Её Лекарство

      — Кстати, а где господин Фельцман? Уже в Париже?       Я высунула голову в щель между передними сидениями, высматривая все дома и парки незнакомого города. Мила поймала такси, и мы все трое ввалились в него: она на передний ряд, Юра и я — на задний. Мы не стремились общаться друг с другом, лишь изредка обменивались дежурными фразами, чтобы, как он выразился, «сохранить нейтралитет». Впрочем, иногда парень кидал на меня уничтожающий взгляд, когда я волей-неволей отвечала на его вопросы о тренировках — мол, говорила, не любишь притворство. И тогда я сжимала пальцы в кулаки, еле сдерживая себя, чтобы не вмазать по его милому личику феечки. Жутко бесит, до белого каления — а это, признать, не лучшее ощущение.       — Конечно, но он остановился у каких-то родственников. И, ко всему прочему, он уже там, на ледовой арене, ждёт своего лучшего ученика.       Она с усмешкой покосилась на Плисецкого, который при рассказе о своём «любимом» тренере помрачнел. Наверное, у них сложились не лучшие отношения; хотя мне не нравится Яков, и, может, по этой же причине фигурист его недолюбливает. Но то лишь догадки — точного ответа Юра всё равно не даст. Тем более мне. Тем более после нашего утреннего разговора.       — А ты уже подобрала музыку? — не унималась я с вопросами.       — Ты всё увидишь сама. Потерпи, мы скоро приедем.       Я откинулась обратно на спинку своего сидения, проведя ладонями по коленкам. Живот завязался в прочный узел, а сама я чувствовала себя как на американских горках — даже дыхание порой перехватывало. А всё из-за того, что мне уже интересно, чему я буду учиться на этот раз. Конечно, в паре с Плисецким — кто же сомневался?       Всю оставшуюся дорогу Мила и Юра мило болтали. Даже таксист поинтересовался, откуда мы; и наставница рассказала ему практически всё — кто мы и с какой целью приехали сюда. Мужчина, насмешивший меня своими закрученными усами, за всё время истории из уст фигуристки кивал головой, напоминая болванчика. И как у него ещё шея не заболела? Непутёвые французы. Однако, как только таксист услышал «фигуристы», сразу же угадал наши с Плисецким имена — оба удивились. Мила же хитро засмеялась, будто-таки и говоря нам: «Ага, съели!»       Когда машина остановилась у обочины, мы повалили наружу — всё через разные двери. Мне и Бабичевой пришлось высаживаться со стороны дороги — никогда не буду второй за Юрой! На этот раз я не уступлю ему ни в чём. Но, видимо, и ему не очень-то хотелось не то что говорить со мной — будь его воля, давно отправил бы на все четыре стороны. Надеюсь, он такой умный предполагает, что это взаимно.       Хором поблагодарили дружелюбного француза, и только тогда я увидела перед собой красивое здание, напоминающее гору: зелёные лужайки, а на вершине стеклянные потолки треугольных форм. Главный вход в него напоминал вход в пещеру; но, тем не менее, арена была огромная.       — Дворец спорта «Берсú», — сообщила Мила, возникая со спины. — Здесь и будет проходить первый этап соревнований.       — Такая...огромная... — я зажмурилась и представила, какая там, наверное, огромная территория льда.       — Но нет, здесь не только каток, — словно прочитав мои мысли, девушка запустила пятерню в копну своих алых волос. — Это комплекс. Просто здесь лучший крытый лёд.       Я кивнула и радостно зашагала по направлению ко входу...       ...пока не поняла причину дискомфорта.       — А где Юра?       Я посмотрела на Бабичеву, которая в свою очередь вперила в меня свои выпученные глаза. И, как всегда, она шумно выдохнула, сдерживая последние силы своего гордого терпения.       — Хороший вопрос, — натянуто проговорила она, оглядываясь вокруг себя. — Мне, знаешь, тоже интересно, куда опять запропастился этот недоумок.       И, набрав в грудь как можно больше воздуха, крикнула — да так, что я чуть не грохнулась на месте, в ужасе зажав ладонями уши:       — ПЛИСЕЦКИИЙ, ТВОЮ МАТЬ!!!       Где-то вдали запищали машины, а с ближних деревьев слетели чёрные птицы, с невыносимым карканьем улетая прочь. Вот она — сила искусства. Пусть и в немного грубой форме.       — Мила, дорогая, тебя слышно даже в Петербурге!       Со стороны входа к нам навстречу шёл Яков Фельцман. За ним поникший паренёк, прямо-таки излучающий негативную ауру. Бабичева взволнованно обернулась и захлопала длинными ресницами, не веря своим глазам. И никто из нас не допустил такого варианта касательно чудесной пропажи Юрия. На лице мужчины играло привычное горделивое выражение лица, а глаза со знакомым прищуром скользили по моему лицу, опять-таки оценивающе. Казалось, для него не существовало никого лучше своего Юрочки, а во мне явно видел соперницу. И мне это несказанно нравилось. Однако, проблема заключается в другом: теперь мы напарники, поэтому на неопределённый срок желание Якова тренировать меня исполнится — но кто говорил, что я буду послушной?       Когда мы двинулись ко входу, Мила переключилась на Плисецкого, вновь браня его за то, что ушёл. Парень оправдывался — мол, Фельцман сам позвал его. Я старалась их не слушать, отвлечься на что-нибудь. Поначалу тщетно — голос Плисецкого особенно запоминался —, но вскоре меня нагнал Яков, явно околачиваясь около меня не просто так.       — И ты всё-таки вернулась... — язвительно заметил он, предательски наслаждаясь моей наверняка ярой реакцией — и, сказать, у него это на удивление хорошо выходило. — Как я и говорил. Ты не могла не вернуться.       Я растянула губы в улыбке, ядовито протянув:       — Да, и теперь своей блистательностью я смогу, наконец, вытеснить вашего дорогого Юрочку со льда. Спасибо за такую возможность.       Мужчина сначала опешил, но потом притворился, что не воспринял мои слова всерьёз, лишь посмеялся над ними, кладя свою руку мне на плечо. Я дёрнулась, с ужасом взирая на его ладонь. Его еле подрагивающие пальцы сжались, больно надавив на суставы.       — А может, это он поможет тебе по-настоящему прославиться? — совершенно спокойно проговорил он, в последний раз кинул на меня многозначный взгляд и ускорил шаг, обходя до сих пор бурно обсуждающих Милу и Юру.       Он не прав, я так не считаю. Фельцман сомневается в том, что я понимаю наше сотрудничество с Плисецким. Скорее, это он в этом не уверен — казалось, Яков до сих примиряется с фактом того, что теперь я смогу затмить первое место Юры.       И я не собираюсь уступать — никому из этих двоих.

