Imagines by Jenny Ray

Олег себя тварью последней чувствует, когда смотрит на Т/И. Смотрит, как смеётся, как глаза Т/Ц/Г горят, жизни полные, надежды. Она рада его видеть, он уверен, только рядом стоящий с ней Серый, девичьи плечи худой рукой обхвативший, напоминает о реальности, в которой Волков просто гость в их доме, хоть и желанный. Гостя зовут внутрь, сажают за стол, чаем поят, до половины кружки всего лишь наливая, намекая, чтоб дольше оставался, о жизни толкуют. Волкову хорошо здесь, уютно, его у очага греют, когда бы ни пришёл, в слякоть, в мороз ли. Ему рады, он знает, в этом доме всегда тепло, но является всё равно редко. Хозяева понять пытаются, чего так, а Олегу всякий раз тошно становится, когда на отражение своё смотрит. Т/И и Серый — официально Разумовские. Волков за друга рад до одури, поздравлял на свадьбу, подарок отправил, но сам не явился — слишком жмёт в груди. Сердце его, как он думал, сухое и тихое, оказалось через чур велико для грудной клетки, примерно с момента, когда после дембеля к Серёге в общагу приехал погостить, а там койка двуспальная и женское бельё на трубе отопления под потолком. Серый извинялся, краснел, говорил, что неловко получилось, да только Олег понимал всё и так, и уже тогда был за него рад, что не один наконец-то, что не пропадёт. Военный контракт в рюкзаке уже не казался таким тяжёлым, не колотило так от необходимости свой очередной отъезд объяснять. Волков уже дверь дёрнул, уйти хотел поскорей с чужой территории, и как знал ведь, что боком вылезет. Если б шутил с Серым меньше, на угощения не соглашался, шнурки завязал быстрее, то не столкнулся бы с незнакомкой в проходе, не опешил бы, от её взгляда, от улыбки, от голоса. От самого естества Т/И. С тех пор каждый раз себя паскудой чувствует, когда долго слишком смотрит на её талию, кисти, когда на прощание она обнять его пытается, а Олег через раз отказывается, отшучивается, уворачивается, лишь бы не питать в себе зависть к лучшему другу. Тот ведь её касаться может, когда захочет, говорить, обнимать, рядом быть. О большем Волков старается не думать; одного раза уже хватило, когда сорвался, когда представил, как ощущается её поцелуй, и как ощущается целовать её: губы, плечи, ключицы, как она стонать надрывно может, если сзади взять, пальцы в густых волосах запутав, на себя потянуть, прижать спиной к груди, чтоб близко, чтоб шею кусать до кровоподтёков, а потом извиняться, зализывать; изводить её, чтоб попросила, чтоб по имени называла, и вообще всё кроме его имени забыла напрочь. Сорвался, сука, предатель, потом попробуй объясни людям, что на встречу опоздал, потому что полночи на девушку друга дрочил. Но сложнее всего с совестью оказалось объясниться. Она у Олега чёрствая, к слабости равнодушная, неподкупная, почти десять лет терзает уже, а всё не надоест никак. Волков от неё по барханам прячется, от Дамаска до Кабула, сменяя караван-сараи, отряды и задания. Он видел развалины Пальмиры и Персеполиса, скрывался от преследования в переулках Аль-Мадины, полгода прожил в Ширазе под чужим именем и смотрел на то же солнце над Дашти-Марго, что и сотни мужчин, кровь проливших в советско-афганской войне. Олег не турист вовсе, потому что не о достопримечательностях думает, а о тактике ведения боя: в городских условиях, на открытой местности, в старых развалинах и новых кварталах. Всё, что он приучил себя видеть — войну. Несколько раз он при смерти был, десятки раз ранен и сотни раз убит, когда просыпаясь всё ещё чувствовал на пальцах знакомый шёлк волос и голос, эхом в голове пульсирующий словами, которые таким как Олег не говорят. Олегу говорят приказы. Говорят куда идти, в кого стрелять и что взрывать. Олег молодец, поэтому ему имя новое дают, жизнь старую отнимая, и цифры на коже выжигают, чтоб не забыл. Компас, клеймо, напутствие. Он об этом только думает, когда галочки в договоре проставляет, пока печать горит под бинтами. Думает об этом, чтоб не видеть мысленным взором двух людей, что в пустом храме свечку ему за упокой поставят, ведь некому больше, не придёт никто кроме них. Чтоб не представлять слёзы из Т/Ц/Г глаз, панихиду с пустым гробом. Олег