядя на чуть ли не плачущего дрожащего Джонса, — не думал, что всё так запущено. Ты хоть в курсе, что такое боль, кажись, никогда не испытывал. Только другим причинять, да? — Отстань, – всхлипнув, прошипел Альфред, отворачиваясь от России, натянув одеяло по уши. — Ладно, но, если завтра ты начнёшь подыхать, не кричи меня, я лишь добью тебя, чтоб не мучился! – буквально выплевывая последние слова, Брагинский, забрав свою одежду, вышел из комнаты, хлопнув дверью. Америка зарыдал в подушку.       Сто или пятьдесят лет назад он и представить не мог, что окажется на месте своего союзника и противника. И сейчас это было слишком реально, но в то же время совершенно не укладывалось в голове. Джонсу хотелось одновременно и догнать Ивана, и сделать с собой что-нибудь, и, в меньшей степени, просто оставить всё, как есть. Но он ничего не предпринимал, понимая одно: не зря когда-то давно ему казалось, что всё катится под откос.

***

      Придя в себя утром, Альфред первым делом обвел глазами пространство вокруг себя в поисках телефона. Рядом его не было, и Джонс, с трудом приподнявшись, сполз с постели. Мобильник оказался неподалеку: Америка услышал звук пришедшего уведомления, а скоро заметил и сам телефон. Но добраться до него оказалось непосильной задачей для измученного Альфреда. В дверях, наблюдая за ним, стоял Брагинский. Он молчал и холодно смотрел на жалкие попытки американца взять гаджет. Слабыми, трясущимися руками Джонс всё-таки совладал с мобильным телефоном, быстро и вдумчиво прочитал последние новости и, выронив его из рук, ужаснулся, шокированным взглядом смотря в пол. Россия без слов всё понял, но не отрывал глаз от малосоображающего Америки, который уже совсем ничего не понимал.       Свыше половины штатов проголосовали за раздел страны на более мелкие государства с собственными властями и правительством. Босс подписал документ о прекращении существования Соединённых Штатов Америки, чем свидетельствовало получение независимости каждого штата. Горечь и негодование обсыпали Альфреда, как первый снег, а такая молодая страна не прожила и пяти веков, добившись при этом много хорошего и много плохого.       Джонс взглянул на свои дрожащие руки, над которыми не так давно потерял контроль. Зрачки ещё больше сузились от того, как на бледных заживших ранах и царапинах стала появляться кровь. Тусклая полоса вдоль ладони, оставшаяся после войны во Вьетнаме, теперь выглядела, будто появилась только что. При том, боль никуда не девалась: она чувствовалась везде. А сама Смерть уже взяла Альфреда за руки и сжимала в своих когтистых лапах. Америка согнулся пополам и, прижав к себе ноги, бился в новом приступе. Вдруг, когда в его приглушённых стонах послышался треск, когда внутри что-то громко хрустнуло, он выкрикнул: — Раша! – и вцепился пальцами в бок, кидая обречённый взгляд на выход из комнаты. Россия понимал, что это действо не остановить – такова судьба, что всё уже предрешено. — Прости, я не смогу, – шептал Иван, а по щекам текли слёзы. Но Джонс не унимался, не переставал звать его и умолять о помощи.       Невидимая Смерть грозила косой, выворачивая и ломая запястья, из которых вскоре стали видны окровавленные кости, лицо было перекошено от боли. Альфред боялся снова посмотреть на наблюдающий за его агонией взгляд, он лишь шипел: «Помоги». — Заткнись! – приказал Брагинский, ветром подлетая к американцу. Тот лишь успел заметить, как глаза России презрительно, но в то же время растерянно и испуганно, сверкнули, а далее последовал мощный удар затылком о стену, из-за чего весь обзор окончательно испортился, смазав картину окружающего. Будучи придавленным, Америка всё ещё пытался ухватиться за жизнь