Границы Реальности

      — Ты пытаешься просверлить во мне дыру? — поинтересовался Уолкер, дожёвывая последний кусок третьей по счёту пиццы. Эта была с пепперони и маслинами.       — Я пытаюсь не пропустить момент, — усмехнулся Канда, сдвинув брови ближе к переносице.       — Какой момент? — Аллен задумчиво облизал указательный палец и потыкал им в дно опустевшей коробки, собирая оставшиеся там крошки и отправляя их в рот.       — Момент, когда ты лопнешь, — Юу откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Не то чтобы он издевался или шутил в полной мере. Какая-то часть его сознания действительно интересовалась такой возможностью.       — М-м-м, — протянул Аллен, бросая тоскливый взгляд на последнюю крошечку и тяжело вздыхая, — ты хочешь сказать, что я много ем?       Канда тряхнул головой, перебрасывая хвост волос за спину, и, пробежавшись глазами по пустым коробкам и пакетам, что лежали на столе, перечислил:       — Три пиццы, четыре гамбургера, пять чизбургеров, две порции картошки фри с кетчупом, яблочный пирог, две упаковки чипсов, три шоколадных батончика, литровая бутылка газировки. Я не хочу сказать, я прямо заявляю — ты непомерно жрёшь.       — У меня растущий организм, — отмахнулся Уолкер, ничуть не смутившись. — А чай можно?       Юу в ответ смерил мальчишку скептическим взглядом и, приподняв одну бровь, практически не меняя интонации, спросил:       — Где?       — Что «где»? — не понял Уолкер.       — Где у тебя растущий организм, Шпендель? — с заметной ленцой пояснил японец, осматривая фигуру подростка. — Каким конкретно местом ты растёшь?       — Я Аллен! — тут же взвился мальчишка, устремляя на собеседника гневный взгляд стальных глаз. — Тебе так сложно запомнить пять букв? У тебя настолько короткая память или что?       — Не вижу смысла запоминать имя мелочи, с которой завтра распрощаюсь, — Канда пожал плечами, вставая из-за стола и пробираясь через разгромленную кухню к плите.       — Я не мелочь! — Аллен развернулся на стуле, не желая упускать азиата из виду, готовый до последнего отстаивать свою точку зрения. — Между прочим, я тебе тут помочь пытаюсь, так что мог бы быть и повежливее!       — Не помню, чтобы я тебя с собой звал, — огрызнулся Канда, заглядывая за холодильник. После утреннего происшествия порядок на кухне он наводить не стал, оставив всё как есть. Просто не видел в этом особого смысла. Пожалуй, раскладывание кухонной утвари по своим местам было последним, что заботило его в этот день.       — Но и из машины не выгнал, — справедливо заметил Аллен, покачиваясь на стуле и пытаясь продержаться как можно дольше на двух задних ножках, не цепляясь руками за столешницу.       — Если не заткнёшься, вышвырну тебя из дома прямо сейчас, — раздался приглушённый голос Канды откуда-то снизу, и англичанин, оторвавшись от своего, безусловно, увлекательного занятия, обернулся. Хозяин дома обнаружился согнувшимся в три погибели лицом к стене и пытающимся что-то достать левой рукой из-за холодильника. Покопавшись так немного, японец в конце концов не выдержал и просто пнул ногой технику, отодвигая её в сторону. Холодильник, нехотя скрипнув ножками, подвинулся, позволив Канде просунуть в образовавшийся проём руку. Выпрямившись, он извлёк оттуда чудом не пострадавший утром электрический чайник и, переступая через разбросанную по полу утварь, направился к раковине, чтобы набрать воды. К счастью, электричество было в порядке, и все розетки, даже на кухне, работали исправно.       Аллен довольно улыбнулся, предвкушая скорое чаепитие. Хороший и сытный ужин просто обязан был закончиться чашкой крепкого чая и никак иначе. Задумчиво осмотрев помещение ещё раз, подросток перевел взгляд в коридор, ведущий вглубь дома. Они прибыли совсем недавно и, постоянно пререкаясь, сразу же направились сюда. А всё потому что Уолкер, который уже несколько дней не мог позволить себе нормальной полноценной трапезы, заставил Канду по пути завернуть в какую-то забегаловку. Есть на месте, правда, японец наотрез отказался, вместо этого взяв заказ с собой. Платить за всё тоже пришлось ему, но Аллен честно пообещал, что это войдёт в стоимость счёта за его услуги. Теперь же, когда желудок больше не отвлекал голодным ворчанием, пришло время взяться за дело.       