Глава девятая.
14 декабря 2017 г., 18:49
После того дня отношения между Милой и мной во многом изменились. Теперь не было её дружеских подколок, не было её в некоторой степени материнской заботы — и всего этого мне страшно не хватало. Было до дрожи неприятно наблюдать за её дружескими разговорами с Юрой, за её наставления касательно его техники... Много примеров! И ни в одном из них не было меня. Как призрачная тень, я следовала за Бабичевой, слушала упоминания о соревнованиях, старалась параллельно знаниям оттачивать движения и кое-какие прыжки — Яков предложил оставить в программе сольную часть каждого. Никто не был против, хотя это и так очевидно. Мне было всё равно, а Юра с самого начала не хотел парного катания (но, кто знает, может, на этот счёт у него были другие мысли и планы), поэтому собственный самовлюблённый эгоизм не мог не отказаться на некоторое время подставиться под огни мерцающих софитов.
Время быстро текло, словно песок уходя сквозь пальцы, и незаметно для меня настал последний вечер перед первым этапом соревнований. Мила, на удивление, не игнорировала меня, по возможности что-то рассказывала, но при всём прочем не теряла обиженные доли нейтральности — сдерживалась, хоть и не очень правдоподобно.
В эту последнюю часть дня мы решили прогуляться по Парижу — пора бы уже, на самом деле! Впрочем, у каждого на этот счёт были свои желания и потребности. Мила хотела в торговый центр, Плисецкий — в ресторан на корабле; а я — в Диснейленд. В итоге мы решили совместить все три «хочу»: сначала час гуляем по молу, затем ужинаем на барже, а завтра, после выступлений, идём в парк. Все остались довольны. Никто даже не предложил варианты поднятия на Эйфелеву Башню, посещения Лувра и Нотр-Дама и других национальных музеев и театров.
— Это подождёт, — непринуждённо отмахнулась наставница, отлучившись к администрационному бюро — вызвать таксиста на целый вечер.
Мы с Юрой остались ждать её на улице. Парень вперил взгляд в экран своего телефона, листая новости в «Instagram», выкладывая кое-какие новые фотографии. Бурная жизнь популярности в соцсетях, охапка фанаток, которые не поместились бы на всей Красной Площади — вот такой он, этот Юрий Плисецкий, а теперь по совместительству и мой напарник. И иногда я на коленях благодарила свою сдержанность за то, что до сих пор не стала одной из таких вот миллионов ярых девушек, при встрече готовых прямо-таки задушить меня.
Стало как-то особенно зябко, и я поёжилась, разводя плечами. Несмотря на то, что на мне был свитер и тёплая куртка, ветру всё равно удавалось залетать под одежду, охлаждая своими языками моё маленькое тело. Очевидно, эта моя скованность как ни крути не укрылась от глаз напарника, он выразительно изогнул бровь, а угол губ предательски дрогнул в усмешке, обнажая белоснежные клыки. Сам-то был в шарфике и, несомненно, в капюшоне — любимом, родном. И чёрном.
— Холодно? — спросил он, сузивши зрачки.
— Нет, — отрезала я; вот ещё, подумает, что совсем бесполезна и, мало того, слаба.
— Как знаешь, — прыснул Юра. — я хотел одолжить тебе свой шарф...
— С чего бы такая озабоченность, Плисецкий? — огрызнулась, выпрямив спину; до этого дня я ни разу не называла парня ни по имени, ни по фамилии. Он удивился не меньше моего, в ту же секунду выключив смартфон и убрав его в задний карман чёрных джинс. Теперь же его светлые глаза раздражённо обследовали моё лицо. И я совершенно спокойно приняла на себя поток незримой негативной энергии, всеми силами противостоя ему. Нарочно удерживая на себе.
— Плисецкий, значит... — сладко повторил напарник, тянув слова. — Хорошо. Хочешь мёрзнуть — мёрзни. Я больше ничего тебе не предложу, Рейцц.
— Да уж, напугал...
Очередная ссора окончилась ничем. Лишь испортила настроение нам обоим; после этого мне больше не хочется никуда ехать с этим заносчивым козлом. И пусть это было бы взаимно...
Счастливая Мила разрядила обстановку. Её щёки раскраснелись, а сама она глупо подпрыгивала на месте, потирая светлые ладони друг с другом.
— Поехали! — воскликнула она и прошла мимо нас. Словно и не заметила...
