Глава 5
13 декабря 2017 г., 20:47
Холодно. Было так холодно, что у Канды зуб на зуб не попадал, и как бы он ни старался скрыть дрожь, тело его предавало. Уставшие, напряжённые мышцы отказывались подчиняться воле разума и не расслаблялись, не спасало даже одеяло, сдёрнутое с кровати и накинутое на плечи. Юу огляделся, пытаясь вспомнить, как попал в эту комнату, но последним, что показывала собственная память, был свет, пробивающийся сквозь толщу ледяной воды. И голос Шпенделя, зовущий его из-за черты.
Японец не сдержался и скрипнул зубами от досады — признаваться в собственном бессилии было крайне неприятно. Впервые на его памяти он оказался не способен постоять за свою жизнь и был вынужден прибегнуть к чужой помощи, — этот факт ранил его гордость.
Мокрая чёлка и длинные волосы холодными прядями противно липли к телу, и хотя юноша уже несколько раз отжал с них воду, капать так и не перестало. Поэтому сесть на кровать он не мог, оставалось только стоять, прислонившись спиной к стене, и сверлить хмурым взглядом дверь, за которой скрылся Уолкер. «За сухой одеждой», — так он сказал. Как будто Канда сам за ней сходить не смог бы.
Юу поёжился. Через щель между дверью и полом, практически незаметную, в комнату просачивался холод, медленно, но верно вытесняющий тепло. Конечно, его не было видно так, как туман, но почему-то уверенность в том, что холодный воздух поднимается именно с первого этажа, Канду не покидала.
Японец поморщился и чихнул, сунув замёрзший нос в складки уже промокшего одеяла. Не хватало для полного счастья только простыть и слечь с высокой температурой. Или от кашля и слабости не удержать в руках катану. Кстати, об оружии… Канда снова торопливо огляделся, но ищущий взгляд так и не выделил из общего фона нужной вещи. Ничего продолговатого, тёмного и слегка изогнутого, похожего на очертания ножен, лезвия или рукояти любимого и дорогого сердцу меча.
Скрипнувшие дверные петли привлекли к себе внимание, и юноша обернулся, просверливая тяжёлым взглядом лоб входящего в комнату Уолкера. Из коридора дохнуло чем-то затхлым и буквально ледяным, но Канда сдержался, не позволив порыву дрожи прокатиться по телу, хотя кончики пальцев здоровой руки тут же болезненно закололо. Англичанин же, казалось, ничего не заметил. Он торопливо шагнул внутрь, плотно прикрывая за собой дверь, и от Юу не ускользнул вздох облегчения, слетевший с губ подростка, когда замок за его спиной щёлкнул.
— Где Муген? — голос оказался несколько хриплым, и вопрос прозвучал куда более угрожающе, чем Канда рассчитывал, но поправляться или тем более извиняться он не собирался.
— Муген? — непонимающе переспросил Аллен, отвлекаясь от каких-то своих мыслей.
Юу сделал глубокий вдох, затем выдох и только после этого снизошёл до объяснения:
— Моя катана. Она была со мной. Где она?
Подросток, несколько растерявшись, честно попытался вспомнить что-то похожее, но не смог. Всё, что ему удавалось воспроизвести в своей памяти, — это тёмная устрашающая фигура, чернильным пятном нависшая над Кандой, замершим в странной позе уснувшего от усталости человека. Образ, чётко отпечатавшийся в сознании, сочетающий в себе какой-то животный ужас и страшную, неестественную красоту. Если бы это было не реальностью, а только картиной, нарисованной умелым художником, страдающим воспалённым воображением, Уолкер смотрел бы на неё часами. Разглядывал, запоминая тускло блестящие в чёрных волосах капли воды, похожие на запутавшиеся драгоценные камни, красивое расслабленное лицо и сильное, отдыхающее тело. И темноту, жаждущую этого человека. Здесь чудился какой-то потаённый философский смысл, судьбоносный рок или что-то ещё, неотвратимое, грозное, но завораживающее, словно танец голодной кобры. Однако зрелище, представшее перед ним, было не плодом чьей-то расшалившейся фантазии, а реальностью, от которой колени начинали мелко дрожать. Аллен решительно тряхнул головой, отгоняя прочь яркое и чёткое воспоминание, беспомощно развёл руками:
— Извини, но в тот момент мне было не до этого.
— Тч… — Канда недовольно поджал губы и, раздражённо дёрнув плечом, в три широких уверенных шага преодолел разделяющее их расстояние. Уолкер не дрогнул, не отступил назад, только замер недвижно там же, где и стоял.
Отпустив одеяло и позволив тому соскользнуть с плеч, Юу выхватил из рук Шпенделя свёрток сухой одежды, собираясь переодеться. Мысль о том, что кто-то посторонний мало того, что заходил в его спальню, но ещё и копался в личных вещах, заставляла Канду злиться ещё больше, потому об этом он старался лишний раз не думать.
— Я там полотенце прихватил, — подал голос Аллен, отступая куда-то в сторону и отводя взгляд от японца, который, несмотря на только одну здоровую руку, вполне споро справлялся с переодеванием.
Хотя с чего бы подростку смущаться? Они оба парни, и в строении тела Канды не было ничего, чего не было у него самого. Да и, в общем-то, пусть частично, но Аллен уже видел Канду голым, когда делал искусственное дыхание. И тем не менее Уолкер, проиграв голосу разума и логике, поспешно отвернулся, когда мокрая, липнущая к сильному телу рубашка обнажила чётко очерченные плечи японца.
Аллен расслабленно выдохнул, надеясь, что в наступившей тишине этого не было слышно так, как ему самому показалось, поднял голову и… уткнулся носом в зеркало.
Это было… странно. Ново. И как бы подросток ни уговаривал себя, что всё нормально, что ничего страшного или смущающего не происходит, спокойно он себя не чувствовал. В последний раз он находился в одном помещении с кем-то при подобных обстоятельствах ещё в приюте. Давно, когда был совсем ребёнком, когда всё было очень просто, когда не было подросткового периода с его нестабильными гормонами и привычки всю жизнь быть одному.