Уолкер слез со стула, потянулся, подняв обе руки вверх, и, обогнув стол, направился к выходу.       — Ты не будешь против, если я немного осмотрюсь в доме? — бросил он уже у самого порога и, расценив молчаливый кивок в ответ как согласие, вышел из кухни. Хотя вряд ли Канда вообще слышал его вопрос — судя по выражению лица, он был погружён в свои мысли.       Канда-Канда-Канда… И этот дом. По личному мнению Уолкера, эти двое никак не подходили друг другу и совершенно не сочетались. Особняк, приветливый и светлый, полный красивых предметов старины — вещей, созданных для ублажения души и чувства эстетики творческого человека, и Канда — прямой, резкий и грубый, похожий на остро заточенное лезвие, к которому нельзя прикоснуться, не порезав пальцы. Хотя есть люди, которые и в таких вещах способны найти какую-то свою, особенную красоту. Аллен, например, мог.       Несмотря на чистоту и относительный порядок везде, кроме кухни и гостиной с кучей разбросанных книг, где Уолкер задержался достаточно надолго, дом не выглядел обжитым, и сколько англичанин ни старался, он не мог найти ничего, что внесло бы в общий интерьер хоть немного от характера Канды. Словно он сам был всего лишь гостем здесь.       И всё же, разглядывая тяжёлые подсвечники и резную мебель, прикасаясь рукой к мягкой обивке кресел, листая страницы довольно старых книг, Аллен был вынужден признать, что место ему не нравилось. Да, дом подкупал своей светлой атмосферой — в нём не было ничего такого, что обычно показывают в фильмах ужасов о домах с привидениями: ни таинственно скрипящих дверей, ни жутких портретов с будто живыми глазами, наблюдающими за происходящим, ни паутины, ни крыс… Ни даже пауков или тёмных закоулков. Дом был хорош, с какой стороны ни посмотри — отличное место для небольшой семьи с парой детишек, кошкой и добродушной собакой. И это было тем, что так отталкивало Аллена. Потому что идеальных домов не бывает. Потому что где-то обязательно должна скопиться пыль, где-то должна скрипеть половица или торчать ржавый гвоздь, в каком-то углу просто обязан свить паутину хотя бы один самый маленький паучок. Но не здесь. Особняк словно сошёл с картинки или фотографии, сделанной на выставочном показе. Слишком идеальный, слишком чистый, слишком… фальшивый.       Уолкер тщательно обследовал каждую из встреченных им комнат на первом этаже, выглянул на укрытую плющом веранду, даже спустился в сад. Затем, вернувшись внутрь, поднялся по лестнице наверх, выискивая неприметные двери кладовок, заглянул в гостевые спальни, постоял у двери, что вела в хозяйскую комнату, но войти без спроса так и не решился. Вместо этого попробовал найти люк на чердак, если тот был, но попытка не увенчалась успехом.       Закончив, он остановился у балюстрады и, тяжело вздохнув, облокотился о перила, ещё раз осматривая первый этаж. Ничего странного, на первый взгляд. Дом подкупал своим внешним видом, создаваемым ощущением уюта. Вот только чутье, привитое за годы бытности экзорцистом, подсказывало одно: что-то здесь нечисто. Что-то было не так.       Прислушавшись к звукам, доносившимся со стороны кухни, англичанин взлохматил волосы, смахивая со лба отросшую за последнее время чёлку, и опустился на пол. Поёрзав в попытке найти более удобное для себя положение, Уолкер прислонился спиной к балюстраде, стараясь свести к минимуму дискомфорт от впивающихся в лопатки выступов, и стащил с левой руки перчатку. Белая ткань привычно сползла, обнажая практически чёрную кожу. На тыльной стороне ладони по центру, выделяясь на общем фоне, виднелся узор в виде креста ярко-зелёного цвета. Аллен несколько раз сжал и разжал пальцы, словно разминая затёкшую кисть, наблюдая, как очертания рисунка чуть искривляются при натягивании кожи, после, расстегнув манжет своей рубашки, ловко закатал её до локтя. Вся его рука до самого плеча была такого же тёмного, почти чёрного цвета.       В своё время Уолкеру довелось немало пережить из-за такого своеобразного подарка судьбы. Там, где он рос, в одном из множества довольно среднестатистических приютов, у него не было возможности ни узнать, что это, ни спрятать от других. Дети его сторонились, взрослые недолюбливали. Это не было похоже ни на шрам, ни на странный дефект кожи, ни на последствие малоизвестной болезни, больше всего — на татуировку. Но дети не рождаются с чернилами под кожей.       