Её Лекарство

      Я болталась в такси, вспоминая, ничего ли не забыла взять с собой. Ибо не часто за три часа до вылета сообщают о том, что место в самолёте тебе уже заняли. Первые десять минут я только приходила в себя, отчаянно соображая, что мне делать. Вторые десять минут я бегала по дому, собирая все вещи, которые, по сути, должны были обречься тотальному очищению - проще говоря, стирке. Третьи прошли спокойнее предыдущих: я смотрела в выключенный экран телефона, пока баба Варя собирала мне в дорогу свои фирменные пирожки с говядиной и малиновым вареньем (непонятно почему, однако я взяла их с собой). Затем в интернете я пробила номер местного такси, чтобы то смогло забрать меня из этой глуши и отвезти в аэропорт. Оказывается, это стоило мне вдвое больше из-за того, что никто не знает эту деревню и, собственно, никто не понял моих объяснений. Поэтому пришлось идти на ближайшую остановку, садиться в автобус и терпеть. Несмотря на тихий и, я бы сказала, мёртвый посёлок, довольно много людей сегодня ехало в центр — или просто в нормальную цивилизацию. Они везли с собой вёдра с овощами, бутыли молока, мешки с зёрнами, и все запахи провизии, пота и даже бесконечной усталости отдавались гулкими ударами в виски. Противно; боялась, как бы не пропало моё обоняние. Однако, моё кроткое «счастье» очень скоро кончилось: вместе со всеми я вышла на конечной остановке, буквально вывалилась из автобуса, жадно глотая свежий воздух, отчего лёгкие неприятно заболели. По крайней мере, было приятно оттого, что до конца мне оставалось совсем чуть-чуть; оставалось сесть в такси, прежде поймав достаточно добродушного водителя, не скрягу, и просто дождаться окончательного окончания, как бы глупо это не звучало. А там формальности.       Но сейчас, сидя на старых, потёртых сиденьях, меня волновало совершенно другое. Я думала, что потеряла всякую надежду, решила бросить фигурное катание; но необдуманно согласилась занять место Мэри. Я выключила телефон, оборвала все связи с ещё недалёким прошлым; но говорила с Валерией Николаевной. Видимо, я не хочу расставаться ни с кем, ведь каждый прыжок, каждый взмах рукой или вращения — всё это всегда радовало меня. Но тем не менее, я должна была понимать, на что иду. Если не смогла пройти на обычных показательных...что меня ждёт на международном уровне?       Мужчина уверенно вёл машину, порой резко въезжая в поворот и из-за этого опрокидывая меня на соседнюю часть сидений. Водитель был странный, и даже не столько характером, сколько внешностью: выстриженные волосы, лёгкая бородка, необычно большие глаза с лёгким кошачьим вырезом. Он определённо не был чисто русским, может, и вовсе нет той кровной принадлежности. Но я не видела таких людей раньше: или уже забыла. Несомненно, поездка в деревню в чём-то сказалась на мне не лучшим образом.       И вновь резкая остановка. Моё лицо чудом не вмазало в подголовник впереди: благо в окно ещё не вылетела.       — С вас триста двадцать один рубль, — беспечно произнёс мужчина со странным нерусским акцентом, что окончательно подтвердило мои догадки о его кровной национальности.       — Сколько?! — очнулась я, когда прикинула стоимость совершенно недлинной поездки.       — Чё, совсем глухая? — ещё громче воскликнул водитель, всплеснув руками. — Давай деньги и вали!       Уж лучше отступить, а то мало ли — даже не хочу знать, каков этот мужчина в гневе. Покопалась в рюкзаке и вытащила все свои сбережения, год назад присланные родителями. Я не трачу деньги, уже как несколько лет не ходила в кинотеатр, торговый центр. Нет времени, да и одной не особо хочется...       Всучив мужчине его деньги, из-за которых он просто трясся, вышла из машины, сама достала из багажника чемодан и пошла по пешеходной, мощённой камнем тропе, слыша, как за спиной буквально улетает чёрное такси. Был нормальный парень с довольно приятной внешностью — оказался хамом и эгоистом. Кого-то он мне напоминает... И почему я вспомнила Плисецкого?       