Волков, не сумев пережить ранение в сердце, умер под палящим солнцем Сирии, и остался лишь его Призрак. Так бы всё и осталось, если бы не репортаж, пущенный по ламповому телевизору в оживлённой чайхане. Волков сорвался в Питер, едва начальство одобрило это. Гнев только в самолёте отпустил, а до этого аж трясло от злобы, от картинок перед глазами, увиденных в интернете: его лучший друг, побитый и растрёпанный, с ужасом в голубых невидящих глазах, и заголовки, обещающие «жене миллиардера» хорошую взбучку, если та всё бельё не вытрясет, доказывая, что ничего не знала о деятельности мужа. Олег первым делом хочет к Т/И, но взращенный внутри стратег требует Разумовского. Если девушка действительно не знала о происходящем, то ничего и объяснить не сможет, а Волков её ещё подставит не дай Бог своим визитом. Поэтому пробирается в Чумной форт, тихо, невидимо, как только он умеет; в палату заходит с мягкими обоями и едва не спотыкается о собственные ноги. Сердце, большое и громкое, удар пропускает, когда глаза в белизне находят рыжее пятно, как зверька загнанного в ловчей яме сразу идентифицируя. Олег по палате взглядом сосредоточенным водит, поднимает вверх и видит небо сквозь решётку. Как обухом по голове, память изображения выбрасывает в жёлтом фильтре песков, о шести днях без еды в зиндане, насмехающихся боевиках, о таком же голубом полотне в клетку над головой, когда кроме него ничего и нет вокруг. Зубы громко в тишине скрипят, пальцы скручиваются в кулак и дрожат, чешутся; ударить хочется, кого-то угодно, но лучше тех, кто причастен, кто семью его потревожил, кто заставил Т/И плакать и Серого в дурку упёк. — Гром… Олегу достаточно. Он Разумовского хочет вытащить, а потом уже за мента взяться, но у друга есть получше план, жестокий, коварный и очень даже конкретный, так чтоб на год вперёд было чем заняться, чтоб в конце триумфально разрушить всё выстроенное майором, чтоб рухнула его Вавилонская башня до небес. Олег соглашается. Ему тоже мести хочется, но сразу, замучать, растоптать, а Серый тянет, выжидает, из тени только пальцы опутанные нитями видны, а марионетки на сцене пляшут. Если на то его воля, то так тому и быть, Олег подождёт. Он умеет, ему не впервой. Проглотить злость, переварить, припасть к земле хищником и из засады наблюдать. Только единственное, за чем наблюдать Олег не может — как Т/И топчут. Репортёры, полиция, воспеватели дела Чумного доктора и его ненавистники — все они норовят кусок оторвать, свято верящие, что знают её. Олег спустя столько времени и сам не уверен, что знает, а они глотки рвут, доказывая друг другу: «— Да она сама ему заряды подавала.» «— Подавала и правильно делала, Разумовский город очищал!» «— Не смешите, шлюха просто ноги перед богатым спонсором раздвигала, вы слишком хорошего о ней мнения.» Волков крышку ноутбука захлопывает, лицо ладонями закрывает и дышит, откидываясь на спинку стула. Его разъедает, корёжит, от досады, от бессилия, плавится хвалёная выдержка. Олег хочет Т/И забрать, спрятать, стереть каждое упоминание её имени в постах жёлтых блогов, строчках грязных комментариев, но может ли? Сначала он Серого спросить хочет, мол, вмешаться ли, искренне надеясь, что тот скажет «конечно», но сдаётся воле случая, когда нос к носу, как в дверях университетской общаги, встречается в Чумном форте с причиной своего подорванного хладнокровия. Первый порыв Т/И — закричать. Она узнала его, узнала несмотря на бороду, спутанные волосы, в которых до сих пор песок переливается, обгоревшую кожу. Она узнала по глазам, в первую же секунду, сдержаться не смогла, но он опередил, как всегда. Мозолистая рука, сухая и шершавая, к мягким губам неприятна, но это рука Олега, поэтому Т/И не пытается вырваться, только плачет, слезами её омывая. Волков сам ошарашен, сбит с толку; стоит секунд пять истуканом, в себя приходя, и только потом, не находя в её глазах обиды, к себе прижимает. Если бы мог, сам бы расплакался. Только здесь, только в её объятиях Олег чувствует, как устал, как пресытился войной, кровью, чужбиной, как крышу рвёт. Себя ненавидит, за то кем стал, с чем сросся, и пути назад не будет, уж не после того, что они