Когда Аллен немного подрос и ему исполнилось семь, он увидел то, что не могли видеть остальные: странные тёмные силуэты, парящие в воздухе, безмолвно скользящие по длинным коридорам приюта. Впервые они появились после несчастного случая, когда один из приютских детей, пятилетний Том, поскользнувшись на мокром полу, рухнул с лестницы вниз. Тогда Уолкер стоял как раз у первой ступеньки, собираясь подняться на второй этаж, а мальчишка свалился ему прямо под ноги. Те растянувшиеся на минуты недолгие несколько секунд, когда он падал, нелепо и как-то даже смешно кувыркаясь, похожий на большой полусдутый резиновый мяч, навсегда ярким пятном отпечатались в памяти Уолкера.       Том катился молча, он не мог выдавить из себя ни звука, но его потёртые туфли, совсем маленькие и всё же великоватые ему по размеру, гулко стучали по лестничному дереву подбитыми каблуками, ремень брюк оглушительно звякал потемневшей от времени бляшкой, и сам он шлёпался на каждую из ступеней так громко, будто и вовсе не человек, а кем-то обронённый мешок с картофелем. Кто-то из детей сверху засмеялся, посчитав достаточно забавным зрелищем мелькающие то тут, то там в этом размытом катящемся клубке руки и ноги мальчика. Эхо, с радостью подхватившее поднявшийся шум, отразилось от стен, поднялось вверх и забилось в уши Аллена, словно вата. Тем не менее, это не помешало Уолкеру совершенно отчётливо услышать хруст, громкий и похожий на звук ломающейся ранней весной тонкой корочки льда, неестественный и такой холодный. Том наконец закончил своё долгое падение и теперь лежал на правом боку вниз головой. Его чуть волнистые волосы цвета соломы разметались по полу, так что кончики прядей касались ободранных носов туфель Аллена. Правая рука, неестественно вывернутая в локте, выпросталась из-под тела, а левая, стиснутая в кулачок, прижалась к груди. Один ботинок слетел и остался одиноко лежать где-то на несколько ступеней выше. Но всё это совершенно не бросалось в глаза по сравнению с неестественно вывернутой шеей. Аллен стоял и смотрел, не в силах двинуться с места, на приоткрытые, искривлённые в немом крике тонкие разбитые губы, на лицо, похожее на застывшую маску, которую кто-то надел на затылок ради дурной шутки. Том не двигался, не дышал; его широко открытые серо-зелёные глаза ещё казались живыми, с застывшими в них страхом и болью. И это смотрелось до отвращения жутко на уже мёртвом лице.       Аллен плохо помнил, что произошло дальше. Окончательно он пришёл в себя уже ночью, сидя в своей постели. Пытался заснуть, но память услужливо подбрасывала чёткое воспоминание: лицо Тома и остывающая жизнь в его глазах. Левая рука почему-то разболелась, отвлекая от пугающих мыслей, заставляя ворочаться под одеялом с боку на бок и тихонько поскуливать в подушку, пытаясь улечься удобнее. Пару месяцев назад Аллен видел, как мучился Мэтт, сломавший руку при падении с дерева. Первые ночи он точно так же крутился волчком, не зная, куда деть загипсованную конечность. Но Аллен был здоров, у него не было не то что перелома, но даже ушиба или синяка, рука просто ныла тугой скручивающей болью, сверлящей кость. К рассвету, измучившись воспоминаниями и неприятными ощущениями, мальчик провалился в тяжёлое забытье, полное пугающих смутных образов.       Подъём к завтраку был обязательным для всех, если, конечно, у кого-то не появлялось желания остаться голодным до самого обеда. И хотя Аллен, всегда отличавшийся здоровым аппетитом, с трудом поднялся по звонку, есть в тот день он так и не стал. Кроме уже привычных и порядком надоевших ему лиц, выйдя из общей спальни в коридор, он увидел тёмные полупрозрачные человеческие силуэты, шныряющие по приюту. Они проходили сквозь людей, мебель, двери и стены, сползались со всех уголков. Деформированные фигуры, двигающиеся нелепо, неудобно, неестественно раскачиваясь из стороны в сторону, прижав к туловищу отростки, заменяющие им руки, лишённые ртов, глаз, ушей и носа. И все они медленно, но верно двигались в одном и том же направлении — туда же, куда унесли сломанное тело Тома.       