Днём в аэропорту очень много людей, хотя, как я знаю, многие предпочитают ночные рейсы — но это, конечно, дело вкуса. Радовало лишь то, что я знаю, что мне делать; по словам Валерии Николаевны, должна отыскать некую Милу Бабичеву, которую назначили на роль нашего наставника. Тренер сказала, что я её легко узнаю в толпе: у Милы ярко-красные волосы, обычно собранные в хвост, весьма вспыльчивая, но очень добрая. В целом, мне достаточно и этого описания, чтобы далеко у стенда с номерами рейсов заметить виляющую туда-сюда красную макушку.       — Вы Мила Бабичева? — протиснувшись сквозь толпу, спросила я её в надежде перекричать гомон толпы.       Девушка развернулась, посмотрев на меня сверху-вниз. Её голубые глаза холодно сверкнули, персиковые губы сжались, отчего на щеках появились ямочки. По моей спине пробежала дрожь, поэтому я не смогла пока что оценить её реальную красоту.       — Ты... — мрачно подала она голос, протягивая ко мне свои светлые руки.       — Простите, я не хотела! — пискнула я, вжав голову в плечи.       Мила явно не была настроена на дружелюбный разговор — что уж говорить о следующих совместных четырёх часа полёта. Яркая личность? Добрая и таки пылающая радостью, подобно своим алым, словно пламя огня, волосам?       Неужели обозналась... Её ладони медленно провели по моим плечам, как бы расслабляя их, но я наоборот ещё сильнее напряглась. Углы её губ натянулись, обнажая ровный ряд белых зубов; а потом она резко дёрнула моё каменное тело к себе, сжимая в своих объятиях.       — ...почему так долго? Я уже начала волноваться, — продолжила Бабичева весьма приветливо, с лёгкой, но ненавязчивой наигранностью. — Нормально добралась? Тебя никто не обижал? О-о...манеры...я Мила. Но ты это и так знаешь, правда ведь?       Она отпрянула и посмотрела прямо мне в глаза. Теперь же её лицо светилось, а чуть-чуть покрасневшие щёки только прибавляли ей детской милости. Я кивнула, даже не пытаясь оторвать своего взгляда от этой красноволосой особы.       — Очень...приятно, — выдавила из себя хоть какие-то манерные слова и как ни в чём не бывало похлопала девушку по плечу.       По её внезапно выпучившимся глазам я поняла, что на это Мила не рассчитывала, а смотрела она так, будто на моём месте возник тот же Плисецкий. Чёрт возьми, почему я опять думаю о нём?       — Ладненько, не самое подходящее время для разговоров, — она отобрала у меня чемодан, свободной рукой схватила моё запястье и начала пробираться через толпу, лавируя между такими же путешественниками, как и я. — Одна очень хорошая женщина согласилась придержать место в очереди, поэтому нам не придётся опять стоять сорок минут.       Ого, Мила так долго теснилась среди незнакомых ей людей почти что час...и ради меня! От стыда я почувствовала, как щёки снова наливаются краской. И от зорких голубых глаз Бабичевой это не укрылось.       — Эй, ты чего? Не волнуйся, мне было весело, — бросила та через плечо, мило улыбнувшись.       После пяти минут ходьбы, время которой провели в молчании, мы оказались в зале сдачи багажа. В обе стороны простирались бесконечное множество багажных лент и принимающих бюро — причём у каждой стойки был свой посетитель. И, вообще неудивительно, нашей стойкой оказалась компания «Аэрофлот» с наибольшим количеством улетающих этой линии. Благо Мила не обманула: нас и правда ждала старая женщина, как только заметив Милу, поднявшую руку вверх. С бесконечными „извините” девушка прокладывала мне путь вперёд, отчего порой я ловила на себе недовольные взгляды ожидающих.       — Боже мой, как мне вас отблагодарить? — в своей невинной манере пушистой овечки фигуристка приобняла за плечи старушку, кивая и улыбаясь при любых её словах.       Я вспомнила про пирожки бабушки Вари; думаю, такая благодарность пойдёт. Достала из рюкзака скрученный белый пакет, вытащила оттуда поменьше и прозрачный и протянула незнакомке.       — Вот, возьмите, пожалуйста, — неловко опустила взгляд, покусывая нижнюю губу.       Бабушка всё же взяла протянутый подарок и повертела его в руках. Затем развязала узел и вдохнула.       — Какой аромат... — с нотками сладкого удовлетворения ахнула она, убирая благодарность к себе. — Это так щедро с твоей стороны. Вот ведь какая худая — кости да кожа.       