с Серым задумали. Осталось только попытаться её спасти, её единственную, от рока этого, беспощадного фатума, от волны, что их с Серым захлестнёт. Олег всё сделает, чтоб Т/И выплыла, выжила, чтоб никто не связал её с ними никогда, в покое оставил. Она всхлипывает, за руку его берёт, заботливо, осторожно, а Волков нашёптывает, что всё хорошо, всё в порядке, успокаивает, пальцами длинными локоны её перебирает, сам себе не веря, что такое может быть. Вновь спустя года он это чувство невыносимое ощущает, которое давно в глотку себе заталкивать научился — злость, что поцеловать Т/И не может. Поэтому на свадьбу их не пришёл, поэтому контракты военные снова и снова подписывал, а затем к мертвецам подался тоже поэтому. Убегал. От эмоций своих неправильных убегал, от малодушия, отчаянно смириться пытался, что не его, что друга лучшего женщина; с глаз долой — из сердца вон. Только вот Волков рядом должен был быть, помогать, присматривать, начальником охраны стать, как обещал, может и не было бы Чумного доктора. План Олег объясняет, но без подробностей. В шумном полуподвальном баре, где ничей взор не зацепится, он назначил Т/И встречу, чтобы расставить все точки над «i», но говорить всё сложнее, наблюдая изменяющийся от удивления до ужаса взгляд. Очевидно, что план безумен, что нет в таком представлении необходимости, но проблема в том, что очевидно это только Т/И: Серый требует сатисфакции, а Олег, сам озлобившийся на Игоря за причинение вреда его близким, готов с этим помочь за «спасибо» и пачку сигарет. Она умоляет его остановиться, не совершать задуманное, просто выкрасть Сергея из больницы и сбежать, но медный привкус уже переливается на языке охотника; с недавних пор Волков вцепился в эту идею зубами, предвкушая, как сомкнёт их на глотке Грома, и останавливаться теперь не намерен. К консенсусу они так и не пришли, и от истерики Т/И сдерживала только толпа людей, окружающая их в баре. Олег уже на выходе телефон ей в карман сунул, кнопочный, раскладной, с единственным номером в списке контактов, и надеялся, что по нему никогда не позвонят. Держал в голове, что никто не должен Т/И с ними связать, усомниться в её праведности, невзирая на окружение из психов и террористов. «Вместе» она потеряла, вынуждена была продать за гроши по меркам того, сколько компания стоила раньше, ну и пусть, так даже лучше. Меньше внимания, меньше рисков, больше спокойствия и безопасности. О ней обязательно забудут, отпустят, оставив скопленную годами финансовую подушку и глубокую гноящуюся душевную рану, которую СМИ будут ковырять на каждую годовщину победы над Чумным доктором. Поэтому всё, что Олег может (и должен) сделать — в очередной раз сбежать. Т/И знает, что он жив, пусть так; знает, что в любой момент может набрать его номер, попросить помощи, но сам он никогда не появится без спросу. Всё так и случается. Огорошенная, полная смятения и горечи, она ни разу не дала о себе знать за целый год. Лишь изредка Олег видел её в сводках новостей, с уничижительной подписью «жена Сергея Разумовского», словно придаток без имени и смысла. Она не вела соцсетей, переехала в другое жильё и сменила фамилию на девичью, хоть в браке всё ещё состояла. Волков подход такой одобрял — быть Разумовской в свете прошедших и будущих событий рискованно, а так лица её и не вспомнят, учитывая что с каждым месяцем в инфополе оно мелькает всё реже. Спустя год Олег уже на работе полностью сосредоточен, взрывчатки в логове столько, что кратер можно оставить, взорвись она вся на месте, и звонок на личный телефон стал сродни удара под дых. Т/И просила выслушать, умоляла о встрече, что, в целом, было не обязательно: одного её слова достаточно, чтобы Олег прибежал. Хотя, даже бегать не пришлось — она сама явилась, как только он добро дал, и Волков опешил, осознавая, что девушка всё время знала, в какой норе он сидит. Т/И пришла, и Олег узнал её с трудом. Волосы длинные остригла, перекрасила, одежда потемнела, в ней она закрылась наглухо, как щитом от мира, и взгляд — другой вовсе, без жизни, без надежды, колючий, как у него самого, в душу заглядывающий. Он понимал, почему. Любимый муж, всегда добрый и