С тех пор Уолкер часто видел то, чего не могли видеть другие. Пусть нечётко, расплывчатыми образами, толком не понимая, что именно, но он видел. Попытки поделиться этим с кем-то привели к тому, что мальчика стали принимать за сумасшедшего. И дети, и взрослые или сторонились его, или просто не верили, а кто-то высмеивал, издевался, и Аллен замкнулся, больше не пытаясь сближаться с окружающими. Единственным, кто по каким-то своим причинам поверил мальчику, оказался некий Мана Уолкер — человек немного странный, но добродушный. Их случайная встреча стала началом крепкой дружбы, а позже, преодолев все препятствия бумажной волокиты, мужчина усыновил ребёнка, став ему надёжным и любящим отцом. К сожалению, смерти и болезням всё равно, как складывается жизнь тех, кого они забирают. И всё же те несколько лет, проведённые с Маной, Аллен считал самым счастливым периодом своей жизни. Тогда он чувствовал себя уверенно и спокойно, не боялся быть не таким, как все, не страшился увиденного и не опасался рассказывать об этом хоть кому-то. Тогда всё было проще, чем сейчас.       Сейчас Уолкер сидел в чужом доме и пытался понять, что именно так беспокоило нынешнего жильца и почему. На словах, конечно, было просто: увидеть местного невидимого обитателя, понять, что он из себя представляет, и изгнать. Но это всего лишь теория, а она, как известно, куда легче практики.       Аллен прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, стараясь не задействовать диафрагму. Почувствовав, как лёгкие наполнились кислородом и слабая, но достаточно ощутимая боль охватила грудную клетку, он задержал дыхание на несколько секунд и медленно, через рот выдохнул, пытаясь расслабиться. Затем ещё раз и ещё. Сознание почти неуловимо поплыло, появилось совсем лёгкое чувство эйфории и опьянения. Немного замутило, и Аллен поморщился, отдаваясь во власть не самых приятных ощущений.       Поначалу ничего не происходило и темнота под сомкнутыми веками оставалась всё такой же непроглядной и пустой. Затем, медленно, она начала истончаться, подобно пропадающему туману, обнажая ранее спрятанные краски, теперь постепенно набирающие цвет. Его тело охватило странное, труднообъяснимое чувство пребывания разом в двух местах. Немного напоминало то состояние, какое порой случается по утрам, когда только-только просыпаешься и уже начинаешь ощущать мир вокруг, но сознание всё ещё пребывает в неглубокой дрёме. Аллен чувствовал твёрдый прохладный пол под собой, его спина отзывалась дискомфортом из-за впивающихся в неё острых выступов деревянной балюстрады. Кожу левой руки непривычно холодил воздух — он редко позволял себе снять перчатку, боясь реакции окружающих и сам стыдясь своей руки. Несмотря на то, что Чистая Сила, заключённая в ней и являющаяся фактической причиной столь неординарного внешнего вида, была самым мощным и удивительным оружием в мире, реакция посторонних с малых лет настолько въелась в подсознание Уолкера, что никак иначе к своему отражению в зеркале он относиться не мог. Хватало всех этих долгих взглядов, полных то отвращения, то любопытства, то откровенного страха из-за шрама на лице, который практически невозможно было скрыть.       Там, где в нынешний момент находилось сознание Аллена, не было ни стен, ни пола или потолка, ни пресловутых перил — не было ничего, кроме пустого пространства, заполненного клубами серого «дыма». Не было понятий верха и низа, и это дезориентировало, вселяя ложное чувство одиночества, но тем не менее пространство тоже было живым. Оно дышало, оно словно находилось в постоянном своего рода движении и ощущалось, как один большой организм. И когда, поддаваясь свету, исходящему от Чистой Силы, «дым» начал расползаться, обнажая истинную природу вещей, Аллен увидел перед собой тёмную материю. Холодную, непроглядную, и где-то глубоко-глубоко что-то в ней шевелилось, пульсировало, медленно и размеренно, подобно просыпающемуся чудовищу. Источало «смрад», который невозможно было ощутить физически, но можно было почувствовать, как им несло. Так воняют разложение и страх, и смерть, и одуряющая ненависть. Так воняет из пасти бешеного больного зверя.       Так воняет только тогда, когда заглядываешь в мир, где до поры до времени скрываются они: высокие и безликие гротескные фигуры с их ломанными и вывернутыми движениями, переполненные слепой жаждой чужих страданий.       Акума.       И этот, судя по всему, только-только собирался нанести удар, оплетая своей желчью весь дом.

