Её Лекарство

      Потрескивание льда, хруст разлетающихся во все стороны холодных осколков — и полёт. Громкий и быстрый стук сердца, словно у загнанной в клетку птицы; счастье, вскружившее голову простой девочки, только недавно познавшей кисло-сладкий вкус фигурного катания. Она всегда была лучшей, примером как для младших, так и для юниоров. Её страстью стал именно лёд, домом — арена, а лучшими друзьями — коньки. И её устраивало это.       Но однажды она сломалась. Результаты повсеместно понизились, а её когда-то «холодная игра» окаменела, перестала волновать сердца обычных людей. Она стала мифом, всеми забытой мудростью; каталась ради увеселения своих нравов. Ей стало плевать на мнения других, поддержка тренеров проходила мимо ушей. Она одна, себе на уме, в своём собственном мире, где техника давила чувства.       Потом эта девочка повзрослела. Её одноклассники давно стали призёрами и победителями, могли похвастаться наградами. А она так и осталась никем — буквально вогнавшей себя в ледяную камеру, которая заморозила не только её саму, её характер и взгляды на окружающий мир, но и когда-то трепетное сердце.       Выбраться. Её единственное желание — выбраться...

***

      И снова я проснулась от внешних звуков. На этот раз меня разбудил назойливый стук в дверь. Я приподнялась на локтях, протирая взмокшее лицо. В ногах скомкалось одеяло, и теперь на нём оставались серые отпечатки кед. Я нехотя поднялась, и ступни моментально пронзила боль, колющая, словно тысячи маленьких иголок. Ещё с недостаточным пониманием происходящего, я на ватных ногах еле прошла к двери и навалилась на деревянную поверхность всем телом, приблизив лицо к щёлке.       — Кто там? — прохрипел мой голос, который не узнала даже я.       — Анна, это Мила, — послышалось с той стороны. — Только не говори мне, что ты только что проснулась!       Я повертела головой в поисках зеркала; безуспешно плюнув на это, открыла замок и распахнула дверь. В коридоре, сложив руки на груди, стояла моя новая наставница. Её лицо нахмурилось при виде моего сонного лица, растрёпанных волос...да и вообще непрезентабельного внешнего вида.       — Что это значит? — отрешённо поинтересовалась она, краем глаза заглядывая через мою худую маленькую фигуру внутрь номера.       — Прости, — только и сказала, посчитав, что объяснения будут лишними.       И, как и предполагалось, Бабичева поняла меня без слов. Протиснулась ко мне, буквально слетев с места, и начала активно прибираться: раздвинула шторы, впустив яркие солнечные лучи — так, что мрачная комната в миг преобразилась, словно художник наконец решил выплеснуть всю палитру на свою картину; затем девушка расправила простынь — словом, привела в порядок всю кровать.       — Тащи чемодан.       Я тихо закрыла входную дверь и подкатила к наставнице чемодан. Её длинные и светлые пальцы быстро расправились с молнией, застёжками внутри — и вот, она уже вовсю хозяйничает в моём чемодане. Но в данный момент мне было на это плевать — пусть делает то, что считает нужным.       Через пару минут бесконечных зеваний, в меня полетели зубная щётка и паста.       — Иди умывайся, а я пока подберу тебе что-нибудь из одежды.       Её глаза непривычно засветились. Наверное, Мила любила одежду, или просто очень творческая личность. Помимо этого, она будет ставить номер... Нам будет ставить номер. Мне и Плисецкому.       Но она также обещала разобраться, а я Бабичевой верю — возится со мной, пусть и немного нагло, но явно хочет помочь. Ничего не требуя взамен. Скорее всего, именно это и называется дружбой, а не простым исполнением обязанностей.       