В отражении зеркала Канда, стоящий к нему спиной, подцепил зубами пуговицу на манжете левой руки, потому что расстегнуть её иначе без посторонней помощи он никак не мог, и, дёрнув, просто выдрал пластмассовый кругляшок с нитками. Больше рубашку ничего не держало, и та, нехотя отлепившись от спины, мокрым комком шлёпнулась на пол. Подхватив выуженное из общей кучи сухой одежды полотенце, он провёл им сначала по своей шее, пробираясь рукой под волосы, затем, мягко очерчивая ключицы, плавно перешёл к правому плечу, вытянув руку перед собой. Пусть он совершенно не мог управлять кистью, но на такое простое действие был способен — плечевой и локтевой суставы ещё повиновались. Уолкер не мог видеть всего, его взгляду была доступна только спина, частично скрытая шёлковым полотном волос, но то, чего он не видел, ему с лихвой компенсировало воображение. И то, к чему не мог прикоснуться, — тоже. Мягкость кожи и упругость мышц, скрывающихся под ней, и холодную влажность длинных тяжёлых прядей, и блестящие на свету капли воды, усеявшие собой высокий, скрытый чёлкой лоб, прямой нос с чуть вздёрнутым кончиком, контурные губы, изгиб шеи, рельефные плечи, руки, грудь, живот…
Уолкер вздрогнул, выныривая из мира своих фантазий. Он несколько раз моргнул, пытаясь сосредоточиться на реальности, после чего бросил на Канду пристальный взгляд, опасаясь, что тот заметил или, что ещё ужаснее, каким-то образом понял, о чём думал подросток. К счастью, обошлось — японец не оборачивался, продолжая заниматься своим делом.
Аллен тихонько сглотнул. Можно ли назвать спину человека красивой? Его плечи? Его руки? Его движения? То, как он дышит, как наклоняет голову, перебрасывая волосы вперёд, чтобы промокнуть полотенцем. Как перекатываются мышцы, натренированные ровно настолько, чтобы лишь слегка выделяться, словно у быстрого грациозного хищника. Видно, что сильный, но никакого ощущения тяжести. Можно ли? Раньше Аллен никогда не задумывался об этом. Теперь он мог бы сказать, что да, можно.
Канда подцепил пальцами чёрную безрукавку, которую англичанин торопливо и почти не глядя выудил из его вещей, и, тряхнув ею в воздухе, тем самым распрямив, довольно ловко натянул на себя. Ткань села легко, плотно облегая спортивную фигуру, обрисовывая изгибы тела, собираясь тонкими складочками на пояснице.
И тем не менее что-то было не так. Не с самим Кандой, а с его образом, с отражением — в нём было что-то, чего Уолкер не видел ещё пять минут назад, что-то, что отвлекало, настораживало, заставляло его интуицию и чувство опасности поднимать свои головы и пристально вглядываться и искать. Аллен прищурился, внимательнее присматриваясь к переодевающемуся парню — не время думать о его внешности, о точности движений, о сильном характере и сложной личности. Что-то было не так, и следовало разобраться, что именно. Цепкий взгляд подростка в очередной раз скользнул по телу, и когда Канда беспомощно уронил правую руку, по привычке потянувшись ею к пуговице своих джинс, Уолкер наконец понял, что заставило его насторожиться. В зеркале правое запястье японца окольцовывал тёмный след чужой ладони.
Отпечаток наливался сине-багровым цветом, словно свежий синяк, и был настолько чётким, что отлично виднелся каждый из неестественно длинных и тонких пальцев. Это был не просто след. Аллен ощущал исходящую от него стынь, вызывающую острую неприязнь. Именно здесь Канду коснулся Акума, сомнений быть не могло. Он почувствовал это тогда, когда японец так бесцеремонно вошёл в его жизнь, тогда, когда Уолкер сел на соседнее с ним сиденье машины, когда ужинал, сидя напротив. Но только сейчас ему действительно удалось увидеть, и это могло значить только одно: ничего не кончилось. Тварь, обитающая в доме, набирала силу, и встретиться с ней по-настоящему им только предстояло. А всё, что было до этого… лишь игрушки.
Следы на теле Сумана Дарка Аллен видел без помощи зеркальных отражений, сам, собственными глазами. Тогда Акума с экзорцистом уже закончил. Сейчас же след ещё не проступил, потому что Акума только начинал.
Уолкер невольно нахмурился, обдумывая последние неутешительные выводы и рассеянно следя за тем, как Канда высвобождает правую ногу из липнущей к ней штанины. Штанины? Он вдруг почувствовал, как вспыхнули щёки, и поспешно закрыл глаза, понимая, что за джинсами сейчас последует очередь трусов. Лицезреть голый зад хозяина дома подросток был совершенно не готов, ему с лихвой хватило отпечатавшихся в сознании длинных стройных ног с крепкими икрами и на удивление узкими изящными щиколотками. В японце вообще сила причудливо сочеталась с какой-то грациозной красотой, и всё в нём было таким… необычным.
«Интересно, заглядываются ли на него девушки?» — вдруг пришло Аллену в голову. Он знал, что время для подобных мыслей было совершенно неподходящим, но ничего не мог с собой поделать. Его собственная внешность всегда была проблемой: она в равной степени привлекала внимание окружающих и отталкивала, сводя на нет любую возможность дружеского общения. О чём-то большем, чем приятельский разговор, Уолкер не смел и подумать — знал, что ничего хорошего из этого всё равно не выйдет. Сейчас, увидев кого-то в такой ситуации и рассмотрев именно с точки зрения физической привлекательности, Аллен, наверное, впервые сравнивал себя с другим человеком — просто не мог этого не сделать. Откровенно говоря, в отношении исключительно внешнего облика они были столь разными, словно чёрное и белое, причём буквально, что становилось и смешно, и горько. И сколько бы Уолкер ни старался, он не мог найти совершенно ничего общего. Даже выражение лица, наиболее часто используемое каждым из них, отличалось: обычно мрачный Канда и почти всегда вежливо улыбающийся Аллен.