***

      Тонкий свист закипевшего чайника показался таким неожиданным, что Канда невольно вздрогнул, чуть не соскользнув локтём руки, на которую опирался подбородком, с края столешницы. С того момента, как Шпендель незаметной тенью выскользнул из кухни, в помещении наступила странная, почти оглушающая тишина, по которой Юу уже успел соскучиться за те несколько часов, что вынужденно провёл в компании шумного подростка. Погрузившись глубоко в свои мысли, он и не заметил, как, поддавшись этим случайно выпавшим на его долю кратким минутам покоя, успел задремать. Постоянный недосып последних дней, усталость, неопределённость, вызванная крушением его виденья мира, вынужденные напряжённость и настороженность, банальный страх — всё это делало своё дело, выматывая, притупляя реакцию, лишая сил.       Канда устал и морально, и физически, неудивительно, что стоило немного отвлечься, и сладкая дрёма тут же опутала его своими прочными шёлковыми сетями.       Он встал, опираясь о стол, ещё не до конца проснувшись и чувствуя, как его немного ведёт в сторону. Тряхнув головой, сбрасывая с себя остатки сна, перешагнул через валяющуюся на полу посуду и, схватив чайник за прохладную пластиковую ручку, направился обратно.       От кружки, поднимаясь вверх вместе с паром и расплываясь по небольшой кухне, струился дивный аромат японской липы с затерявшимися в нём нотками лимонной цедры. Запах был приятным, ненавязчивым, но бодрящим, и Канда, прикрыв глаза, с наслаждением втянул его носом.       Хотелось хоть ненадолго, но отвлечься от происходящего, забыть о том, что где-то здесь, совсем рядом есть что-то, чего он не может увидеть, но что хочет убить его или покалечить. Хотелось уйти от реальности, в которой он впервые не мог защитить себя, не мог положиться на собственные силы и был вынужден довериться Шпенделю и его сомнительным способностям. Хотелось просто выспаться наконец, отдохнуть от всего этого и попытаться расставить всё по своим местам. Нынешний мир Канды теперь был больше похож на его кухню: с таким же бардаком, такой же разрушенный, в лохмотьях его старых убеждений, свисающих со стен.       Он сел, на несколько секунд прислушался к происходящему в доме, пытаясь понять, где сейчас находится англичанин, но, так и не преуспев, лишь пожал плечами и отхлебнул горячего чая.

За спиной кто-то стоял.

      Понимание этого обрушилось на него так неожиданно, что Канда чуть не поперхнулся. Он не услышал ни шагов, ни чужого дыхания — ничего, не почувствовал даже лёгкого движения воздуха, лишь ощутил чужое мрачное присутствие, тяжёлое и давящее. Подскочив, японец отпрыгнул в сторону, оборачиваясь в попытке разглядеть наконец образ своего преследователя. Буквально на секунду, лишь самым краешком глаза, сознания, но ему удалось увидеть: безликая, высокая человеческая фигура с покатыми плечами стояла, чуть ссутулившись, у самого порога позади стула, на котором он только что сидел. Тёмная, почти чёрная, она была похожа на плотную непрозрачную тень. Абсолютно неподвижная, она никак не отреагировала на внезапный прыжок Канды, продолжая стоять, чуть наклонив голову вниз, и если бы у неё были глаза, можно было бы сказать, что она вглядывается во что-то.       Или… в кого-то?       Юу перевёл взгляд правее и, вздрогнув, отшатнулся, врезаясь в раковину. Ноги подкосились, и он, будучи не в силах больше понимать происходящее, рухнул на пол, весьма ощутимо приложившись копчиком о старый паркет. На стуле, с которого он только что так резко вскочил, закинув ногу на ногу и подпирая рукой подбородок… без сомнения… сидел он сам. Канда Юу с прикрытыми глазами, чуть подрагивающими во сне ресницами, слегка поджатыми губами и растрёпанными волосами, собранными в низкий хвост. Рядом стояла кружка чая с поднимающейся от неё струйкой пара.       Горло перехватило, и японец не смог выдавить из себя ни звука, уголок губ дёрнулся, чуть не явив свету безумную, отчаянную улыбку, совершенно неуместную, неконтролируемую, вызванную состоянием, слишком сильно напоминавшим истерику. Канда попытался встать, но тело не слушалось, ему не удавалось сделать даже одного-единственного вдоха. Страх словно клещами схватил замершее сердце, сливаясь противным холодным потоком куда-то в район пупка.       Безликая фигура шевельнулась, делая шаг вперёд, и…       Канда проснулся.       