Будучи в ванной комнате, я с удовольствием сняла с себя все вещи, изрядно помятые после сна. Стоять под горячими струями воды оказалось ещё приятнее; они обжигали, оставляя на теле красные полосы, но это не только очень расслабляло, а ещё и бодрило — выйдя из запотевшей кабинки, я уже не хотела спать. От недавней зевоты не осталось и следа, а лицо будто просветлело. Завернулась в махровый халат, тщательно почистила зубы, вновь умыла лицо и вышла обратно к Миле.       Та сидела на кровати, весело болтая туда-сюда ногами. Лицо теперь украшала её милая, ничем не поддетая улыбка.       — Уже лучше, — она выпрямилась в полный рост, а у неё в руках я заметила расчёску. — Садись. Сейчас наведём тебе красоту.       Я послушно приземлилась на самый край глубокого кресла, однако, Бабичева резко положила свои руки на мои плечи и прижала к спинке стула.       — Расслабься! Это всего лишь я, — смеялась она, видя, как мои глаза удивлённо ползут на лоб. — Скажи спасибо, что не привела с собой Юру.       По ногам прошлась холодящая дрожь. А ведь она могла это сделать — это точно. Потому я закивала головой, снимая напряжение с рук и спины.       — Так-то лучше, — усмехнулась Бабичева, проводя щёткой по моим спутанным мокрым волосам. — Знаешь, я всегда мечтала о сестре. Чтобы тоже так её причёсывать, наставлять... А достался этот мелкий засранец Юра, который только и может гадить как кот.       Я представила, что было бы с ним, скажи Мила это в лицо Плисецкому. Я-то уже смирилась с весьма остроумными замечаниями моей напарницы и даже была с ней согласна.       Но ведь поначалу мне понравился парень. Его ледяной театр, самообладание и бесконечная вера в победу. Я верила ему. По крайней мере, тогда, на показательных. Сейчас...я и не знаю, что между нами происходит, какие отношения нас связывают — просто напарники? Или что-то ещё?       — Какого чёрта?! — внезапно вскрикивает Мила, отчего её рука дрогнула, и расчёска больно потянула мои волосы.       — Что, что случилось? — потирала пострадавшую часть головы, непонимающе уставившись на фигуристку.       — Придурок, — затем она сплюнула ругательство, которого постыдился бы и сам Плисецкий. — Какого он уже ушёл?       — Кто ушёл? Куда? — всё ещё не понимала я.       — Кто-кто — Плисецкий, чёрт возьми. Вообще чувства ритма нет?       Бабичева мерила комнату шагами, смотря себе под ноги. Я шумно прокашлялась, напоминая ей о своём присутствии. Девушка невидящим взглядом скользнула по мне, потом потёрла виски и села на кровать, вздыхая.       — Прости... — успокоилась Мила. — Свалил Юра самостоятельно искать ледовую арену. У него даже денег нет — кто здесь, скажите мне, примет русский рубль? Ладно ещё, не самое страшное. Но ни связи, ни интернета у него тоже нет!       Мила встала, сжав руки в кулаки, потом опять села, перевела сбившееся дыхание и вновь поднялась, направившись к выходу.       — В общем, одежда на кровати. Прости, что не успела накрасить и причесать — просто один больной как всегда всё портит, — она хотела убежать, но вовремя остановилась, отвечая на мой мысленный вопрос. — Встретимся в «Сладком мёде». Можешь пока позавтракать, побродить по отелю...но за его пределы ни ногой. Ясно?       Я услышала хлопок, затем быстро удаляющиеся шаги — и тишина. Всё как-то быстро завертелось; полчаса назад я только голову с подушки подняла, о чём вообще речь?       Думаю, этот день преподнесёт ещё очень много сюрпризов.