Решив, что ничего хорошего или дельного из подобного занятия не выйдет, подросток постарался выбросить из головы все эти сравнения, зарёкшись впредь заниматься такой ерундой.
«Может, и не только девушки», — прокралась странная мысль напоследок.
— Шпендель, ты там уснул, что ли? — Аллен едва не подпрыгнул на месте, настолько неожиданным для него оказался оклик Канды. Он мгновенно развернулся и огрызнулся, привычно, практически не задумываясь:
— Аллен я, идиот.
— Как ты меня назвал? — японец как-то недобро усмехнулся — правый уголок его губ приподнялся, глаза хищно прищурились. Наверное, будь у Уолкера самая обычная заурядная жизнь и будь он сам именно таким, он бы, возможно, и испугался. Но он был тем, кем был, и единственное, что в нём пробуждала эта перепалка и все подобные ей, — это чувство азарта.
— О, так ты ещё и глухой, БаКанда? — Аллен развёл руками в стороны, как бы говоря: «Ну, ничего не поделаешь», — и снисходительно фыркнул в ответ. Оскорбление само собой прыгнуло на язык и, на удивление, оказалось весьма удачным. Аллен не был знатоком японского, в его распоряжении было лишь несколько слов, что успел выхватить из разговоров якудза, приходивших к нему за долгами Учителя. Так уж случилось, что слово «бака» было одним из них.
— Это просто у тебя дефект речи, бобовое, — парировал в свою очередь Канда, разворачиваясь к собеседнику всем корпусом. В пальцах он всё ещё сжимал влажное полотенце.
— Чт… «бобовое»?! — возмутился подросток, не поверив своим ушам.
— «Мояши», — Канда смилостивился над полным непонимания взглядом и пояснил: — «Гороховый Стручок».
— Я вообще на него не похож! У тебя галлюцинации? — Аллен состроил обеспокоенное выражение лица и шагнул ближе к оппоненту.
— Это значит, что ты мелкий, к тому же из нас двоих это ты видишь призраков, Мояши, — Канда пожал плечами, тоже делая шаг вперёд.
— «АЛЛЕН»! Всего пять букв! Или ты настолько тупой, что так сложно запомнить?! — взвыл, не выдержав, Уолкер, подскочив практически вплотную, с яростью глядя в глаза японца.
— Тч, — Канда вдруг ухмыльнулся широким оскалом и, недолго думая, нахлобучил влажное полотенце Уолкеру на голову, — я нормальный. А ты — мелочь.
Аллен на несколько секунд замер, совершенно сбитый с толку. Он одновременно и злился, и в то же время не мог избавиться от дурацкого ощущения, что над ним только что пошутили.
— Ты… Ты просто… — не сумев подобрать нужных слов, он поднял руку и, стащив влажную махровую ткань, приятно, кстати, пахнущую, швырнул её обратно.
— Я просто не собираюсь тут больше стоять, — Канда умудрился каким-то образом перехватить своеобразный снаряд и, перебросив его куда-то себе за спину, развернулся в сторону двери, ставя точку в их взаимном пикировании.
Оставаться здесь больше не имело смысла — Юу всегда предпочитал движение к цели тупому ожиданию непонятно чего и топтанию на месте. И пусть в борьбе с призраком, или чем ещё была та штука, он не мог сделать практически ничего, не обладая доступной для этого силой (смириться с чем было невероятно трудно), зато он мог спуститься вниз и отыскать свою катану.
Дверная ручка показалась чересчур холодной для комнатной температуры, но Юу, упрямо не обратив на это ровным счётом никакого внимания, нажал на неё и, услышав щелчок, потянул дверь на себя. Та поддалась сразу, даже как-то слишком быстро, будто со стороны коридора её чуть-чуть подтолкнули, мягко и ненавязчиво.
— Эй, ты куда? — Аллен тоже сдвинулся с места, поспешно направляясь следом. В отличие от японца, он совсем не горел желанием выходить из комнаты прямо сейчас, ничего не обдумав и не решив, как действовать дальше.
— За Мугеном, — бросил в ответ Канда и шагнул за дверь.
Ледяной воздух коснулся кожи и настойчиво шкрябнул горло, пробираясь к лёгким. Дышать этим было неприятно и странно. Пахло сыростью и какой-то гнилью, будто где-то совсем рядом, в низине, куда толком не пробивается солнечный свет, находилось всеми забытое застоявшееся болото с чёрной тухлой водой, поверхность которой наверняка покрыта ряской. Юу поморщился и передёрнул плечами — отвратительный запах забивался в нос, словно вата.
Он мельком посмотрел направо от себя, выхватывая взглядом конец коридора и обнаруживая привычно затуманенное окно. Сквозь молочную завесу, каплями оседающую на тонкое и ненадёжное стекло, снова ничего не было видно и слышно. На этот раз отсутствовало даже некое подобие игры света и тени — ничего, словно дом затонул вместе со своими обитателями и тайнами, опустившись на самое дно какого-то глубокого водоёма.
Канда фыркнул, разворачиваясь в противоположную сторону и направляясь к лестнице. Ни аномальная тишина, захватившая власть и снаружи, и внутри дома, ни отсутствие какой-либо видимости за окном, ни посторонние запахи и неестественно пониженная температура воздуха больше не пугали и странными не казались. В какой-то момент всё это стало уже привычным и нормальным, обернулось частью его жизни, его мира. Страх, который он испытывал до этого, пытаясь до последнего удержать иллюзию исключительно материальной, рациональной реальности, исчез. Нет, пропал он раньше, но осознание появилось только сейчас. Это чувство было странным: наконец понять, действительно понять то, что его разум принял уже некоторое время назад, пусть неосознанно, в какой-то степени защищаясь, но тем не менее. Теперь японец пришёл к согласию с собой, и это было похоже на то самое состояние, к которому он стремился во время каждой медитации, — полная гармония со своим внутренним «я».
Больше не было сомнений, что правильно, а что нет, что возможно, а чего быть не могло. Не было желания забыть обо всём происходящем, как только оно закончится, и продолжать жить по привычному распорядку. Он вдруг открыл для самого себя, что ничего уже не будет как раньше, что ничего не забудется и мир вокруг перестанет быть прежним для него. Не потому что он в итоге обратит на него больше внимания, а потому что за последние несколько дней он сам изменился слишком сильно.
