Звездная пыль

We lived our lives in our paradise, As gods we shaped the world around. No borderlines we'd stay behind, Though balance is something fragile. While we thought we were gaining, We'd turn back the tide, It still slips away. Our time has run out, Our future has died, There's no more escape. Forsaken (Within Temptation)

Кью сделала шаг назад, глубоко вдохнула, задумалась на минуту, подбирая нужные слова. И очень торопливо, словно боясь не успеть, начала свой рассказ без каких-либо прелюдий: — Во-первых, вы все по-своему были правы на мой счёт… Вы, капитан, и ваш старший помощник-полувулканец. Вы абсолютно правы в том, что никакой я не человек, но абсолютный телепат и прирожденный манипулятор, — почувствовав, что МакКой было открыл рот, чтобы возразить, Кью резко вскинула руку, но головы в его сторону не повернула: — Не спорьте со мной! На это нет времени. Слушайте… Во-вторых, я вообще не из вашей Вселенной и оказалась здесь отнюдь не по своей воле, — прямо, равнодушно и без проволочек призналась Кью, переводя тяжёлый взгляд глубоких тёмных глаз на Леонарда. Её откровенность и наивная простота, с которой девушка сделала это признание, шокировали. — Да, я — абсолютный телепат, манипулятор и… трикстер. Забавное определение вы нашли для описания нашей… моей сути. И точное. Нравится вам это или нет, такова уж моя природа. Вы навряд ли её поймете, тем более — не измените своими увещеваниями. Но я не питаю иллюзий на этот счёт и не жду понимания… И, Боунс, ты ошибаешься сейчас, полагая, что за меня говорят повреждения нейронных связей. Увы, это правда. Прости меня за неё, если сможешь. Я — Кью, вернее, мы все — Кью. Так мы называем себя и наше многомерное пространство-время, нашу Вселенную, если угодно — Кью-Континуум. У нас попросту нет других имён, только, в отличие от вас, нам они и не нужны. Как, например, не нужно подбирать своим мыслям вербальную оболочку. Мы вообще думаем иными категориями! Как бы это объяснить… мы — части единого целого. Коллективное сознание. Мы и есть Континуум. Для вас, жителей примитивной трёхмерной Вселенной, мы — что-то вроде всесильных и бессмертных богов… хотя точнее было бы сказать — единого в своей многоликости Всемогущего. Вам от самой колыбели свойственно обожествлять всё, что мало-мальски не укладывается в рамки вашего понимания, а я сомневаюсь, что смогу это выразить доступными вам словами. Пожалуй, я могла бы транслировать поток мыслеоборазов напрямую, но это взорвёт мозг любому из вас. Поэтому — нет. Просто нет, придётся поверить мне на слово. На самом деле Кью — просто энергетическая форма жизни, представленная в множестве неразрывно связанных между собой воплощений. И возвращений… — Извращений, — невпопад перебил девчонку Кирк, нервно усмехнувшись. И тут же буквально кожей ощутил жар испепеляющего взгляда трикстера. А она продолжала: — Ну, или почти неразрывно. Я уже мало в чём уверена из того, что считала аксиомами… В общем, про Кью ваши архивы не лгут, это в-третьих… Хотя, для вас, простых смертных, сам факт нашего существования как раз совсем непрост, а то и непостижим. Сделав паузу, то ли чтобы перевести дыхание, то ли чтобы дать мужчинам время переварить её слова, девушка прошла босыми ногами в глубину каюты, отобрала остатки бурбона у Скотти, сделала большой глоток и продолжила, больше почему-то не глядя на Леонарда. Напротив, теперь она намеренно избегала встречаться с ним взглядом. — Проехали… В-четвёртых, Боунс, так вышло, что ты тоже по-своему прав. Может быть даже больше, чем я предполагала. Ты назвал меня ребёнком неведомого тебе мира, так и есть. Более того, я — единственный ребёнок в Континууме… Скорее всего. Если и есть другие, их создатели позаботились о том, чтобы сохранить их существование в тайне; словом, позаботились явно получше, чем мой. Мой создатель облажался, поэтому я здесь. Я — не очередная копия. Я — оригинал, в который скопирован отпечаток сознания другого искателя. И тем не менее, я — это я. А ещё сейчас и здесь ты, как врач, прав в том, что я… приближена к человеческой анатомии, — Кью скривила губы и явно сделала намеренный акцент на слове «приближена». — Иными словами, в данный момент я противоестественно уподоблена вам — попросту смертна. Да ты и сам это прекрасно знаешь. Я прочла отчёт лейтенанта Чепел о реанимации, которую ты провёл на свой страх и риск. — Кью по-прежнему смотрела мимо. Девчонка брезгливо повела