***

      Как и велела Мила, сразу после того, как я натянула на себя заранее подготовленный костюм, состоящий из белой рубашки с цветочным узором и облегающих чёрных джинс, кое-как привела в порядок непослушные кудри и, крайне быстро зашнуровав белые кеды, схватила вчерашнюю куртку и выбежала, перед этим проверив наличие карточки и телефона, уже раздражающего меня своим пищанием о маленьком проценте зарядки. С этим разберусь позже, ещё бы где-то найти переходник с тремя вытянутыми зубчиками. Но на сегодняшний день мне телефон пригодится так же, как осьминогу девятое щупальце.       Воспользовавшись лифтом, спустилась вниз и вышла в холл. Сидящая за регистрационной стойкой молодая француженка на её родном языке поприветствовала меня, я с рассеянной улыбкой кивнула ей и продолжила оглядываться по сторонам. Она, видимо, поняла причину моего замешательства и, уже на английском, сказала следовать за ней.       Мы вышли в светлое помещение, освещаемое большими продольными окнами — так, что каждый прохожий мог видеть происходящее в этом кафе.       — Прошу прощения, — позвала меня работница, неловко прикусив нижнюю губу — однако даже так она выглядела очень утончённо. — Вы же Анна Рейцц, да?       — Да, это я, — медленно кивнула, не сводя глаз с её миловидной формы лица.       Её голубые глаза расширились, а губы беспомощно захлопали, будто француженка хотела что-то сказать, но не знала в какой форме это преподнести.       — Знаете, — всё же заговорила она, постепенно краснея. — У вас здесь много поклонников... И я тоже.       Теперь пришла моя очередь удивляться. Поклонники? Во Франции?! С какого бока я прославилась заграницей, если ещё не выступала за пределами родной страны? Это...более чем странно.       — Неужели? — всеми силами попыталась скрыть своё обескураживание. — А...как на счёт Юрия Плисецкого? Он ведь типа любимец всех девушек.       Не понимаю, зачем я вклинила в разговор именно его; но, слава Богу, его имя произвело на мою собеседницу соответствующее впечатление. Она тихо взвизгнула и прикрыла ладонями рот, жмурясь.       — Н...Не говорите его имя, пожалуйста! — пропищала она, несколько раз поклонилась и убежала, с каждым шагом всё сильнее и сильнее сжимаясь в комок.       Я всё ещё стояла в ступоре, выгибая бровь. Впечатлительная личность, что сказать. Хотя её национальная принадлежность говорит сама за себя — непутёвость и принимание в штыки. Но даже так я её понимаю: поначалу тоже восхищалась этим фигуристом. До первого повседневного разговора. Ангел снаружи — самый настоящий демон внутри. Для себя я решила просто не обращать внимание на его едкие комментарии; даже если порой они меня задевают. К тому же я так и не поняла, как он ко мне относится — а это тоже может существенно повлиять на мои решения.       Я села за самый дальний стол, пристроенный в небольшую нишу. Но и так со стороны улицы на меня открывался прямой обзор. Молодой француз преподнёс меню, но меня больше заинтересовало не его содержание, а сам официант. Точнее — его белозубая улыбка. Она без сомнений была идеальна. Такие ровные, белоснежные зубы...       — Эй, только без криков.       Чей-то шёпот раздался прямо над моим ухом. Как я могла не заметить пришедшего? Обернулась, подняла голову наверх...       ...и от удивления крикнула. В тот же момент мой рот закрыла светлая холодная ладонь; его губы скривились.       — Не ори, дура, — рыкнул Плисецкий, свободной рукой снимая с глаз чёрный очки, открывая свои светлые сине-голубые глаза; а затем уже мягче произнёс. — Это я.       Я смолкла. И если бы хотела закричать, больше не смогла бы. Лицо фигуриста находилось максимально близко к моему, влажное дыхание обжигало оголённую шею, а глаза вперялись в мои. Потом он расслабил хватку и отстранился, быстро проведя пальцами по моей щеке, оставляя на ней горячий след. Дыхание перехватило как тогда, когда я проходила мимо него, буквально тыча своим лицом в его подбородок. Плисецкий свалился на стул напротив, стягивая со светлой головы чёрный капюшон — наверняка любимое дополнение к одежде.       В себя я пришла не сразу, всё ещё не до конца понимая — сон это или мираж; других вариантов просто не могло быть, так как Юрий Плисецкий куда-то ушёл, и теперь Мила его ищет, слоняясь по незнакомому городу...       — Ты хоть понимаешь, что натворил?! — на всё кафе крикнула, вскакивая с места. — Мила ищет тебя!       — Оглушила, — фигурист вжал голову в плечи, потирая виски. — Успокойся, мне просто надо поговорить с тобой.       — Со...мной?       Я непонимающе свалилась обратно на стул, выпрямляя спину. Он только что сказал, что хочет поговорить со мной. Со мной! Нет, это точно не может быть реальностью...       — Лично, — дополнил он; затем повернул голову, подзывая того официанта с обворожительной улыбкой.       Юра тоже так улыбается? подумала я, бегая глазами по помещению — главное не встретиться с ним взглядом.       Француз моментально возник перед нами, держа наготове маленький блокнотик и ручку.       — Горячий шоколад, — на идеальном английском произнёс напарник, а после взглянул на меня, выгнув бровь — что будешь, мол.       — Эээ...апельсиновый сок? — вопросительно произнесла я, отводя взгляд к официанту — он посчитал это за окончательный ответ, чиркнул в своём блокнотике и с дежурной улыбкой удалился.       Мы остались одни — конечно, если, не считая других редких посетителей и снующих туда-сюда работников кафе. Но для меня это было всё равно, что находиться в пустой комнате наедине со своим жутким кошмаром. Который, впрочем, не выглядел ни рассерженно, ни недовольно, ни ещё в каком-нибудь плохом контексте. Лицо совершенно расслабленное, недавно кривящиеся губы тоже ровно легли друг на друга; он откинулся на спинку стула, вытянув руки на стол. Взгляд блуждал по мне.       — Слушай... — обыкновенно начал он, но от волнения я его перебила:       — Прежде, чем ты что-то скажешь мне, — прости!       Фигурист изрядно удивился, о чём говорили его сдвинувшиеся светлые брови. Я перевела дыхание и уже серьёзнее продолжила:       — Прости за то, что наехала тебе вчера колесом на ногу. Прости за то, что накричала на тебя тогда, на арене вечером после выступлений. Прости, что не спасла тебя от Мэри, когда в свою очередь могла, — я поникла головой. — И, наконец, спасибо за то, что попросил поверить в тебя.       Юра слушал, не перебивая, что знатно удивило меня. Но я не хотела сейчас опять всё портить, поэтому отбросила лишние вопросы и комментарии по этому поводу — хватит уже цепляться к каждому слову и поведению.       — Извинения приняты, — он пожал плечами, спокойно отнёсшись к моему всплеску накопившихся слов, которые я ещё давно хотела ему сказать. — Словом, мне стало легче.       — Правда? — сердце ухнуло в груди, в надежде на положительное разрешение конфликта.       — Ну да, — Плисецкий призадумался. — Так мне будет легче говорить. Я вот что хотел сказать. Это всё очень хорошо, но...я хочу сохранить нейтралитет. Будем нормально общаться только во время международных, ибо того требует ситуация. Типа напарники и всё такое. Но...       Его лицо вытянулось, а взгляд вновь похолодел, отчего мне стало не по себе. Нет, прошу, только не это, не говори подобное...       — ...я ненавижу тебя.       Очередной мост разрушен. И без того тонкая незримая нить порвалась, и теперь ничто, казалось, не могло соединить её концы. Почему, почему он опять возвращается в начало? Почему он сейчас говорит это в преддверии первого этапа? Неужели он не понимает, как сам ранит? В глазах весь мир вновь посерел, а в ушах запищало — на этот раз это не был телефон.       — Слышь, всё хорошо? — парень с отвращением взглянул в моё лицо.       Да, вот кто он на самом деле. Презренный. Ставящий себя выше других. Какого чёрта я вообще распиналась перед ним? Какой прилив безрассудства заставил сделать это, когда итог и так ясен — мы никогда не поладим. Всё это волшебная сказка, не раз спутывающая мне все карты; и вот результат — вполне ожидаемый. Но если я и знала это, почему чувствую, как горло пересыхает, а к глазам накатывают слёзы? Где же мой грёбаный апельсиновый сок — такой же кислый, как и рожа Плисецкого?!       Я думаю, хватит. Достало любоваться его беспечной эгоистичной улыбочкой.       Я молча встала со своего места, накинула на плечи куртку и, проведя ладонями по плечам, направилась к выходу из кафе.       — Ты куда? — удивился парень, разворачиваясь всем телом.       Пришла моя очередь улыбаться, чтобы не дать ему повода найти очередной изъян.       — Ненавижу притворство, — мои пальцы обвили холодную ручку стеклянной двери. — Приятного аппетита.       И вышла наружу, подставляя разгорячённое лицо морозному ветру Парижа, позволяя ему сдуть с себя зарождение надежды. И слёз тоже.