Канда не обернулся, когда за спиной ещё раз хлопнула дверь, не сбавил скорость, продолжая всё так же, с какой-то спокойной решимостью идти к первой ступеньке лестницы, когда его окликнул Шпендель. Рука коснулась перил, и Юу с удивлением почувствовал влагу на кончиках пальцев. Увереннее обхватив ладонью плоскую узкую поверхность, он понял, что именно она и была мокрой. Не такой, будто её протёрли плохо выжатой тряпкой, а словно на ней остались капли после осевшего на землю тумана — сотни миллиардов мелких-мелких водяных шариков, равномерно покрывающих лакированное дерево, не стекающих вниз, как должно было бы случиться, учитывая уровень наклона перил и их гладкость, не отражающих свет — вообще невидимых. Впрочем, что можно было отражать в этой темноте? Ни лунного сияния, ни рабочих лампочек, ни даже зажигалки — ничего, что могло бы осветить лестницу и первый этаж, тут не было, и они тонули во мраке. Он поглощал ступени, скрывал их в себе, словно ожидая, когда кто-то из живых оступится и рухнет в его разверзнутую пасть. Он просачивался в бисеринки влаги, множился там и выходил наружу подобно солнечным бликам. Только в этом случае вместо них получались скорее маленькие пропасти в никуда.
Канда посмотрел вниз. Нет, он не ошибся. Его воображение не играло с ним злую шутку, и это определённо не походило на шалость его страха, потому что и страха тоже не было. Вместо этого он испытывал что-то похожее на смирение или, скорее, какое-то своеобразное принятие происходящего. Словно чего-то подобного он ждал всё это время и вот теперь, увидев, лишь утвердился в своих подозрениях. Там, у подножия лестницы темнота действительно шевелилась. Двигалась, будто прямо под ней, под тонким слоем непроглядного тумана копошились сотни неизвестных монстров, тех самых, что приходят в кошмарах измученного разума. Самые мерзкие и отвратительные твари, которых только мог породить союз страха, паники, темноты и воображения.
Так казалось, но так не было. Откуда-то прямо сейчас, сжимая рукой мокрую и скользкую поверхность перил, стоя на самой верхней ступеньке и слыша, как со стороны спины подходит Уолкер, Юу знал, что ничего внизу не было. Ничего живого или мёртвого, только сама тьма, не опасная ничем, кроме как своей непроглядностью. Бессильная, но только пока.
— Раз уж мы идём вниз, — голос Аллена, нагнавшего наконец Канду, снова звучал уверенно и твёрдо, — мне нужно спросить кое-что.
— Что? — японец даже не обернулся.
— Подвал. В этом доме есть подвал? — Уолкер обошёл своего собеседника и, опустившись на ступеньку ниже, заглянул тому в глаза. — Я искал по всему дому, но так и не нашёл ничего, что было бы связано с этой… Сущностью. Чердака здесь нет, может, подвал?
Канда, на удивление бесстрастно выслушав вопрос, задумался. Действительно, а было ли тут что-то подобное? Когда Юу приехал сюда впервые, да и потом тоже, он не уделял достаточно внимания обследованию дома. Ему это было попросту неинтересно. Вот Кролик, тот, подчиняясь природному любопытству, наверняка облазил каждый угол, но про подвал он ни словом не обмолвился. Вроде…
Так и не вспомнив ничего, что сказало бы в пользу возможности наличия здесь подпола или же против неё, Канда только дёрнул плечом и, бросив что-то вроде «без понятия», обошёл Шпенделя, чтобы спуститься вниз.
— Значит, нам придётся поискать, — заметил Уолкер, снова вставая рядом, — сущность должна быть к чему-то привязана, обычно какой-то предмет, которого я здесь не нахожу. А раз так, значит, он должен быть где-то ещё, но не на виду.
Канда только хмыкнул в ответ.
Когда они преодолели последние ступени, мрак, клубящийся у их ног, приветливо расступился в стороны, словно приглашая в свои прохладные объятия. Что ж, ждать было нечего, да и время поджимало, так что…
Аллен шагнул первым. Канда, отстав на долю секунды, следом. И тьма за их спинами сомкнулась.
Всё изменилось за мгновение — так быстро, что они не успели толком понять произошедшего. Только что, один удар сердца назад, было не видно лишь пол под ногами, и вот уже весь мир потонул в темноте, исчез, растворился, пропал. Совершенно, абсолютно ничего, словно обоих настигла слепота.
Уолкер, будто натолкнувшись на стену, замер без движения, от неожиданности частично теряя ориентацию в пространстве. В наступившей тишине он сделал рваный вздох и услышал, как застучало сердце, набирая скорость. В ушах зашумело. Может, даже потемнело в глазах, но сейчас разве можно было понять? Аллен поднял руку перед собой и ничего не увидел. Поднёс ещё ближе — результат тот же. Коснулся пальцем собственного носа — пустота. Абсолютно ни-че-го. И в эту самую секунду на него вдруг обрушилось чувство совершенной уязвимости. Беспомощности. Хуже ребёнка.
Что произошло? Он не успел понять.
Почему именно сейчас? Он не знал.
Где он? Всё ещё в доме или уже нет?
Это иллюзия или реальность?
Он оказался… один?
Засосало под ложечкой. Слух сам собой напрягся так, что, казалось, ещё немного и начнут болеть уши, но, кроме собственного сердцебиения, услышать ничего не удалось. В носу и на языке появился очень слабый, но всё же запах и почему-то привкус старой тины, выброшенной на берег после непогоды. Гнилой воды. Холода. Мог ли холод пахнуть? Сейчас он почему-то именно пах. Чем-то отвратительным и… потусторонним.
Чем-то, что уже не здесь, но пока ещё и не там.
И словно этого было недостаточно, вместо твердого пола под подошвами обуви обнаружилось нечто мягкое, и стопы будто провалились на несколько сантиметров в размокшую грязь. Казалось, подними Аллен ногу, и он услышал бы хлюпанье воды, заполняющей оставшийся след.