Просто дёрнул головой, резко вдохнул и открыл глаза, будто долго плыл под водой и запас кислорода давно закончился, заставляя из последних сил рваться к поверхности. А дорвавшись, жадно хватая воздух ртом, пытаться отдышаться. Не вполне понимая происходящее, юноша прежде всего обернулся, выискивая взглядом чужую тень за своей спиной, но в дверном проёме было пусто, лишь отчётливо виднелся коридор, выходящий к светлой прихожей. Сердце, колотящееся о грудную клетку, начало замедлять темп, успокаиваясь, как только мозг осознал, что никакой фактической опасности рядом нет, воздух свободно проходил через неплотно сомкнутые губы, и Юу, пользуясь этой возможностью, рвано дышал короткими судорожными вдохами.       «Успокойся, это всего лишь сон», — уговаривал внутренний голос, и японец действительно понемногу приходил в себя. Он не помнил, когда именно успел уснуть, но судя по стоящей перед ним кружке, от кромки которой больше не поднимался пар, — сразу после того, как сел за стол. Это было… странно. Никогда раньше с ним не происходило ничего подобного — Юу всегда отчётливо помнил, где и когда засыпал и как просыпался. Никогда до этого ему не снилось собственное пробуждение. Вообще, сны Канды всегда были бледными и незапоминающимися, но этот… Этот до предательской дрожи походил на действительность, заставляя всё ещё взбудораженный разум метаться в поисках чего-то, что окончательно убедило бы его в реальности происходящего. Что-то, что помогло бы отличить материальный мир от больной фантазии, уцепиться за него и остаться в своём уме. Канда поёжился, стараясь отогнать от себя подобные мысли. Размышлять на абстрактные темы он не любил никогда, это заводило в глубоко философские дали и подрывало его уверенность в своей жизненной позиции. Просто сейчас умение чётко осознавать границы между сном и явью притупилось под воздействием усталости, вот и всё. И тем не менее это было странно: не замечать момента, когда засыпаешь, и не чувствовать пробуждения. Только что он, будучи не в силах удержаться на трясущихся ногах, сползал на пол у раковины, одолеваемый страхом, смотрел на самого себя за столом и на чью-то фигуру у двери, а мгновение спустя — сидел как ни в чем не бывало за тем же самым столом, подперев ладонью подбородок.       Помедлив, Канда протянул руку и коснулся круглого бока керамической кружки. Тот оказался прохладным, следовательно налитый ранее горячий чай успел остыть. Значит, прошло какое-то время с того момента, когда он поставил полную кружку на стол и сел. Значит, это действительно был всего лишь сон.       Не хотелось признавать, но всё же Юу ощутил некоторое облегчение. Где-то наверху несколько раз скрипнули половицы в такт чьим-то шагам, и японец еле заметно усмехнулся. Тишина уже не казалась такой абсолютной, как у него во сне. Почему-то только теперь в голову пришло простое понимание того, что не могло быть настолько тихо в доме, где находились два человека, один из которых как раз в этот момент должен был осматривать второй этаж. Его присутствие так или иначе, но должно было ощущаться, как, например, сейчас.       Канда подхватил кружку и поднёс её ко рту. Хоть чай уже остыл, но сделать глоток, чтобы смочить пересохшее горло, не казалось такой уж плохой идеей. Холодная жидкость мельком коснулась губ и, миновав их, скользнула в приоткрытый рот, обволакивая язык тошнотворно-приторным металлическим привкусом. Канда поперхнулся, отставляя кружку в сторону, и, кашляя, поднёс к подбородку тыльную сторону ладони, чтобы стереть сбежавшую каплю. Вкус был определённо не чайный. Бросив взгляд на руку, он замер. Широким, ярким, смазанным росчерком на светлой коже алела кровь.       Юу не сомневался ни секунды — видеть кровь ему доводилось не раз, на тренировках, особенно в первое время, да и в повседневной жизни. И тогда, много-много лет назад, когда он был ещё ребёнком… Тогда он вдоволь насмотрелся на жидкость, несущую жизнь по венам человека, и знал, как она выглядит, как пахнет и какова на вкус. Недолго думая, японец опустил в кружку указательный палец, коснулся им содержимого и поднёс к глазам. Ошибки быть не могло: у него в кружке был вовсе не чай.       Чуть помедлив, он обернулся, вновь ожидая увидеть за своей спиной высокую тёмную фигуру. Сердце, и так натерпевшееся за последние дни, уже привычно начинало свой разбег. Где-то на самом краю сознания всплыл всего один вопрос: сколько? Сколько ещё раз ему предстояло испытать это чувство всепоглощающего бессилия и обречённости?       Но за спиной было пусто. Никто не смотрел на него, никто не собирался к нему приближаться. Наверху что-то грохнуло, будто кто-то упал, и Канда вздрогнул. Липкое чувство тревоги расползалось по нутру, зашкаливая, сжимая своими сильными скользкими пальцами. Юу уже был готов окликнуть Шпенделя, как в этот момент…       Булк.       Звук был настолько неожиданным, громким и отчётливым, что сердце японца пропустило удар, сбившись с учащённого ритма.       