наивный Серёженька, стал маньяком-пироманом, загремел в психбольницу, потом травля, преследования, изо дня в день напоминания, во что превратилась её действительность, а потом ещё и воскресший друг, заделавшийся боевиком-мстителем. Радует только, что смогла-таки из-под завалов выбраться, когда на голову вся прошлая жизнь обрушилась; боец, выкарабкалась, выжила, пусть иным человеком став. Олег подойти боится, будто она бросится на него, но Т/И сама дистанцию сокращает, на край стола садится. Там провода и пластит, а она их просто рукой сдвигает в кучу к микросхемам, чтоб место было, и говорит. О людях говорит. О смертях. О чужих детях, осиротевших, несчастных. К морали взывает. Только Олег ещё тогда был чёрств к подобным аргументам, сейчас подавно. Год он думал, год оценивал, и к выводу пришёл, что его всё устраивает, что знает, как смерти гражданских к минимуму свести. Совестно ли ему? Больше нет. Не после того, как каждый день лицо Грома видит по телевизору, слушает пламенные речи в его честь. Гнев больше не душит, он копится бесформенными отложениями в сердце, делая его каменным. Т/И читает это в глазах Волкова и давится на полуслове своим негодованием, кривится. Ей претит это лицо напротив, равнодушное к чужой боли, поэтому секунды хватает, чтобы решиться схлопнуть между ними пространство. Олег летящую к себе ладонь ловит в ту же секунду, перехватывает, не пытаясь уворачиваться, затем вторую, вскинутую в ярости. Т/И хрупкая, фарфоровая, но дури не занимать, он даже пошатнулся малость. Она бросила ему что-то в лицо, обидное, колкое, а он только сильнее кисти тонкие стиснул, терпел поначалу, ждал, когда остынет, но в итоге вспыхнул сам. Зарычал, руки ей за спину перекрутил и толкнул обратно к столу, прижал. От неожиданности Т/И вскрикивает, удар тазом о столешницу выбивает из лёгких воздух, и от получившегося звука у Волкова перед глазами темнеет. Он замирает, вспоминая похожие образы из своих снов, от которых ноги сводит, и отпускать не хочет, но слушает, ждёт, что вырваться попытается — тогда отойдёт. Но Т/И молчит, только дышит глубоко, рвано. Олег на пробу хватку ослабляет, теперь просто придерживает, а она не двигается, точно связанная. Он устоять не может, кладёт лоб на худое плечо и понимает, что задыхаться начинает. Сил нет. Плевать, что тело реагирует на неё, что стыдно должно быть, плевать. Пусть чувствует это эгоистичное желание, пусть испугается, сбежит и никогда больше не попытается связаться — он переживёт, как всё всегда переживает. Всё равно следить будет, охранять, присутствием неосязаемым пространство заполнит, лишь бы Т/И не угрожало ничего, в том числе он сам. Прямо сейчас Волков должен её отпустить, во всех смыслах, и он это знает, но в последнюю секунду замешательства в комнате, заполненной газом, Т/И чиркает спичкой. Бёдрами она подаётся назад, и у Олега искры из глаз летят. Он вновь с силой сжимает её кисти за спиной одной рукой, второй обхватывает за талию, в себя вдавливает. Стонут они синхронно: Олег хрипло, с рычанием, Т/И — звонко, музыкой для его ушей. Он носом по шее точёной ведёт, едва губами с ней соприкасаясь, осознаёт, что вот-вот голову потеряет. От того, как Т/И дрожит, как дышит прерывисто, с полувздохом, как вбок отклоняется, чтоб плечи его поцелуям подставить. Всё на сон похоже, на очередной, который в бреду рождается, от солнечного удара, от пули в бок, не может быть всё так. Олег сквозь стиснутые зубы воздух выталкивает и даёт последний шанс им обоим: — Пожалеем же потом… Т/И издаёт смешок, глаза прикрывает, нежится. — Потом — это потом. И жалеть о чём-то я давно разучилась. Волкову большего не надо. Он запястья её отпускает, ладонь на подтянутый живот кладёт, под свитер забираясь. Кожа у Т/И горячая, мышцы подрагивают под его пальцами. Освободившейся рукой Олег с нажимом по её телу проводит, до горла, под самой челюстью останавливается. Не душит — держит. Она голову назад запрокидывает, чтоб доступа больше дать, скулит тихо, и последний грамм самообладания растворяется в этом звуке. Олег кусается. Олег над столом Т/И загибает, без жестокости, но грубо, отчаянно, каждую реакцию ловит, чтоб не