Вспотели ладони, футболка прилипла к спине, на лбу выступила испарина — реакция организма, слишком сильно напоминающая страх. Настолько, что дальше уже просто некуда. А бояться было ни в коем случае нельзя, только не сейчас, когда где-то поблизости притаился голодный Акума, только и ждущий от них подобных эмоций. И чем больше и чаще они будут попадать под власть ужаса и паники, пусть даже не признаваясь в этом самим себе, тем сильнее будет становиться монстр.
— К-канда? — позвал Аллен, отчаянно надеясь, что его услышат, а главное, ответят. И плевать на промелькнувшую в голосе дрожь напополам с неуверенностью. Сейчас плевать.
— Чего? — раздалось совсем рядом, так близко и неожиданно, что подросток едва не подпрыгнул. Где-то чуть впереди и немного правее. У мечника шаг был шире, наверное, потому он и оказался именно там, а не позади.
— Видишь что-нибудь? — не придумав ничего лучше, уточнил Уолкер.
— Нет.
«Как лаконично», — заметил подросток, чувствуя себя идиотом. Ответ на этот вопрос он знал и так. Но вот что ещё сказать? Лишь бы не стоять тут в тишине.
— И что теперь? — поинтересовался он после короткой паузы. Разговор или его подобие пусть немного, но отвлекали от неприятного чувства загнанной в угол жертвы.
— Я иду за Мугеном, — безапелляционно заявил Канда. Впрочем, по звуку было непохоже, чтобы он двинулся с места.
— Угу, — Аллен по привычке кивнул сам себе, забыв, что его никто не видит. Он бы всплеснул руками, но в данной ситуации это было бы, пожалуй, глупо. — Интересно, куда?
— Я помню, куда идти, — помолчав, ответил наконец японец.
— О-о-о… — протянул Аллен, невольно забеспокоившись о своём ближайшем будущем. Идти за Кандой он не мог, потому что попросту не видел его, оставлять без присмотра было опасно, оставаться тут одному тоже как-то не хотелось. Совсем не хотелось. — Возьмёмся за руки?
— Тч, Шпендель, ты охренел? — тут же раздался возмущённый протест с того же места. Вот только как далеко японец стоял?
— Я Аллен! — огрызнулся Уолкер. — Есть идеи получше? Или ты собираешься идти туда один?
Канда в ответ что-то неразборчиво пробормотал, но подросток решил стоять на своём до последнего. Нет, конечно, брать этого заносчивого мечника за руку он желанием не горел, но если они и пойдут куда-то, то только вместе, а следовательно, им придётся держаться друг за друга, чтобы не потеряться. Не говоря уже о том, что сам Аллен не имел ни малейшего понятия, куда идти. То есть он примерно помнил, что прямо и налево, но вот где это «налево» и что там по пути на этом «прямо», в его памяти не сохранилось совершенно. И, по личному мнению Уолкера, он лучше взял бы этого упёртого идиота за руку, чем цеплялся бы… за край его безрукавки, например.
— А если ты снова столкнёшься с Акума? Что будешь делать? Я, как видишь, от него не избавился, и очередное появление — это лишь вопрос времени. И тогда-то он уж точно до тебя доберётся. К тому же, я пока что не имею понятия…
— Мояши, твою мать, — оборвал его Канда, не дав договорить, — просто давай сюда свой бобовый отросток и заткнись уже!
— Ч…чего?! — Уолкер, задохнувшись от возмущения, даже не сразу смог выговорить такое простое слово. — «Бобовый отросток»?! У тебя все мозги в волосы ушли?! У меня только руки, и имя у меня всего из пяти букв, склерозник! А-Л-Л-Е-Н, это что, так сложно, БаКанда?!
— Да какая разница, «Мояши» или «Шпендель»? — хмыкнул Канда. — Долго ты собираешься тут стоять?
— А где, по-твоему, мне ещё стоять, придурок? — буркнул в ответ Уолкер, мысленно с досадой подсчитав количество букв в первой кличке, и наугад ткнул рукой в ту сторону, где, как он предполагал, мог находиться невидимый сейчас собеседник.
Попал.
Канда выругался. Громко. На японском.
Аллен, конечно, ни слова не понял, но примерно догадывался, что ничего приятного или полезного ему не сообщили. Потому как попал он явно куда-то не туда. На ощупь это была точно не рука. И не спина. И даже не нога…
— Смотри, куда свои отростки тянешь, идиот, — прошипел Юу, хватая экзорциста за руку и с силой сжимая её от злости.
— Я смотрю, но ничего не вижу, БаКанда. Тут, если ты не заметил, слишком темно! — оправдался Аллен, морщась от приступа боли. Хватка у мечника оказалась неожиданно очень уж крепкой, обещавшей синяки на бледной Уолкеровской коже.
«Он сильнее, чем выглядит со стороны», — сделал вывод англичанин, стараясь думать об этом, а не о том, на какую именно часть тела своего спутника так уверенно посягнул. Пусть даже и случайно.
Ну, в общем-то, не самое худшее воспоминание, признался Аллен сам себе. Неловкое — это да.
Канда раздражённо фыркнул, сжимая пальцы ещё больше и с трудом подавляя желание развернуться и врезать. Хотя хотелось до невозможного сильно, но… пока не время. Не теперь, когда этот… этот… этот чёртов Шпендель был единственным, что разделяло его жизнь и покусившуюся на неё… хрень.
— Не думаю, что сейчас подходящий момент ломать мне руку, — раздался возмущённый голос Уолкера из-за спины, как раз в тот момент, когда Юу всеми правдами и неправдами пытался успокоиться.
— Просто заткнись!
Аллен хмыкнул, и на них снова опустилась тишина. Несколько мгновений спустя он с облегчением обнаружил, что хватка Канды ослабла и его пальцы больше не рисковали быть раздавленными. Теперь оставалось только ждать, когда они двинутся вперёд. В никуда?
Канда сделал глубокий вдох и, прикрыв глаза, постарался вспомнить хотя бы примерный путь до кухни. Так думать было проще — он не отвлекался на бессмысленные попытки разглядеть что-нибудь перед собой, полностью сосредоточившись на поставленной задаче.