***

      Париж степенно оживал. По крайней мере, по улицам уже ходили люди, а на дороге то и дело сигналили машины. Подобно России и, в принципе, другим странам Франция готовилась к Новому году — кое-кто на окна понаклеил изображения ёлок и носков с подарками, а в кофейнях, которые я проходила мимо, вовсю красовались надписи с Новогодними новинками и акциями. На сердце стало тепло — я словно оказалась дома, в Санкт-Петербурге. Однако, теперь и это воспоминание царапало душу; наверняка родители не знают, что я не в Москве. И интересно ли им вообще? Очень сомневаюсь.       Я сунула руки в рукава куртки и застегнула её — вместе с ярким днём приходил ещё более холодный ветер, залетающий под рубашку, обмораживающий тело и лицо. Но мне это нравилось. На момент я вовсе забыла о том, что скоро у меня репетиция, Мила шляется непонятно где, а Плисецкий... Нет, вообще больше не хочу слышать о нём!       Любимец. Знали бы все, какой он, когда открывает свой мерзкий рот — комплимент или простое хорошее слово и Юрий Плисецкий - несовместимые понятия, как ни крути. Да чтобы этот фигурист кому-нибудь сказал простое «спасибо»? Хоть убейте — никогда не поверю в это!       Я свернула в который раз, очутившись на совершенно одинаковой улице. И только тогда поняла, что потерялась. Остановившись, я повернулась назад, жалко пытаясь найти хоть какую-то подсказку. Ага, кафе со скидками, дорогой магазин одежды... Или ещё один? А указатели?       — Ха, я даже читать не умею по-французски, — озвучила свои мысли, всплеснув руками.       И что делать? Телефон больше не пищал — разрядился. Попробовать заговорить с прохожими? Например, с вон той милой старушкой, плетущейся по улице со своей собачонкой.       — Доброго дня, — светски начала я, сложив ладони вместе. — Не подскажете...       — Chérie, je suis désolé, mais je ne comprends pas ce que you dites.*       Ага... Всё так понятно...       Я вежливо натянула углы рта, кивнула даме и проводила взглядом её спину. Желание попробовать спросить дорогу у кого-то вновь пропало, словно его и не было минуту назад. Значит, с английским здесь так же плохо, как у меня с французским. Замечательно!       — АННА-А-А!!!       Русский акцент. Знакомый голос. Мила!       — Мила, ты где?! — я начала крутить головой в разные стороны.       На мои плечи легли чьи-то тяжёлые ладони, что я аж подпрыгнула от удивления. Запыхавшаяся, красноволосая красавица стояла за мной, наклонившись вперёд — переводила дыхание.       — Какого чёрта...Анна, — её пальцы сильно сжались, рьяно загребая куртку.       — Я нашла... — его имя не могло никак слететь с моих губ — это оказалось тяжелее, чем я представляла. Хотя я только рада возможности забыть про его выходки и вообще про то, что он существует. Хоть ненадолго (какой жалкий самообман...).       — Не представляешь, но я тоже нашла этого козла, — девушка выпрямилась, поправляя свои алые кудри волос. — Как и ожидалось — этому гаду стало скучно, вот он и ушёл. Козлина, самая настоящая! А мы ведь договаривались! Ух, сил на вас обоих не хватает! Мы же опаздываем на тренировку! Всё, идём.       Бабичева цепко и железно хватанула мою руку и потащила меня обратно — видно, запомнила дорогу; не то, что я, склерозница.       Но меня удивило иное. Как Мила могла найти парня на улице, если мы ещё недавно сидели в кафе и...в общем, я его видела прямо перед собой: слышала, видела, нюхала — не важно! Не с призраком же разговаривала. И даже если бы она его встретила, то наверняка пришла в кафе и поняла, что и меня нигде нет. Или наставница врёт? Или и правда не была в кафе? Тогда как узнала о моём уходе?       Всё это очень странно и сложно. Даже не хочу разбираться; теперь-то простым наказанием не отделаемся. Жёсткая тренировка до изнеможения — вот, что ожидает нас совсем скоро.