Булп-булк.       Он так и замер, не двигаясь, в неудобной позе, привстав над стулом на полусогнутых коленях и развернувшись корпусом и головой к двери, выискивая взглядом человеческую фигуру. Оборачиваться не хотелось. Просто не было сил. Канда не хотел думать и видеть того, что здесь могло издавать подобные звуки, похожие на бульканье гнилой болотной жижи где-то глубоко в трясине. На юношу накатило отчётливое чувство отторжения происходящего. Ему вдруг так сильно захотелось оказаться не здесь, а у себя в квартире, которую снимал в городе, чтобы с ним никогда не случалось ничего подобного, чтобы земля всё так же твёрдо лежала под ногами, чтобы всё было просто… Не так, как сейчас. Хотелось сжаться, скрыться и прекратить наконец этот маленький персональный Ад.       Страх.       Банальный страх и, стыдно признаться даже самому себе, паника выматывали его, ломали, пили из него силы, словно смертельная болезнь. Юу не привык к таким эмоциям. Он всегда был сильным, способным дать отпор, он всегда был уверен в себе и знал, что его хватит на преодоление любой проблемы. Он не боялся, распрощавшись, как ему казалось, с этим чувством ещё в детстве. И даже тогда… тогда, он смог сделать хоть что-то, каким-то образом повлиять на происходящее… Хотя теперь толком не помнил ничего из того, что произошло в тот раз. Не помнил того, о чём думал — всё было слишком размыто, лишь какие-то ощущения всплывали в памяти вместе с неясными образами. А теперь, столкнувшись лоб в лоб с чем-то, что добиралось до его животных страхов, с чем-то, чего он не понимал и не мог объяснить, чему было нечего противопоставить… Теперь он просто не знал, как совладать с этими удушающими волнами, накатывающими на него почти постоянно, как справиться с ними и просто не сойти с ума.       Как, в конце концов, просто заставить себя повернуть голову.       Страх.       Непонимание.       Неприятие.       Отторжение.       И наконец Бессилие.       Всё сплелось в калейдоскоп безумства, и Канда потерялся в самом его центре. Словно только что ослепший, он стоял на одном месте, в темноте и в тишине, наполненной самыми страшными кошмарами. Он знал, чувствовал опасность, исходящую со всех сторон.       За ним наблюдали. Всё время. Каждый час. Минуту. Секунду.       Его ненавидели. Постоянно. Это ощущалось так отчётливо в сверлящем его затылок взгляде.       Его хотели оставить здесь навсегда. Оставить мучиться в этом кошмаре, заставить бояться ещё больше. Сломать. Подчинить.       Он чувствовал это, догадывался об этом, но не знал, чего ждать, с какой стороны в следующий момент придёт удар. Ему было нечем защитить себя, нечем повергнуть невидимого врага и одержать победу в очередной раз. Он был беспомощней ребёнка.       Булп-бульк.       — …ш-ш-шь! — растянув глухую «ш», пробормотал чей-то голос.       Канда зажмурился.       «Двигайся! Двигайся же!»       Но самовнушение не помогало. Тело оставалось таким же неподвижным. Тело боялось даже больше, чем сам Канда.       Былп.       Былп-булп-бульк.       — …неш-ш-ш-шь! — снова протянул тот же голос. Не мужской, не женский. Не детский, не стариковский.       «Давай же, посмотри, что там!»

«Не хочу… не хочу видеть этого…»

      Эта секундная слабость, осознание того, что его сила воли наконец дала трещину, буквально ошарашило Канду. Его глаза широко распахнулись, вновь явив взору пустой коридор.       Былп.       Былп-былп-булп.       Булк.       — С-с-сдох-х-неш-ш-ш-шь! — донеслось из-за спины. Голос — будто не один, а целый хор нестройных шепотков, каждый из которых тянул слово на свой манер, не слушая других. Кто-то громче, кто-то тише, кто-то быстрее, кто-то — растягивая звуки.       По ногам потянуло холодом. В нос ударил стойкий запах влажной сырой земли. Канда вздрогнул, невольно вспоминая недавний кошмар, в котором его погребли заживо.       Такой… правдивый кошмар…       Кошмар, в который он попал однажды и едва не угодил во второй раз там, сидя за рулем своей машины. И тогда, когда он уже отчетливо слышал стук земляных комочков о металлическую крышу автомобиля, его выдернул в реальность Уолкер. С взволнованным взглядом на лице, обрамлённом седыми прядями мягких волос, увенчанном замысловатым шрамом с неровными краями. Аккуратным носом с чуть вздёрнутым кверху кончиком и губами, растянутыми в приветливой и оттого совершенно неискренней улыбке. Но ярче всего почему-то вспомнились глаза. Глаза редкого серого цвета: чистого, без каких-либо примесей, то мягкого и тёплого, похожего на пушистое, освещённое лучами солнца облако, то вдруг приобретающего стальной оттенок, когда Шпендель твёрдо смотрел в ответ. Без страха. С вызовом.       