К сожалению, у него никогда не было идеальной памяти, как у того же Кролика, например. Американец запоминал всё, чего когда-либо касался его взгляд. Мгновенно, сразу и навсегда, без усилий и сам того не желая. Такова была его природа. Всем, чем мог похвастаться Юу, была лишь выработанная за долгие годы тренировок воинская привычка запоминать общее расположение предметов на территории, которая могла оказаться случайным полем битвы.
Не лучший вариант, но другого у них попросту не было.
Потратив около минуты на то, чтобы хоть примерно сориентироваться, Канда решительно направился к цели, и как только оторвал ногу от пола, вдруг услышал странный чавкающий звук, какой бывает при ходьбе по размокшей глине или чему-то подобному. Когда же его стопа совершенно точно опустилась не на гладкие отшлифованные доски паркета, он остановился, распахнув глаза и уставившись себе под ноги.
Уолкер, почувствовав, как его потянули вперёд, сделал маленький шажок, опасаясь ненароком наступить своему «провожатому» на пятки, и так же послушно замер. Если до этого момента у него и были какие-то сомнения, то сейчас, ощущая, как мокрая и скользкая почва буквально расползается в стороны под подошвами ботинок, он убедился окончательно: они стояли не на полу.
Аллен неуверенно приподнял ногу. Что-то хлюпнуло и несколько секунд спустя булькнуло. След, в который он снова наступил, успел заполниться водой.
— Ты же тоже это чувствуешь, да? — нарушил молчание англичанин. — Грязь?
Ответ пришёл только после внушительной паузы:
— Шпендель, ты что-нибудь видишь?
— Аллен я, БаКанда, — по инерции, буркнул Уолкер, озираясь по сторонам и стараясь разглядеть хоть какие-то детали обстановки. — Нет, совершенно ничего.
Юу раздражённо дёрнул плечом, просто по привычке, и, крепче сжав прохладные пальцы в своей ладони, двинулся дальше.
— А я вижу.
Всё было как на выполненной акварелью картине — размытым из-за тумана, кажущегося вязким. У художника, очевидно, было меланхоличное или депрессивное настроение, а может, ему просто было лень разводить краску. В любом случае, всё вокруг было серым. Серым, светло-серым, тёмно-серым, почти чёрным, серо-зелёным, тусклым и безжизненным.
Под ногами грязь, ненадёжная и холодная. Вокруг — вода, тёмная, гнилая, застоявшаяся. Над головой — серое небо без каких-либо голубых оттенков. Даже солнца не было видно. Ни мебели. Ни гостиной. Ни даже дома. Совершенно незнакомое место, в которое они каким-то непостижимым образом попали.
В царящей тишине был отчётливо слышен звон — это, противно пища, вилась поднявшаяся снизу мошкара. Где-то поблизости что-то булькнуло, и воздух наполнился вонью. Затем далёкий трубный не то вой, не то стон волной накатил на них и плавно, но стремительно сошёл на нет. Уолкер ощутимо вздрогнул, слепо уставившись в сторону предполагаемого источника странного гула и по-прежнему ничего не видя. Голос Юу не дрогнул, но его слова тяжёлым грузом рухнули на плечи Аллена и для обоих прозвучали как приговор:
— Мы посреди болота.
***
Они шли, потому что стоять на месте, вероятно, было бы куда опаснее, чем двигаться. Стоило притормозить на несколько секунд, и земля под ногами начинала буквально растекаться в стороны, мягко, но настойчиво поглощая их сантиметр за сантиметром, словно гигантское, вечно голодное чудовище. Оно будто хватало их своим беззубым ртом, медленно затягивая добычу внутрь, как люди иногда втягивают длинную макаронину, сложив губы трубочкой — не спеша, чтобы капли соуса, политого сверху, случайно не попали им на одежду. Это усыпляло внимание, заставляло думать, что ничего не происходит, но оно подбиралось всё выше и выше, сжимая сильнее и сильнее. И каждый следующий шаг приходилось едва ли не отвоёвывать с боем. Болото разочарованно булькало каждый раз, когда лишалось своей добычи, быстро заполняя образовавшуюся ямку гнилой водой и раскисшей землёй. Плотный туман, казавшийся в сумерках каким-то белёсым, струился у самой поверхности, послушно расступаясь перед людьми и тут же снова смыкаясь вокруг них. Где-то чуть более плотный, где-то наоборот, он постоянно двигался, медленно и плавно перетекая с одного места на другое, огибая высокие заросли осоки, редкие кустарники, на которых не было ни единого листика, карабкался по корявым стволам полумёртвых деревьев, изредка встречавшихся немного в стороне. В стоящей тишине было отчётливо слышно каждый шорох. Поскрипывала трухлявая кора голых сосен, хотя никакого ветра здесь не было и в помине. Время от времени чёрная гладкая поверхность мочажин[1], похожая то ли на зеркало, в котором ничего не отражалось, то ли на гигантский зрачок мёртвого неведомого монстра, вспучивалась, словно волдырь, и, раздувшись, лопалась. Тогда в воздухе поднималась очередная волна смрада, а трясина как-то вздыхала, будто больной при смерти, и низким хриплым голосом то ли выла, то ли стонала. И каждый раз в этот момент пальцы Уолкера стискивали ладонь Канды чуть сильнее. Здесь не было ничего живого: ни растений, ни животных, ни птиц. Даже вода была будто бы полной трупного яда, что имеет обыкновение скапливаться в разлагающемся мясе, только тут разлагалась она сама. Из-за этого и воздух вокруг, и земля, и вообще всё умерло. Отравилось. Сгнило. Только кучи мошкары, мелкой, постоянно двигающейся и пищащей, носились в воздухе. Их было так много, они были повсюду, забивались в волосы, проползали под одежду, а стоило открыть рот, — набивались внутрь целыми десятками, словно единственной целью их существования было оказаться съеденными. Ещё они постоянно кусали. Руки, ноги, шея, лицо — они умудрялись пролезть везде, присесть и загнать свой хоботок в кожу, чтобы жадно напиться тёплой крови, напиться до той степени, когда их тоненькие прозрачные крылышки будут уже не в состоянии поднять распухшие тельца в воздух. Или до тех пор, пока их брюшко не треснет и содержимое не начнёт капать прямо с них. И Канда, в очередной раз отмахиваясь от кровососов, садящихся ему на лицо, думал о том, что эти твари жрали до того дня, когда их со Шпенделем каким-то мистическим образом перенесло в эту самую задницу мира. И какого чёрта все эти адские насекомые не сдохли тут от голода. В какой-то момент ему пришло в голову, что, возможно, именно поэтому здесь нет ничего живого — летающие гады просто выпили всю кровь у каждого из тех, кто имел неосторожность забрести сюда. И если их двоих не поглотит эта расползающаяся во все стороны от малейшего давления мерзость, претендующая на звание земли, то они отдадут концы от того, что их съедят чёртовы насекомые. «БЫЛИ ЗАКУСАНЫ КОМАРАМИ ДО СМЕРТИ», — Канда уже буквально видел заголовок крупными буквами на первой полосе «Таймс». Хотя нет, подобного рода статьи больше подходили «Дейли Экспресс» или вообще страницам «жёлтой прессы». Японец усмехнулся и тут же сплюнул себе под ноги пару насекомых. Идти становилось всё сложнее — клочки почвы с каждым пройденным метром внушали всё меньше и меньше доверия, глаза болели от мошек, прилипающих к влажной поверхности белков, от постоянной отвратительной вони желудок сжимался в узел, тошнило. С каждым шагом всё труднее было вытягивать ноги, постепенно наливающиеся свинцовой тяжестью, из ледяных объятий трясины. И ещё сзади след в след ступал Мелкий. Чуть сжимая пальцы своими, как будто бы даже доверчиво (но Юу совсем не хотел думать об этом), он слепо шёл вперёд, полагаясь исключительно на своего «проводника». От того становилось только хуже, потому что из них двоих ясновидящим, или экстрасенсом, или даже шарлатаном, или экзорцистом, или вообще-хрен-его-знает-кем-ещё был именно седой пацан, а никак не Канда. Так какого чёрта из них двоих что-то видел перед собой именно он?! А может, всё это обман? Тихо, с немалой долей ехидства шепнул на ухо внутренний голос. Может, в том-то и дело, что ты видишь то, чего нет. А в реальности вокруг всё та же тьма… Канда остановился. Тебе лишь кажется, что ты идёшь, что вокруг болото. Как тогда, когда поддельный Уолкер столкнул тебя в воду, но это не было по-настоящему. Канда устало прикрыл глаза и опустил голову. Ему почему-то хотелось найти что-то такое, чем он мог бы возразить шепчущему голосу. И он сжал пальцы Шпенделя, сильно, чувствуя, как под его напором они сдвигаются, ложась друг под друга, едва ли не похрустывая костяшками. Вот же он, стоял тут, прямо позади него, тёплый и живой, совершенно точно настоящий! Что, если тебе только кажется, будто он стоит сзади, будто ты сжимаешь его руку? Что, если на самом деле твои пальцы даже не шелохнулись, потому что всё это — лишь иллюзия и тебе просто кажется, потому что ты не можешь отличить реальность от воображения? Потому что на самом деле всё, что возможно, может быть подвержено сомнению в его реализме. И даже если ты будешь умирать здесь, сейчас, что, если это будет лишь иллюзия? Что, если это иллюзия и сейчас там, в реальности, ты умираешь? Что если… Ты уже… Умер?.. И ничего не было. Не было голоса Уолкера и странного света, пробивающегося сквозь толщу воды, не было комнаты, сухой одежды, той перепалки. И ты до сих пор под водой, один, в холоде и темноте, и потому так трудно-трудно дышать, и это не трясина утягивает тебя вниз, а чьи-то мёртвые руки (ты же их видел тогда, совершенно отчётливо), белые, ссохшиеся, покрытые трупными язвами, стискивают твои лодыжки и тащат, тащат и тащат к самому дну, но ты-то знаешь, что никакого дна там нет, совсем нет, и ты будешь опускаться туда вечно — таковы твоя смерть и твой Ад, за всё, что было, ведь ты давно знал, что ничего иного и не заслуживаешь. Не так ли? Те долгие часы, пока ты приходил в себя, пока спускался вниз, пока шёл по зловонной трясине, — всё в твоём сознании, а на самом деле прошла лишь пара мгновений, ты же знаешь это так отчётливо и ясно, как то, что твоё имя не Канда, а Юу… «Юу-у!» Канда ощутимо вздрогнул. Этот голос… «Юу-у!» Японец зажмурился. Этот голос, покрытый пылью времени, похожий на еле слышное шуршание старой бумаги. «Юу-у!» Смешно, но бумага имеет свойство так больно резать пальцы. Так больно, как не делает ни одно остро заточенное лезвие. И он не хотел, совсем не хотел вспоминать этот голос. Голос и лицо его обладателя. «Юу-у!» — Не зови меня, — Канда не услышал самого себя, лишь почувствовал, как шевельнулись губы, как на языке осела копошащаяся в вязкой слюне мошка, но сплюнуть почему-то не было сил. «Юу-у! Пойдём, Юу!» — Не зови меня за собой, — вместо слов вышел только какой-то усталый хрип. Он вдохнул и закашлялся — пара мошек попали в горло. Они настойчиво вились вокруг, звеня над ухом и кусая-кусая-кусая, но теперь на них было плевать. Его прошлое, прошлое, которое он так отчаянно не хотел вспоминать, возвращалось прямо сейчас, посреди этого болота или этой иллюзии, знакомым до боли голосом, который он всё равно слишком хорошо помнил. «Давай умрём вместе, Юу!» Канда не думал, что сходит с ума. Точнее, такая мысль даже не пришла ему в голову, но он тем не менее понимал, что теряет связь с окружающей действительностью. Снова запутался между реальностью и… реальностью? Он не мог сказать, что из происходящего было правдой. Единственное, в чем Канда был уверен, так это