***

      — Идиотина, где тебя носило?!       Она без стыда била его по спине и плечам; ему же было на эти «детские хлопки» всё равно. Сердце до сих пор не унималось, билось о грудную клетку, норовя сломать парню все рёбра. Голова кружилась от бесконечного бега по кругу — где только он её не искал...       — Возвращаемся, — мрачно произнесла Мила, разминая кисти — верный знак того, что ударит ещё, если Плисецкий не послушается.       — Нет, — твёрдо произнёс он, блуждая взглядом по прибавившимся прохожим. — Анна тоже ушла.       Бабичева больше не могла терпеть: схватила фигуриста за грудки и прижала к соседней стене кирпичного дома.       — И ты позволил ей уйти? Мне теперь вас целый день ловить, как мышей?! — кричала она в самое ухо парня, чтобы до него наконец дошла вина содеянного.       Но он молчал. Даже на бросил фигуристке грязного замечания. Ему очень хотелось это сделать, обидеть её, чтобы спасти себя, но он также понимал, что всё обернётся против него; придётся объяснять Миле всё, как есть — она-то без труда могла отличить правду ото лжи. Поэтому Юрий надёжно закрыл рот, именно в эту минуту контролируя свои безрассудные эмоции. И, откровенно говоря, очень удивил этим Бабичеву. Она ослабила хватку и всё же отпустила друга, запустив пятерню в копну своих красных волос:       — Неужели всё так плохо? — спросила она у Плисецкого, виновато прикусив губу.       Парень отрешённо повёл плечом, не ответив на вопрос. Если ей и так всё известно, зачем спрашивает? Это же очевидно.       — М-да, вы себя и вчера странно вели, — заметила Мила.       — Не твоё дело!       И всё-таки он сломался. Не смог сохранить самое важное — их секрет. Теперь вопросов не избежать; но он морально был к ним готов. Скрывать и дальше? Бесполезно. Особенно от Милы Бабичевой, которая знает всё.       Но наставница, на удивление, не стала этого делать; примирительно стукнула парня по плечу ещё один раз и побежала прочь, бросив через плечо последнюю фразу:       — Встретимся в «мёде».       И скрылась в повороте.       И в этом вся Мила. Она всё знает — в этом фигурист был уверен больше чем в том, что Земля крутится вокруг Солнца —, но она никогда не станет докапываться, чтобы человек подтвердил то, в чём он сомневался. А он действительно не знал. И если бы она надавила на него — произнёс это вслух. И тогда ему пришлось бы ещё труднее: говорить с ней, как ни в чём не бывало общаться; каждый день смотреть на неё и знать, что она больше никогда не посмотрит на него. А самое страшное — не поверит в Юрия.       Возвращаясь в отель, Плисецкий кое-что решил для себя: он обязательно скажет ей правду. Ему и ей остаётся лишь ждать...       ...ведь первое выступление решит всё.