перегнуть, больно не сделать. Понимает, что ей нравится, и больше воли себе даёт, рукам, губам, фантазии. Она чувствительная. К каждому его прикосновению чувствительная, хнычет, подставляется, а Олег берёт всё, что дают, и даёт всё, что она может взять. Ладонью за ремень ныряет, вскрик Т/И ртом ловит и скалится. От того, какая влажная, какая горячая, готовая для него. Он берёт её на столе, жадно, остервенело. Про такое говорят «дорвался», и отпускать добычу до утра Волков не намерен, только если сама уйти захочет. Но по каждому взгляду, каждому стону и поцелую, мокрому, увлечённому, видно, что не захочет. Он наматывает её волосы на кулак и тянет к себе, заставляет прогнуться сильнее. Вбивается глубже, до синяков бёдра сдавливает и сходит с ума от хриплого «Ещё». От мысли, что Т/И хочет его удовольствия столько же, сколько и от самого процесса. Рывком он её к себе лицом разворачивает, одним движением хватает под бёдра и сажает на стол, пристраиваясь между стройных ног. Бешенный темп, дыхания еле хватает, они его на двоих делят. Теперь Т/И в шею Олега впивается, притягивает и метки оставляет багровые, вперемешку со следами зубов. Он смеётся, думая, что шрамом больше, шрамом меньше. Один такой девушка как раз находит, за обнажённую спину Волкова обхватывая, и замирает, в глаза смотрит. Подушечки пальцев осторожно скользят по рубцам. Во взгляде жалости нет, знает, что Олег её не любит. Только сожаление. Он снисходительно улыбается и снова тянется за поцелуем, в этот раз на удивление нежным, медленным. Этого хватает, и Т/И ногтями поясницу его царапает, прижимает ближе. Ночь длинная. Олег не знал, что помнит до сих пор такие слова, которые шептал ей на ухо, не знал, что после страсти может прийти ласка, что можно снова и снова, пока почти замертво не упадёшь, потому что не надоедает. Податливое тело, которое вжимаешь в кровать, не надоедает; голос, любимый, знакомый, не надоедает. Как просит, как обнимает, как его обветренную кожу гладит. Безумие, что оба насытиться никак не могли, и ещё большее безумие, что между жадными попытками это сделать вели себя так, будто подобное происходит ежедневно. Волков лежал на мерно вздымающейся груди Т/И, пока она бережно перебирала пальцами его влажные волосы. Он расслабился, забылся, человеком себя чувствовал в кой-то веке, а не зверем, который только команды знает. У Олега все силы уходили на то, чтоб не уснуть, потому что ещё хотел, и криков её, и теплоты, всю её хотел. Но устоять не смог: слишком вымотался к рассвету, глаза прикрыл и провалился. Сны не снились; всё что сниться ему могло уже и так произошло. Когда он просыпается, постель уже остывшая, и женской одежды на полу больше нет. Волков молча проходится по комнатам. Острый взгляд то и дело цепляется за мелочи, которые стоят по-другому, лежат по-другому, что-то повёрнуто в другую сторону. Создаётся иллюзия порядка, но мнимого, неправильного. Когда своё жильё хорошо знаешь, то попытки вернуть его в первозданный вид после обыска сразу заметишь. Олег хмурится, с полминуты оценивает изменения и бросается к верхней полке шкафа. Он-то дотягивается без проблем, а вот подставленный стул ничего хорошего не предвещает. Пусто. Волков до последнего надеется, что ошибся, но нет на месте ни флешки с «Black Margot», ни телефона, по которому с Серым связывался, ни прочих важных вещей для операции. Мужчина взрывается, мебель пинает, что на пути попадается, по стене бьёт кулаком, оставляя вмятину. Заигрался. Поверил, идиот. Он хватается за мобильник, на который Т/И звонила, и пока не знает, что будет ей говорить, но запоздало понимает, что и не придётся: рядом лежит пара этого телефона, та самая, которую он ей в карман клал, та, с которой она ему звонила. Оставила, когда уходила, дрянь. Олег не знает, что он чувствует. Злость, разочарование, обиду, грусть? Всё вместе. Т/И выкрала их полугодовую с Серым работу, и нужно либо начинать с середины, либо искать воровку. Он решает, что второй вариант лучше, только отойдёт немного, остынет, чтоб дела решать, а не в лицо ей ядом плеваться. Волков падает в кресло, закрывает лицо ладонями и дышит. Он переживёт. Как всё всегда переживает.