Я не представляю, как женщина определила это, ведь всю мою фигуру скрывала массивный пуховик, застёгнутый под самое горло; но про себя порадовалась — и всё-таки все бабушки одинаковые.       — Наша очередь, — подтолкнула меня в спину Мила.       Мы вежливо попрощались с теперь уже новой знакомой, хотя у нас (точнее, лично у меня) не оказалось шанса поговорить с ней — она мне понравилась — и приблизились к стойке регистрации. Фигуристка совершенно спокойно подняла на ленту чемодан, мы отдали паспорта девушке в классической тёмно-синей форме компании и стали наблюдать за её пальцами, быстро бегающими по клавиатуре.       — Кстати, — я первая прервала молчание, обратившись к Бабичевой. — где все твои вещи?       Мила хитро прищурилась и похлопала себя по спине — только сейчас я заметила небольшой рюкзак.       — Все вещи уже в Париже, я же оттуда сразу сюда рванула, когда мне позвонила твоя тренер, Валерия Николаевна.       Значит, информациям моём официальном утверждении была принята намного раньше; неудивительно, что Мила об этом узнала раньше, иначе как бы она за час из Франции долетела обратно в Россию.       Интересно — как на это отреагировал Юрий?..       Тем временем симпатичная девушка с милой родинкой на щеке вернула паспорта с вложенными в них билетами, поблагодарила за выбор их компании, и мы двинулись дальше, уже не обременённые багажом.       Теперь дороги назад точно нет. Все мосты сожжены, решения приняты. Кто знает, что меня будет ждать на первом этапе соревнований. По крайней мере, я кое-что поняла — кое-что очень важное, которое до этого дня оставалось для меня лишь случайный везением.       Надежда никогда не должна умереть раньше тебя.

***

      Единственное, чего я боюсь — упасть. Я часто представляю, как взмываю в воздух, прокручиваюсь вокруг себя, приземляюсь обратно на лёд, соскальзываю и падаю... Это детский страх, всего лишь боязнь непрофессионала, который совсем недавно начал учиться прыгать. Однако, есть и продолжение — непредсказуемые последствия. Если упаду на спину, то сломаю позвоночник; и тогда фигурное катание для меня закончится. Вот это по-настоящему страшно, и риск тоже очень большой.       — О чём думаешь?       Я перевела взгляд на Милу, сидящую по правую руку от меня. Она с расслабленным видом откинулась в кресле, вытянув ноги вперёд — обувь сняли мы обе. Мила рассказала, как сама упрашивала её тренера достать нам билеты бизнес-класса; и она смогла, чёрт возьми! И, сказать, я рада. Не как эгоистка, а действительно — искренне. Я не хотела сидеть с незнакомыми мне людьми, тем более русским, тем более с теми, кто понимает нашу речь и мало того говорит на русском.       — Да так, — я качнула головой. — Международные.       — Мм... — понимающе протянула она, закидывая одну ногу на другую. — Не волнуйся ты так. Ты же будешь в паре с Юрой! Представляю, как сейчас тысячи девушек, его фанаток, завидуют тебе.       Меня передёрнуло. Что она только что сказала?       — В каком смысле в паре с Плисецким?       Девушка нахмурилась, посмотрев на меня.       — Тебе ещё не сказали? — удивлённо спросила она. — Тем лучше, буду первой. Ты не обратила внимание на то, что от страны требуются всего два фигуриста разных полов?       Я поняла, что Мила хочет этим сказать. И эта мысль неприятно сковало всё тело.       — Да вы прикалываетесь... — начала отрицать я; вдруг Бабичева таким образом шутит со мной? Это ведь не может быть правдой. Ни я, ни, как я понимаю, он — мы сольные фигуристы. Я никогда ни с кем не каталась в паре! Как мы сможем поладить и синхронизировать движения? Каждый фигурист, выступающий один, — лидер. Двум таким людям будет тесно на одной арене.       — Ну, я бы не стала лгать, — Мила пожала плечами.       — И...тебя не смутило то, что мы фигуристы, выступающие по отдельности?       — Каждый профессионал сможет подстроиться под другого.       Она улыбнулась, хотя меня это нисколько не обнадёжило. Главное слово в её фразе — профессионал; ко мне это не относится. Не то, что Юрий Плисецкий — свободный и великолепный. Я бы даже сказала лучший. Ему выступить в паре ничего не стоит; по крайней мере, я мало что знаю о его прошлом. Вдруг у него есть опыт парного катания? И тогда я стану помехой — не сомневаюсь, что рядом с ним выгляжу как серая-серая мышь, грязная и ободранная, с весьма потрёпанной душой и без его артистической натуры.       — Давай обсудим это там, — перебила мои размышления наставница, примирительно выставив ладони перед собой. — Выслушаем Юрия. У него ведь тоже есть свои мысли по этому поводу.       Да, не хватало только его кривой рожи и недовольного взгляда, который когда-то буквально прижал меня к земле! Боюсь представить, как он встретит нас — хотя, может, он уже забыл наша перепалку...       — Он будет в ярости, — тихо пробубнила себе под нос факт очевидного будущего.       — Что ты сказала? — переспросила Мила, отвлёкшись на свой алый маникюр.       От ответа меня спасла стюардесса — а, точнее, её голос, с редкими помехами звучащий из круглых колонок на потолке самолёта. Объявили о том, что лететь осталось полтора часа, затем сказали что-то про магазин на борту; и свет во всём салоне погас. Облака за иллюминаторами порозовели, небо постепенно темнело. Я прикрыла створку по просьбе Милы и, подобно ей, обмякла в кресле.       — Не знаю, как ты, — зевнув, произнесла она, втыкая в уши белые наушники. — Но я спать. Советую тебе тоже уснуть, так как вечером ещё общий сбор, где мы будет решать проблемы вашего кооператива. Сладких снов!       Затем прошло каких-то десять минут, и фигуристка уснула окончательно. Я позавидовала ей — расслабленная, её ничего не тревожит, не беспокоит. И мне бы так, но в голове я раз за разом пыталась предугадать результат нашей встречи с Плисецким. Что он скажет — накричит, оскорбит или проигнорирует? Лучше уж последнее; не хочу опять услышать его возмущения о том, почему я не осталась в России? Я же недостойна его. И вообще не умею кататься. Не то, чтобы мне было не всё равно, — я всегда прислушивалась к мнениям других. Меня это волновало, касательно выступлений; спокойно относилась к этому, касательно левых людей, знающие Анну Рейцц только по выступлениям. Но что насчёт Юрия, да и вообще дорогих мне людей... Просто не представляю вновь увидеть их расстроенные лица обманутых, будто я предала их, растоптала возложенные надежды и не приняла поддержки. Наверное, этого я тоже боюсь.       Я прикрыла глаза, прислушиваясь к мерному жужжанию двигателей. Этот шум помогал прогнать негатив, успевший утомить меня за целый день. Сомнения, правильный выбор, последствия — всё так взаимосвязано.       Интересно, что же скажет Плисецкий...

***

      — Эй, ты не умерла? Давай, просыпайся.       Все звуки слились в одно неразборчивое шипение; чётко различила лишь голос Милы и только из-за того, что та прямо-таки нависла надо мною. Я потёрла глаза и только тогда открыла их, пожалев об этом — свет беспощадно хлынул, залил всё пространство, отчего я не могла долго сфокусировать взгляд на чём-то определённом. Но Бабичеву узнала сразу: она без стыда насмехалась над моим сонным лицом.       — Давай вставай, соня, — девушка потрясла моё плечо. — Ты пропустила всё самое интересное.       И правда, а ведь так хотела посмотреть на Париж с высоты птичьего полёта!       Я поднялась, хотя меня ещё пошатывало. Мила напомнила о том, что мою куртку она достанет только тогда, когда получим чемодан. Стали зябко.       Через несколько минут пассажиры бизнес класса повалили наружу — издали я услышала типичный французский акцент и их национальную, гортанную «р». Мы вышли последние, поблагодарили стюардесс за комфортный полёт, и уже на выходе фигуристка подтолкнула меня локтём в бок.       — Ты спишь на ходу, — её плечи подёрнулись в беззвучном смехе.       — Сегодня столько произошло, — оправдалась я, в который уже раз зевнув.       — По местному времени сейчас семь. Уверена, что не хочешь перенести собрание?       Я отрицательно мотнула головой. Кое-кто не одобрит этого, но вслух не призналась в своих опасениях. Конечно, сегодняшний вечер я лучше провела бы лёжа на своей кровати, отдыхая после полёта, да и вообще насыщенного утра.       — Всё хорошо. Тем более скоро первое выступление. Нельзя терять ни минуты.       Мила удовлетворённо кивнула, словно не сомневалась в моём положительном ответе. А я снова вспомнила, как всё начиналось.