***

      Мила решительно настроилась на жестокую, беспощадную тренировку. Как говорится, взялась за нас колоссально. Сначала мы с Юрой наматывали круги, раз за разом меняя темп скольжения — этим мы учились контролировать наши тела, чтобы движения были систематичны. Затем растяжка — до сих пор не могу понять, почему Бабичева не с неё начала тренировку. Поначалу мне не составляло труда сесть на шпагат, простоять на поперечном у станка; но потом вмешалась наставница... Когда через час я снова вышла на лёд, то чувствовала, как мои ноги живут отдельно от тела — вот так меня растянула Мила. Радовало лишь то, что не я одна подверглась пассивной «помощи»; лицо Плисецкого было мрачнее тучи, мышцы плеч, рук и ног напряжены до предела. И каждый раз, когда он взмывал в воздух и приземлялся обратно на лёд, то как змея шипел, хватаясь за свои колени. Это не могло не вызвать смех — впрочем, ничем хорошим со стороны напарника для меня моё же веселье не обернулось; стал мстить, постоянно намекая на то, что, хоть он и парень, тянется куда лучше меня. Мелкий засранец, у него не получится так просто вывести меня из себя — не в этот раз. И больше никогда.       — Итак, — победно начала Мила, вскоре подозвавшая нас обоих к себе. — видимо, вы уже усвоили урок, верно?       Её непринуждённая весёлость и жизнерадостность в голосе раздражала. Бесила. Выводила из себя. Она-то не знала, каково это — непрерывно тренироваться несколько часов подряд при этом в усиленном режиме. Не думаю, что ей известны ощущения, волной накрывающие с головой меня и Юру, — когда чувствуешь давление времени, когда понимаешь, что любая малейшая ошибка одного из нас приведёт к неизгладимому проигрышу. А для спортсмена проигрыш является нечто большим, чем простым значением этого повседневного слова.       — Мы тут с Яковом музыку подобрали вам к первому этапу... — она согнулась; что-то защёлкало, и через минуту зазвучала медленная, умиротворённая песня. Плисецкий цокнул языком, закатывая глаза — этот выбор не удовлетворял его потребности. Мне же эта мелодия была ближе всего, хотя воображение никак не могло сопоставить движения на льду и эту музыкальную дорожку. Припев оказался более чем захватывающий — море заволновалось. Потом опять затишье, и в самом конце на берег рушились волны, перерастающие в самый настоящий вал.       Не понравилось лишь одно — тема песни. Очередная композиция о любви, каких десятки миллионов во всём мире. На льду все фигуристы — артисты профессиональной сцены; но я, катаясь в паре с Плисецким, даже если бы от этого зависела моя жизнь, не могла претворить свою влюблённость к нему. Вот вообще никак — возможно, из-за того, что полноценная картинка, характеризующая его характер, уже начала материализоваться. И от этого на душе становилось противно.       — Кто нашёл это дерьмо? — взвыл Юрий и в ту же секунду получил смачную оплеуху от Бабичевой.       — Поосторожней с выражениями, — строго наказала она, надувая губки. — Анна, хоть ты что-нибудь скажи! Тебе-то хоть нравится?       Я бездумно кивнула, не полностью уверенная в своих качествах артиста. Предугадывая наши выступления. Уже ощущая на своём теле горячие ладони Плисецкого...       — Д..Да, нравится, — согласилась я, вздрогнув.       Наставница не обратила внимание на мою скованность — сейчас её интересовали лишь мнения касательно её музыкального вкуса.       — А ты, — её алый ноготь впился в грудь фигуриста. — хоть раз ещё огрызнёшься, получишь по полной программе.       — Да ну?! Мне уже нельзя и своего мнения высказать? — крикнул парень, всплеснув руками.       — Нельзя!       Очередная перепалка. Впрочем, итог я знала заранее — ничем существенным их споры не заканчивались никогда. Мила всегда умела постоять за себя — ровно как сейчас выстояла против тирана-Плисецкого.       О песне уже никто не вспоминал.