плечами, будто пытаясь стряхнуть с них невидимый неподъёмный груз. — Спасибо… наверное. Этой тушке в действительности оставалось всего ничего. Вернее, я до сих пор не понимаю, как эта органика вообще там уцелела так долго. Наверное, так было задумано. Нет, не мной… Ты спас меня, тем самым по злой иронии подписав всем вам, — девчонка запнулась на полуслове, — всем нам смертный приговор. Судьи воплотили мое безграничное по вашим меркам сознание в почти человеческое тело лишь затем, чтобы отправить мучительно умирать на ранее не существовавший в вашей Вселенной поражённый радиацией планетоид в наказание за любопытство. За интерес к вам, людям… Я солгала, вы, несомненно, этого стоите. Вы стоите намного большего, чем сами полагаете! Её рассказ звучал как полный бред, но почему-то ни у кого из слушавших теперь не возникало сомнений в достоверности слов загадочной гостьи из иной Вселенной. Кью выглядела загнанной в угол, растерянной, испуганной… но никому не казалась больше злом во плоти. Пожалуй, будь тут Спок, его наверняка бы одолело липкое ощущение собственной некомпетентности. Если верить словам Кью, выходило, что старший помощник, уловив обрывок мыслеформы, повёл себя как последний паникёр и додумал в угоду своей пораженческой теории смертельную угрозу в лице девчонки, которой они по-хорошему должны были бы помочь. Возможно, директивы напрямую этого и не предписывали, но есть же ещё и простое человеческое сострадание к несправедливо обречённому на смерть живому существу, виновному лишь в желании найти ответы на вопросы, табуированные неведомыми тиранами. Сочувствие, о котором помнил, похоже, один лишь едва не распрощавшийся с жизнью МакКой!.. А девчонка, как ни крути, была чертовски убедительна. Кью была слишком откровенна, чтобы продолжать ломать перед ними комедию под названием «саботаж». — У вас, терранцев, есть такое выражение: «любопытство кошку сгубило». Собственно, я и есть та самая непутёвая кошка, сунувшая нос куда не следует. У вас, в Звёздном Флоте, наказуема инициатива… — Кирк хотел было возразить, но девчонка уже прочла его мысли, горько усмехнулась и отрицательно покачала головой. — Ещё как наказуема, не обольщайтесь! А у нас — любопытство, — рыжеволосая одним махом допила бурбон и со стуком поставила бутылку на пол, не разбив. — Я здорово им насолила. Теперь моё «почти» заканчивается там, где кончается техническая необходимость сохранить моё сознание неизменным. Судьям, наверное, очень хотелось обставить мою смерть как можно более мучительно. Они — те ещё уроды, все эти ваши гуттаперчевые тираны, все команданте, фюреры и дуче вместе взятые — просто безобидные пушистые котята! И пытки ваши — детский лепет. Мой мозг работает на сто процентов со всеми вытекающими последствиями и… неудобствами. — Это с какими же? — не удержавшись, ядовито перебил Джим. — Я по-прежнему осознаю себя как Кью, но эта хрупкая оболочка для меня как тюрьма. Одни сплошные ограничения и зависимости, боль, невозможность управлять энергетическими потоками, пространством-временем и вероятностями, которые я по-прежнему отчётливо вижу до конца времён. Неделя, что я овощем валялась в карантине, оказалась даже хуже, чем неделя в радиационной пустыне. Там хотя бы была тишина, и ко мне не липли все эти ваши страхи и сомнения, примитивная ненависть ко всему непонятному… и медленное осознание того, что меня сделали такой же, кое-как затолкав в вашу шкуру. Я — смертница. У меня словно связаны руки и рот заткнут кляпом! Вот даже сейчас я говорю, а вы слышите только «бла-бла-бла…» и смотрите как на двинутую истеричку. Я на вашем языке говорю, между прочим. А смысл?! Да ещё и содержимому этой черепной коробки, — девочка с отвращением поморщилась, коснувшись пальцем лба, — совершенно неприспособленному к тому, чтобы вместить моё безграничное сознание, время от времени — например, в критической ситуации — нужна мощная единовременная подпитка извне. Напрямую… Помните свой выстрел мне в висок, Джеймс? — он медленно кивнул — ещё бы не помнить. — Так вы меня… говоря техническим языком, перезагрузили. Это было очень больно, кстати. А мистер Спок тут же снова меня отключил, но на этот раз только тело. — А потом? — подал голос Боунс, и Кью наконец посмотрела на него. Пронзительно посмотрела, до дрожи. — А потом ты пошёл наперекор своей системе, принёс меня сюда и… — Влюбился, — тихо и просто признался доктор при всех, озвучив