неуправляемыми холодными пальцами. Иван несколько раз с силой вбивал Джонса в стену, одновременно сдавливая горло. Разум и осознание происходящего стали постепенно улетучиваться, оставляя только боль. Всё тело подверглось неконтролируемой ломке: запястья, что вывернуты и держались коим образом на ледяной коже, безжизненно болтались, соприкасаясь с обратной стороной руки; пульс отстукивал бешеный ритм; голова могла вот-вот расколоться от непрекращающихся ударов; ноги сильно тряслись. Нависший сверху Брагинский выглядел одновременно безумно и жалко тем, что не мог просто прикончить и без того несопротивляющегося соперника. Наконец услышав бессвязные хрипы из зажатой им глотки, Россия отпустил шею Альфреда, позволяя ему тяжело рухнуть на пол, на бок. Американец же сразу начал кашлять кровью из-за саднящей боли в горле. — Я же говорил, что сдохнешь обязательно, в противном случае тебя разорвёт на части, – тихо сказал русский, пряча лицо в запачканный рукав. — Америка?.. – доносились прерывистые неполные вздохи, звук какого-то бульканья, изо рта Джонса текла алая кровь. Вдруг раздался громкий хруст, затем ещё несколько, будто ему одним разом ломали все кости или крошили скелет, давя чем-то невидимо-тяжёлым. Он дёргался, но не отрывал свой полуживой стеклянный взгляд от Ивана. Брагинский уже подумал, что тот мёртв, но Альфред, хоть и не моргая, продолжал сипеть. Судя по выдохам, некоторые сломанные рёбра впились в лёгкие. Тут на лице американца появилась наивная улыбка, которая скорее казалась мрачной и сумасшедшей. Эта несовместимость слезящихся глаз и улыбки вызвала у России, мягко говоря, тревожные чувства. — Чему ты радуешься, идиот? Чего ж ты лыбишься? – навзрыд кричал русский. — Умри же, умри! Сдохни! – сквозь зубы протянув слова, он стал душить Джонса уже на полу, но тот продолжал улыбаться, и, если бы не сорванный голос, он вполне мог даже засмеяться. Позже Брагинский поймёт, к чему эта улыбка: Америка не хотел, чтобы в последние секунды Иван видел его перекошенным от боли, сломленным, отчаянным, он хотел, чтоб Иван запомнил его таким, каким он был всегда, весёлым и жизнерадостным, что даже в такой ситуации он видел какие-то плюсы. А плюс, возможно, был один – перестать, наконец, чувствовать боль. Россия снова приложил Альфреда к стене, держа за плечи, и американец закрыл глаза, навеки запечатлев на заплаканном лице улыбку. Брагинский уткнулся в шею Джонса, вдыхая противный запах крови, вспоминая безудержный звонкий смех Америки.       «Раша, если я умру, притащишь мою дохлую физиономию на Аляску? Это же наша с тобой территория, Иван, наша! Я всегда буду рядом, и не думаю, что те четыре километра воды для нас будут преградой. Даже, если я развалюсь по дороге туда: отвалится будь то рука или вообще голова, не беспокойся. Помню, как в 1991 у меня в руках рассыпалась твоя фуражка. Интересно, со мной будет также? Больно об этом думать. Спокойной ночи, Rossiya...» – мычал в подушку Америка прошлой ночью, в надежде, что Иван стоит и слушает его за приоткрытой дверью. Россия это слышал, и у него колóло сердце.       Не думая, зачем он это делает и что это принесет ему, Брагинский, собравшись с силами, потащил Джонса к выходу. Аляска? — Пусть будет Аляска! Лишь бы потом не вспоминать эти слова, не вспоминать, что он не сделал то малое, что мог сделать для... для бывшего союзника и злейшего врага? Да, именно поэтому. Иван мысленно прикинул, сколько ехать до Аляски. Скоро он будет там.       И не один. Даже мёртвый Америка... был? Да, именно - был! Оставался в его сердце, оставался в истории... оставался на клочке земли, в каких-то жалких четырех километрах от него. Это много. Но одновременно и ничтожно мало.