***

      — ЧТООО?!       Мы с Плисецким крикнули одновременно, буквально отпрыгивая друг от друга. Мила в который раз покачала головой и приостановила музыку, которая, по её мнению, должна была нас подбадривать и вдохновлять.       — Я не буду этого делать! — зарычал Юра, наставив на меня свой указательный палец.       — Мила, почему? — взволновалась я, чувствуя, как ноги с каждой секундой подкашиваются.       — А что? — как ни в чём не бывало Бабичева опёрлась щекой на ладонь, хитро улыбаясь. — В чём проблема? Мм?       Фигурист умолк. Мне же тоже нечего было сказать — а в чём, собственно, проблема? Действительно. Это же просто номер, просто тренировка. Так надо. Ведь все так делают, не правда ли?..       Боже, кого я только пытаюсь обмануть? Уж точно не проницательную Бабичеву; скорее, себя. Благоразумно было бы отказаться, но это будет нечестно. Из-за какого-то Плисецкого, которого и мизинца не стоит? Не смешите меня...       — Ладно, — он неловко повёл плечом и подкатился ко мне, встав напротив.       — Ладно... — повторила за ним, отводя взгляд.       Сначала мы молчали. Я ждала, когда он сделает первый шаг, хотя сжалась всем телом. И вскоре его ладони осторожно обвили мою талию и притянули к его груди. У меня перехватило дыхание, а в глазах заметно темнело.       — Даже не смей, — на ухо прошипел Юрий, сильнее сжимая пальцы. — Это только ради победы.       Я хотела кивнуть, но всё тело сковало. Всё, о чём я сейчас думала, было его влажное дыхание, которое я ощущала на своей открытой шее, и длинные пальцы, придерживающие меня — если бы не последнее, я бы уже давно упала.       — Отлично! — Бабичева ухмыльнулась. — Теперь тебе, Анна, нужно положить свои руки на его плечи. Потом Юра поведёт, а затем поднимет тебя на руки. Держим второй темп, поняли?       Я протиснула между нами руки и обвила его шею. Теперь я чувствую ещё и то, как у него пульсировала жила — был явно-таки недоволен. И меня это успокаивало. Так было проще.       Мы тронулись с места. Я, ориентируясь на ощущения, передвигала ноги в такт его, при этом всё теснее прижимаясь к нему. Потом ладони Плисецкого скользнули ниже, и в миг я взлетела в воздух. Загремел припев, нежный мужской голос звенел. В этот момент мне стало так легко, так...       ...свободно.       Руки сами откинулись в стороны — я прикрыла глаза. Однако, этот мимолётный порыв длился недолго, Юра поставил меня обратно на зеркальную гладь, и мы остановились. От восхищения я шумно дышала открытым ртом и не заметила, как напарник внимательно наблюдает за мной.       — Вот так, хорошо, — Мила активно захлопала в ладони, пытаясь перекричать музыку. — Теперь то же ещё двадцать раз.       Сердце больно стукнулось о грудную клетку. Впрочем, Плисецкий как всегда всё испортил своим язвительным замечанием:       — Я больше не подниму эту слониху! — капризно взревел Юра, сощурив глаза.       Его такие вот фразочки всегда царапали, но как-то я научилась не обращать на них внимание. Пропускать мимо ушей. Не отвечать колкостью на колкость, да и вообще не вздрагивать. Не то, что раньше...       — Ещё как поднимешь, — подмигнула мне Бабичева, но в то же время обращаясь к Юре. — иначе её будет поднимать кто-нибудь другой.       Я непонятливо склонила голову на бок, переводя взгляд с наставницы на напарника и обратно.       И в этот раз Плисецкий не стал возражать.