то, что и так уже было очевидно. МакКой вздохнул с облегчением; слушать всё то, что Кью сейчас говорила, было невыносимо. Ещё более невыносимыми были мысли, роившиеся в его голове по мере осознания. Леонард слушал, кажется, даже кое-что понимал, но принять хоть что-то из её слов он не мог. Всё его существо отчаянно протестовало одной только мысли об этом — доктор слишком хорошо убедил себя в желаемом, чтобы взглянуть в глаза действительности. Она подошла к нему, села на пол и уронила голову человеку на колени, снова избежав того, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я — чужая, но я вам не враг. И… — Боунс с нежностью погладил её по мягким золотистым волосам, — …и я, сама того не ведая, подставила всех вас под удар. Увидев, что казнь не удалась, Судьи, зная, что я теперь бессильна в манипуляциях с пространством-временем, создали нейтронную звезду в точке выхода корабля из варп-прыжка и изменили константы, включая гравитационную постоянную. — А мы их нагнули и пересчитали уравнение подпространственного перемещения, — тут же вмешался Скотти. — Да, но оно будет работать лишь до тех пор, пока они снова их не изменят. А они изменят, и изменят очень скоро, можете не сомневаться. И… я сейчас пытаюсь заглянуть во все возможные линии вероятностей, которые вижу так же ясно, как прежде, — тяжело вздохнула Кью, — но всё заканчивается очень плохо. Она подняла лицо и посмотрела доктору в глаза; по щекам её лились слёзы. Он обхватил ладонями её дрожащие худенькие плечи. — Значит, пересчитаете снова. И снова, — уверенно произнёс человек. — И столько раз, сколько этим вашим палачам понадобится для того, чтобы уяснить — они тебя не получат. Только через мой труп. — И так что, до бесконечности?! — в голосе трикстера звенела истерика. — Твой труп, говоришь… Это запросто. И не только твой. Они без сожалений пройдут по штабелям ваших трупов, вот только это ничего не изменит, пойми. А даже если бы изменило… я не хочу, чтобы ценой за мою жизнь стали ваши жизни, твоя — в первую очередь. Неравноценный обмен. Боюсь, я не смогу всё время убегать. А вы не должны умирать из-за меня. Мне уже вынесли приговор, и он в любом случае будет исполнен. Кью уже никому не казалась экзальтированным диверсантом. Перед ними на полу каюты плакала испуганная девчонка, которой безымянные тираны безжалостно вынесли смертный приговор без права апелляции. — Мы выйдем из варпа в окрестностях никем не населённой планеты, — продолжала Кью, явно уже всё рассчитав и решив за всех, — вы телепортируете меня на поверхность и сразу же снова уйдёте в прыжок, чтобы никогда больше туда не возвращаться. Её голос сорвался. — Джим, мы же… Что-нибудь придумаем, да? — Боунс с надеждой посмотрел в глаза другу. — Ты что, в этом сомневаешься? — голубые глаза горели прежней решительностью, а в голосе прозвучал упрёк. — Ты, видимо, забыл: я не признаю заведомо безвыходных ситуаций. Он опустился на пол рядом с Кью. — Слушай, ты, конечно, та ещё штучка и методы у тебя, прямо скажем, своеобразные. Ты здорово нас напугала. Но вот чего уж я точно никогда не допущу, так это бессмысленных жертв со стороны экипажа. Добро пожаловать на борт, Кью. И в команду, — он легонько похлопал девушку по спине. — Прекращай самобичевание. Вытирай слезы, чудо, и идём на мостик. Никто сегодня не умрёт — слово капитана. Отставить панику. Это — приказ. Девушка посмотрела на капитана. В изумрудных глазах застыло непонимание. Люди удивительно легко меняли точку зрения, Кью же — никогда. У Кью просто была равнодушная уверенность, определяемая абсолютным знанием. — Я никому тебя не отдам. И умирать я сегодня тоже не собираюсь. Ничего не бойся, — Боунс потянул её, решительно вставая. — И не сиди на холодном полу. Ты же вроде как теперь человек и всё ещё мой пациент, так что не возражай. Простудишься, мне придётся тебя лечить, а пациент ты просто невыносимый. Он всегда надевал маску сарказма, когда действительно нервничал. Доктор прижал девушку к своей груди. Слёзы на лице Кью высохли. В его голове отчётливо прозвучало: «Спасибо…» «За любовь не благодарят — это вовсе не подвиг. Но ради неё живут, совершают глупости и невозможные подвиги и… иногда умирают», — подумал он как можно громче. Кажется, он уже начал к этому привыкать. А Кью, наконец, улыбалась, и от этой улыбки на душе его стало очень тепло. Леонард МакКой точно знал, что с саморазрушением отныне покончено раз и навсегда.