Ведь он, мальчишка, жил в этом кошмаре постоянно. Но не сломался. Жил, как умел, не растеряв способности противостоять. Не отводя взгляда, идя напролом. Не видящий границ и разрушающий многолетние барьеры.       Стручок гороховый.       Почему-то эта простая мысль, воспоминание, мимолётное и лёгкое, заставило усмехнуться. Гордость отозвалась горьким привкусом у основания языка за то, что позволил себе поддаться. К горлу поднялся комок отвращения и презрения за проявленную слабость. Упрямство, нежелание мириться с ходом событий, подобно разбуженной змее, подняло голову, заставив злость и раздражение на самого себя горячим импульсом пройтись по жилам. И ужас хоть немного, но отступил, отпуская тело.       Былп-былп-былп.       — С-с-с-дох-х-неш-ш-шь!!! — волна шёпота вновь нарастающим гулом поднялась за спиной, охватывая ноги промозглостью, забиваясь в нос запахом разложения и гниения, крови и сырой глинистой земли.       Но Канда обернулся. Сейчас, хоть страх и оставался, как у любого нормального человека, удушающей паники в нём не было, синие глаза потемнели, взгляд потяжелел. Всё, что он увидел за собой, — это стол, на котором по-прежнему стояла кружка с булькающей в ней кровью. И больше ничего. Дальше столешницы кухни не существовало — всё пожрал серый, «пыльный» туман. Всё, кроме пресловутого предмета мебели, самого Юу и Шпенделя, находившегося где-то за пределами творившегося здесь хаоса, в другой половине дома.       Аллен Уолкер. Медиум недоделанный. Чем он, интересно, занимался сейчас, когда должен был быть тут?!       — С-с-с-дох-х-неш-ш-шь!!! — вновь взвыли голоса, и стена тумана буквально дохнула на Канду могильным холодом. Пусть всего на мгновение, но ему удалось рассмотреть в самой глубине множество чьих-то неясных, расплывчатых лиц, уже и близко не напоминавших человеческие. Канда прищурился.       — Заткнись…       Собственный голос оказался хриплым, но, к счастью, не дрогнул. Туман перед ним взвился, возмущённый чужой наглостью, но, словно будучи не в силах переступить невидимую, проведённую кем-то черту, остановился, расползаясь вдоль неё.       — С-с-со-о-жру!!!       — Заткнись! — движение вышло рваным, дёрганым, без расчёта собственных сил, но оно всё же вышло — Канда смахнул кружку с кровью со стола, отшвыривая её прочь прямо туда, в самую глубь тумана, где копошились подобно клубку из червей все эти… эти лица, это нечто. Кружка пролетела через стол, расплёскивая содержимое во все стороны. Разорвав серую пелену, она скрылась в ней, будто в дыму. На секунду стало тихо, а в следующий момент откуда-то издалека донёсся треск разбившейся керамики. И всё словно взорвалось.       Клубы тумана или дыма, или что это было вообще, взвились, подобно живому существу, разом преодолевая отделяющее их пространство и расползаясь по кухне, надвигаясь со всех сторон, протягивая к нему, к Канде, свои дымчатые щупальца — и бессильно стекая вниз, на пол, по невидимой преграде. Ещё и ещё, раз за разом набрасываясь и отступая.       Ровно пятьдесят семь сантиметров.       Канда стоял, не шевелясь, чувствуя, как в груди в такт каждому неровному удару сердца в нём раскрывается тепло. Волнами оно расходилось, сбрасывая с него страх и отчаянье, он больше не чувствовал себя так неуверенно, наконец принимал то, что происходило с ним, принимал как данное, как существующее, как новую часть своей жизни. И он учился жить с этим дальше, заново собственноручно выковывал свой внутренний стержень.       Он стоял и видел десятки искажённых безобразных ликов, имеющих лишь пустые дыры вместо глаз и ртов, копошащиеся в окружающем его тумане, пытающиеся пробиться к нему, стенающие и плачущие, изрыгающие проклятья и обещания самых ужасных мук, но… бессильные.       — Сожру-сожру-сожру… — выли голоса, множество голосов, десятки, забиваясь в уши раздражающим гулом. Они плакали, кричали, шептали, визжали, каждый по-своему, разбиваясь о невидимую для них преграду.       Он не дрогнул. Память всё ещё в подробностях показывала ему непримиримый, упрямый взгляд стальных глаз. И Канда не хотел задумываться, почему ему хотелось, чтобы и в будущем Уолкер смотрел на него так же. Как на равного, а не как на сломавшегося человека. Чтобы в его взгляде всё так же горел вызов, а не хорошо спрятанные жалость или сочувствие.       Уголки губ дёрнулись и разъехались в широкой ухмылке. В ответ очередному воплю, очередному высунувшемуся из тумана безобразному лицу Юу процедил:       — Подавишься, тварь.       Лицо застыло, словно забыло вновь спрятаться в спасительной дымке, и в следующую секунду…       Канда проснулся.