***

      В отель мы приехали вечером — усталые, голодные и без настроения. Что не скажешь только о Миле, которая весело, с гаденькой ухмылочкой прыгала вокруг нас с Юрой, шелестя о «прекраснейшей» тренировке и о том, как она повеселилась. Нам же было, откровенно говоря, всё равно. Без лишних слов Плисецкий сразу же отправился к себе, а Бабичева потащила меня в мой же номер, решив остаться со мной. Я не особо-то была и против, ведь за эти два дня мы с Милой тесно сдружились. Пускай пока я не могла рассказать ей о себе всё, пускай я до сих пор держалась скованно в её обществе — но этого мне явно не хватало. Дружбы, ничем не обязующей, непринуждённой. Лёгкой. Открытой.       — Устала? — заботливо спросила девушка, присаживаясь на кровать, на которой были разложены утренние вещи.       — Немного, — замялась я, приваливаясь спиной к стене, складывая руки на груди; прикрывая на самом деле утомившиеся глаза.       — Прости за сегодня. Но по-другому мы просто не сможем нагнать тех, кто уже давно готовился к международным.       — Думаешь, все уже знали о парных катаниях?       Наставница замолчала, перебирая пальцами. Я вздохнула — как бы та не пыталась, я читала её как открытую книгу.       — Дай угадаю, — нарочито упрямо протянула слова. — об этом знали все, кроме меня?       — Не обижаешься?       Это был предел. Так искусно врать...какие же артисты большой сцены собрались в нашей школе? Так держат обязующую их роль — и никто даже не намекнул. Значит, и Плисецкий это знал? И всё равно участвовал? Всё равно верил в победу и хотел её?       — Конечно же всё хорошо! — всплеснула руками, выпрямляясь. — Ведь вы мне буквально завязали глаза! Тренировали меня, уговаривали не сдаваться — и всё ради того, чтобы кататься с этим придурком? Так сложно было всё рассказать? Почему, почему вы молчали? Почему лгали? Почему...       Смолкла. Слёзы с каждым мгновением накатывали к глазам, горло будто сжали лианы, или те же удавы. Задыхалась — так степенно, медленно...       — Анна, прошу, услышь меня! — Мила встала с кровати, потупив глаза. — Да, всем дали указания ничего не говорить тебе. Но это не плохо!       — Не плохо?..       — Подожди, — она выставила ладони вперёд. — это очень сложно...но и Юра не просто так готовился выиграть. Об этом он расскажет тебе сам — просто потерпи. На то были свои причины, которые покажутся тебе смехотворными. Однако, именно благодаря нашему секрету ты здесь и решительно настроилась стать лучшей. И это главное.       Вдох-выдох. Ещё один раз. Тело перестало слушаться, а разум отчаянно пытался расставить информацию по полкам, скомпоновать всё — собрать все фрагменты воедино.       И что значит фраза об этом он расскажет тебе сам? Что Плисецкий должен мне сказать? О чём нам вообще говорить наедине, когда даже при Бабичевой мы не можем притворяться. Невозможно. Всё словно во сне...       По крайней мере, теперь-то я знала о реальных намерениях Юры — понимала и в то же время радовалась тому, что его пустые на тот момент обещания не были ребячеством.       Он пошёл на это ради меня.