***

      Час, который мы с Милой провели в машине, пролетел как пять минут — мне было совершенно не до навязчивых мыслей о теперешних пробелах. Я в Париже! Что может быть лучше?! Пусть и не увидела горящие Елисейские поля из иллюминатора самолёта, пусть и не сфотографировала Эйфелеву башню, не провела взглядом огромную территорию Сорбонны — поездка в машине, да ещё и такая долгая, оказалась куда интереснее! В воздухе так и витала нежная романтика, пахнущая свежеиспечённым багетом, хвоей и Сеной.       Миле пришлось прямо вытаскивать меня из машины, отлеплять от окна. Я не скоро поддалась, ведь после первого выступления все участники сразу летят в Японию.       — Итак, комнату покажу тебе потом, а сейчас прямиком к Юре.       — Куда-куда?! — я упёрлась ногами в пол, мешая фигуристке толкать меня дальше в спину. К нему в его личную комнату?       — А что здесь такого? — удивилась она, отчего её кругленькое лицо вытянулось, — Я бы пригласила вас всех к себе, но...ты же понимаешь, женские штучки, всё такое, — прошептала Бабичева последнюю фразу и уже привычно схватила меня за руку, потянув за собой.       Наша маленькая команда поселилась в довольно элитном отеле Парижа. Не в центре, далеко от реки, но, в целом, в ухоженном районе, где есть и маленький сквер с прудом. Здание трёхэтажное, на первом этаже, помимо регистрационного бюро, находилось кафе с причудливым названием, в переводе с французского - «Сладкий мёд»; на верхних двух - номера для приезжих и комнаты для персонала.       С помощью лифта мы поднялись на третий этаж, прошли по широкому коридору, паркетный пол которого украшал длинный бежевый ковёр с цветочными узорами, и остановились у двери с номером «314». Наставница без промедления постучалась, и через некоторое время изнутри послышалось на английском: „Кто там”.       — Юра, открывай, это мы! — громко крикнула она.       Я переминалась с ноги на ногу. Сердце бешено заколотилось в груди в предвкушении снова увидеть заворожившие меня голубо-зелёные глаза. Но потом, когда я вспоминаю о резкости их обладателя, живот надменно скручивается.       Дверной замок щёлкнул, и дверь медленно открылась, стукнувшись о стену внутри комнаты, открывая обзор на всё помещение в относительной перспективе.       Он стоял в проёме, боком прислонившись к деревянному ободу. Руки скрещены на груди, светлые волосы небрежно торчали в разные стороны; светло-серая майка с большим принтом тигра на груди выправлена из-под чёрных джинс, на его ступнях банные тапочки, добавляющие его такому угрожающему образу некой невозмутимости и даже усталости. Плисецкий буравил взглядом Милу, словно она одна стояла перед ним.       — Я не глухой, — сквозь зубы прошипел он, отступая в сторону. — Проходи.       Проходи. Он обратился к ней одной! Я, нахмурившись, смотрела прямо в его глаза, ловя его взгляд. Бесполезно — он игнорировал меня, будто бы меня и правда не было для Юры.       — Вообще-то нас двое, если ты не заметил, — не осталась в долгу Бабичева, пропуская меня вперёд. — Не бойся.       Она посмотрела на меня и мило улыбнулась, взаправду подбадривая меня. Я кивнула и вместе с чемоданом боком протиснулась через узкий холл, коснувшись кончиком носа груди Плисецкого. От него пахло чем-то очень сладким, поддёрнутым свежим лесным дыханием. По спине пробежались мурашки от подобных ощущений, и я поспешила скорее пройти внутрь — однако, случайно наехала колёсиком чемодана на его ногу. Плисецкий взвыл, сгибаясь пополам; от неожиданности я машинально отпустила ручку чемодана и прижала внезапно похолодевшие ладони ко рту.       — П...Прости, — осторожно извинилась я, но мой голос предательски дрогнул, повысившись на несколько тональностей.       — Дура слепая, вообще не видишь, куда прёшься?! — с губ фигуриста слетали самые грязные ругательства, обращённые ко мне.       Сердце больно кольнуло. Конечно, все его слова не имеют особую ценность, так как произнесены они бессмысленно, в приступе злости. Но всё тело всё равно сжалось так, будто из меня пассивно выжимали все соки.       — Эй, идиот, — подключилась и Мила, на лице которой не было ни капли сожаления, а даже наоборот — непоколебимой уверенности и явного недовольства. — поосторожнее со словами.       Плисецкий снова хотел огрызнуться, но, поймав предостерегающий взгляд наставницы, который так и говорил о неочень хороших последствиях, если тот ослушается, и замолчал. Закрыл за нами обеими дверь и, прихрамывая, последним вошёл в гостиную.       Несмотря на то, что парень жил один, у него был на удивление просторный номер: большая двуспальная кровать по середине комнаты, прямо напротив неё — большое пустое пространство, на которое мы втроём могли бы без проблем сесть кружком. Балкон, выходящий на недавно привлёкший меня сквер, ванная комната с большой мраморной раковиной. Красиво жить не запретишь — теперь я понимаю смысл этой фразы. Единственное, что меня привело в короткое замешательство, — нигде не было вещей Плисецкого. Если они у него вообще есть. Или же он такой чистоплюй и перфекционист, что держит всё и всегда в идеальном порядке. А, возможно, он просто прибрался перед нашим приходом, что звучит наиболее реалистично.       — Юр, плесни чего-нибудь, — устало протянула Мила, помахав рукой прямо перед его носом.       — Не указывай мне, что делать, — его глаза недобро сверкнули, и, если бы перед ним не была многоуважающая наставница, он бы с превеликим удовольствием треснул по маячащей руке. — Ты хоть думаешь о том, что говоришь? Мне нет восемнадцати.       — Вот только не говори мне, что тебя это когда-нибудь останавливало, — цокнула языком девушка, присаживаясь на большую кровать, — Хотел ведь полететь к Виктору, ничего не сказав Якову! Он бы убил тебя собственными руками.       Юрий ухмыльнулся, вспоминая что-то хорошее. Я откатила чемодан к входной двери и сняла куртку, вполуха слушая повседневный разговор Милы и моего нового напарника. Оба бросаются ругательствами, препираются друг с другом, но могут друг другу поднять настроение во чтобы то ни стало — вот что значит на одной волне.       — Теперь по делу, — Мила позвала меня к себе и, когда я села на пол, продолжила. — На самом деле, Юра очень рад, что теперь его напарница ты, а не та напыщенная индюшка. Как её там, Мэри, да?       Я знатно удивилась. Он рад? Звучит крайне неубедительно, если принять во внимание его игнор. Впрочем, коленки у меня зачесались.       — Кстати, — вспомнила я свой вопрос, который хотела неоднократно задать. — почему она ушла?       — Мэри? Она не сама ушла — точнее, не по своей воле. Её забрали родители, — пожала плечами девушка.       Ого, неужели её родные не хотят, чтобы их дочь представляла нашу страну? Как по мне это безрассудно. И безумно тоже.       — Но какие родители не хотят, чтобы их чадо принимало участие в таком важном мероприятии?       — Долгая история. По словам твоей тренерши, у них намечалось что-то важнее. И предопережая твой вопрос о важности — этот супер-загадочный отказ от соревнований связан с дальнейшей судьбой Мэри.       — На чистоту, она просто сбежала, — наконец подал голос Плисецкий, внезапно появившейся из ванной; в его руке подрагивал стакан с прозрачной жидкостью.       — Решил напоить меня водой из унитаза? Не слишком интеллектуально.       Фигурист сдвинул тонкие светлые брови друг к другу, но Мила приняла протянутый стакан и не задумываясь отпила. А вдруг там и правда была налита туалетная вода? Плисецкий может выкинуть всё, что угодно, запросто удивит. Но напарница доверяла ему, мало того — не стала крутить в руках стакан, нюхать содержимое и уж точно не стала пытать парня.       — Даже не хочу знать, что там было, но мне понравилось, — девушка довольно икнула. — Итак, теперь точно о главном.       Краем глаза я взглянула на Юру. И — о чудо! — поймала на себе его заинтересованный взгляд, который он тут же отвёл, как ни в чём не бывало, внимательно слушая Милу.       — Программу вам буду ставить я и, — она с прищуром взглянула на фигуриста. — Яков.       Глаза Плисецкого поползли на лоб, а угол губ заметно дрогнул.       — Какого он здесь делает?! — крикнул он, сжав кулаки.       — Тихо, тихо, — спокойно пожурила Бабичева, выставляя вперёд раскрытые ладони. — в Японии его уже не будет. И, наверное, ты знаешь, почему.       Я вновь перевела взгляд на Юру. Его и без того тонкие губы сжались, с каждой секундой всё больше синея, зрачки глаз дрожали — на лице застыла гримаса изумления и существенного...предательства?       — Давай мы потом это обсудим, — Мила примирительно расплылась в улыбке и глянула на меня, словно мысленно говоря, что ничего не поделаешь; я же поблагодарила её за то, что она избавила меня от этих разговоров, хотя, признаться, я была бы не против узнать что-нибудь о парне.       — Завтра первая тренировка. И только попробуйте на неё опоздать — это касается вас обоих!       В конечном итоге Мила рассказала нам лишь некоторые подробности первого этапа. Несомненно, все участники были, мягко говоря, удивлены, а комитет, организовавший подобное, только больше радовался — мол, их план по всеобщему обескураживанию удался. Выступают пары-представители больше десяти стран; замахнулись на международный охват. Тем не менее, это только подогревает стимул к победе. Если же я слушала Милу, и моё лицо постоянно выдавало самые разные эмоции, мой напарник же был спокоен как никогда: лишь иногда спрашивал, тут же получал ответ и умолкал.       После официального собрания мы ещё с час сидели у Юры и болтали: не о соревнованиях, да и в принципе не о фигурном катании. Бабичева развлекала нас, как могла, и это существенно помогло снять напряжение. И только после того, как та увидела мои непрекращающиеся зевки, заявила, что всем пора спать.       — А ты, — на выходе обратилась она к Плисецкому. — постарайся не потеряться, окей?       — Да, да, идите уже, — я впервые увидела, как фигурист зевает (и он, наконец, сказал не иди, а идите!). — Спокойной ночи.       И дверь захлопнулась прямо перед нашими носами. Мила почесала затылок и направилась дальше по коридору.       — Думаю, ты запомнишь свой, мой и Юрин номера, — она вручила мое карточку-ключ и помахала рукой. — Главное, не забудь — в семь по местному времени встречаемся в «Сладком мёде». Добрых снов!       — Добрых, — я вежливо поклонилась ей. — И спасибо огромное.       Это был предел — фигуристка окончательно растрогалась, её щёки покраснели, и она замялась.       — Не стоит, это же не я выбрала тебя, — а затем она зашептала. — Хотя даже если я, то в любом случае взяла в команду именно тебя. А теперь спать!       Я кивнула, затащила чемодан внутрь комнаты и захлопнула дверь.       И только тогда облегчённо выдохнула. Наконец я осталась одна, в огромной комнате с не менее огромными окнами. И хоть номер был идентичен номеру Плисецкого, мне здесь было одной куда просторнее и комфортнее.       Оставила чемодан у шкафа, стоящего у соседней стены кровати, и прямо в одежде свалилась в постель. Мягкая, пружинистая — она приняла меня в свои объятья, как родную. Я не знала, как встану завтра в семь, не заведя будильник — на это действие сил уже не оставалось. Прикрыв сонные глаза, я так и заснула, не раздевшись, не выключив свет, который вскоре сам погас.       Последнее, о чём я думала, — мы ещё сможем поладить.