в собственном существовании. Он был здесь. Но понимание того, кем конкретно он был и где именно «здесь», стало понемногу ускользать. Границы восприятия материального начинали терять чёткость. Глубоко внутри Юу понимал, что должен выбраться из этого лабиринта неопределённости, должен сделать хоть что-то, но что именно, он не знал. Его решения всегда были простыми и практичными, прямолинейными, Канда не задумывался о философском или каком-либо ещё подтексте своих или чужих действий, рассматривая их лишь с позиции приемлемости для себя. Но сейчас всё было иначе. Он тонул? Или стоял на месте? Один? Или со Шпенделем? Или со своим почти забытым воспоминанием? Он был ещё жив или уже мёртв? Или как раз стоял на той самой границе, когда ещё не там, но уже и не здесь? Канда не знал и опускаться до того, чтобы спросить, не собирался. Вот только и ответить было некому, и всё, что парню оставалось, — ждать, когда что-то случится, хочет он того или нет. Что вообще, чёрт возьми, происходило и происходило ли? «Давай умрём вместе…» — Канда?! Голос Шпенделя оборвал незаконченную фразу, заглушил тихий шёпот, настойчивый и отчётливый, нарушил тишину, вытягивая Канду из раздумий. Уолкер закашлялся, сплёвывая мошкару. — Канда, ты сейчас сломаешь мне пальцы! Снова! — хрипло воскликнул подросток с каким-то надрывом — видимо, вдохнул парочку насекомых. Но даже так голос Уолкера звучал звонко, громко в этой почти тишине. Он оглушал и вытаскивал наружу, отвлекал от мыслей, роящихся в голове, таких же назойливых, как и летающие вокруг кровососы. Всё правильно, ему нельзя было ломать пальцы Мелкого. Канда, словно придя к какому-то решению, приоткрыл глаза, щурясь сквозь неплотно сомкнутые ресницы. Трясина никуда не делась, всё осталось таким же. Никаких странных образов прошлого, лишь стало немного темнее, но и всё на этом. Наверное, невидимое солнце опустилось ниже к горизонту. Он ослабил хватку, чувствуя, как подрагивает чужая рука. Не ломать Уолкеру пальцы, не сейчас. Потом, может быть, но не сейчас. Канда кивнул сам себе. Какая там ему разница, что реально, а что нет? Какое ему вообще дело, что он задумался о чём-то подобном? Японец хмыкнул. Какая разница, если прямо сейчас он был здесь, и совершенно не важно, было ли здесь чем-то настоящим или нет. Канда это видел, чувствовал, он мог шагать вперёд, в остальном от него больше не зависело ничего, так какого чёрта он стоял на месте, размышлял о какой-то ерунде и вспоминал то, что должен был забыть много лет назад?! Юу напрягся, вытягивая ногу из стальных тисков трясины, — та уже успела подобраться к середине икр. Жижа, в которую они лишь чудом до сих пор не провалились по пояс, поддавалась ещё более неохотно, чем раньше. Канда скрипнул зубами в раздражении, — теперь оно буквально захватило его: он злился на себя, на это чёртово болото, на Мелкого, на собственное прошлое, которое осмелилось подать свой голос (причём буквально) — на всё. Он злился, отстранённо понимая, что сейчас было не самое подходящее для этого время. — Канда, — что-то промелькнуло в голосе Уолкера, но Юу не смог сразу определить, что именно, растерянность или напряжение. Может, и то, и другое? Он наконец вытянул ногу, и земля отвратительно и громко чмокнула. Справа что-то оглушающе булькнуло, и на поверхность поднялся новый пузырь, полный очередной порцией вони. Юу шагнул вперёд. — Канда, что-то не так, — Уолкер, будто предупреждающе, сдавил его ладонь чуть сильнее, чем до этого. Не просто сжал и расслабил пальцы, а сдавил и продолжал так держать. Крепко. Когда стопа японца снова погрузилось в грязь, что-то холодное, ледяное коснулось его затылка и шеи, заставив передёрнуть плечами. Оно было совсем невесомым, но Канда остановился. Больше всего было похоже на… дыхание? Нет-нет, это всего лишь ветер, не так ли? Но Юу знал, что никакого ветра здесь не было и быть не могло. Как в глупой шутке, когда кто-то незаметно подбирается сзади, набирает полные лёгкие воздуха и медленно, словно дразня, выдыхает. Ощущение было слишком интимным и абсолютно неуместным и неприятным сейчас. Юу скривил губы от отвращения. Вот он я, позади тебя. Я не касаюсь тебя, но я рядом, так близко, что ближе просто нельзя. Ты чувствуешь меня? Я близко. Близко. Рядом. — Шпендель, прекрати дышать мне в затылок, — процедил японец сквозь зубы, подкрепляя свои слова изрядной порцией раздражения. Но он знал… Я рядом, прямо за тобой. За твоей спиной. — Я Аллен! — Мелкий огрызнулся, как и всегда. Нашёл время для такой мелочи. Но в его голосе звучала тревога. На самом деле Юу знал, что это был не Уолкер. Я даже ближе, чем он, хотя не касаюсь тебя. — И я стою не так близко, чтобы дышать в твой дурацкий затылок! Голос Аллена замер, и мир — вместе с ним. Сама трясина затихла. Мошкара застыла в воздухе, и всё было точно так, как в этих голливудских фильмах про путешествия во времени, когда кто-то из героев нажимал на кнопку, и оно останавливалось. Канда услышал, совершенно чётко, как его сердце ударилось о рёбра, в очередной раз посылая волну крови по телу. Но страха не было. Я так близко, что… — Оно здесь. Уолкер сжал его руку ещё сильнее. Его голос сел. Он что-то ощущал, но по-прежнему не видел. — Канда… Юу обернулся. Он чувствовал себя по-идиотски, как дурак, потому что он поворачивался так медленно, словно это и вправду было кино, а не его жизнь. Но он поворачивался. Обернулся. Остановился. Я так близко, что ты весь мой. _________________________________________________________ [1] Мочажина — влажное, заболоченное, топкое место между кочками на болоте.