***
Я забыла, оказывается, какой красивый вечерний Париж. Удивительно, но этот город каждый раз удивляет меня, и в этот каждый раз по-новому. Находясь всего неделю здесь, я успела раскрыть в себе те чувства, которые до этой поездки были незнакомы мне — что-то лёгкое, французское, и, наоборот, - пафосное; что-то пасмурное и светлое одновременно, без единой капли дождя. Удивительный Париж. Я бы здесь жила... Знать бы ещё французский и без стеснений общаться со своими здешними фанатами. И всё-таки мне кажется, что та девушка-администраторша приврала... У женской части, очевидно, в приоритете был Плисецкий; меня же ставили как пример — мол, если будешь так откатывать программу, тоже сможешь завоевать место у бока Юры. Для многих это хороший стимул, для остальных, вроде меня, так называемое «место рядом» ровно ничего не значит, а потому не вызывает ни толики желания побеждать. А парню явно наплевать на всё и вся — интересно, у него вообще была девушка за все его пятнадцать лет? Очень в этом сомневаюсь. Не подразумеваю то, что ему сложно её найти — по этой части он-то бьёт все рекорды. Скорее, даже если и была, она уже через неделю свалила от Плисецкого. Не выдержала, сдали нервы — всё, что угодно. У него даже как таковых друзей-то и нет! О чём вообще в этом случае может идти речь?! Однако, этим мы похожи. Я бы даже сказала, очень. Мы не стремимся к популярности, нам обоим хорошо находиться в одиночестве и по отдельности. Мы — фигуристы, прошедшие на Международные соревнования. Мы ненавидим друг друга. Мы верим друг в друга. Мы — напарники. А для меня это значит намного больше, чем друг или подруга. Партнёры должны доверять друг другу, чувствовать каждого из них. Аккомпанировать. Подстраиваться. И мы ничего из перечисленного не умеем. Какие мы после этого напарники, когда даже «доброе утро» сказать друг другу сложно? Ни я, ни Юра — никто не спешил делать отчаянный и в какой-то мере безрассудный шаг на путь примирения. Ты веришь в меня? Те слова до сих пор не покидали мою голову, унижали, оскорбляли, бессильно сопутствовали мне всё время. Когда же это закончится? Когда я смогу почувствовать себя его дыханием? Когда же он сможет услышать моё сердцебиение? Ответ чертовски прост и ясен — никогда! Мы наконец вышли из тесного такси. Мила заплатила таксисту, обвила наши с Плисецким руки и направилась прямо — к огромному зданию, покрытому сеткой сияющих искр. — Огоо... — непроизвольно выдохнула я, безуспешно сдерживая вырывающиеся наружу эмоции; так увлёкшись разглядыванием торгового центра, не услышала, как фыркнул фигурист и за это был вознаграждён предупредительным взглядом Бабичевой, который всегда действовал на Юру безотказно (пора бы уже научиться подобному искусству). А внутри всё бушевало — впрочем, как и всегда. Две трети всего мола заполнили туристы, с готовыми фотоаппаратами жадно вглядываясь в каждый манекен, в каждую чёрточку плиточного мраморного пола, в каждую французскую рожу, если такая всё же выживала в этом сборище иностранцев. Мы были как раз одни из таких тысячи, если не две, которые бегали от одного магазина к другому. В целом, было весело лишь одной Миле, приникающей всем телом к стёклам витрин и буквально пожирая своими голубыми глазами всё одежду, выставленную на всеобщее обозрение, — не сомневаюсь, что про себя она ещё давно успела применить и купить все магазины, к которым мы подходили и затем нехотя уходили, что повторялось неоднократно. Но самое удивительное — девушка ничего себе не купила! Тем не менее, последнее предложение ни коем образом не относилось к Юре. Выходя из центра через час – полтора, его пальцы крепко сжимали ручки пяти пакетов. Не нужно искать смысла в его покупках, ведь все вещи подчинены единой теме — тигры. Со стороны кажется, что фигурист не особо-то и следил за тем, что покупает; главное - это, конечно же, кошачья расцветка и всевозможные принты с тиграми. Благодаря его ребячеству и наивности, я открыла для себя кое-что новое в его характере — точнее, нашла то, что ему нравится, и он не боится это выказывать. Тигры, тигры и ещё раз тигры. Может, подарить ему костюм тигра, чтобы он в нём выступал? Следующая станция — Сена. Грязная, вонючая и, к тому же, холодная — полный отстой. Она вообще никак не подходит великолепному, завораживающему Парижу, блистающему в свете миллион миллионов огней. Даже парень, и тот приуныл, когда учуял противный запах ила. — Сам нас сюда привёл, — ответно пожимала плечами Мила, которая быстро потеряла ко всему интерес за пределами торгового центра. — Идём занимать место. Нам удалось «вырвать» место на белом кораблике с несколькими ярусами. На него тоже развесили огни и фонари, которые слепили глаза своей блистательностью — примерно, как Плисецкий разводит своих фанаток. Небольшой столик на самой верхней площадке, откуда мы могли видеть улочки Парижа и побережье реки. Молодая официантка с миниатюрным личиком услужливо преподнесла нам меню, при этом не оставшись равнодушной к Юре (кто бы сомневался?). На протяжении всего вечера, на почти что идеальном английском, интересовалась о его времяпрепровождении, интересовалась, откуда он, спрашивала о причинах приезда. И каждый раз обворожительно прикрывала глаза, отчего её длинные чёрные ресницы дрожали. — Противно, — вслух произнесла я мысль, не обращаясь ни к кому определённому. На лицах обоих заплясали ухмылочки. — Ревнуешь? — спросила Мила, придвинувшись ко мне. — Давай, можешь нам всё рассказать — Юра не против. Парень поперхнулся водой, из-за чего вызвал звонкий смех наставницы, которая медленно попивала недетский напиток. — По-моему, кто-то уже достаточно выпил, — осуждающе проговорил Плисецкий, протягивая руку за зеленоватой бутылкой. — А ну кыш! — раскрасневшаяся Бабичева выхватила бутыль и прижала к груди. — Ты ещё несовершеннолетний... — Я не собирался пить, дура! — зло крикнул Юра, привлекая взгляды посетителей с соседних столов. Девушка всхлипнула, шмыгнув носом. — Не дура, — еле выговорила она заплетающимся языком. — а русская!.. И моментально отключилась, положив голову прямо на тарелку с панцирями улиток. — МИЛА!! — хором закричали мы с Юрой, подскакивая с мест к девушке, которая уже мирно спала. Не знали, как поступить в такой ситуации, и всё, что мы делали, так это оглядывались по сторонам, краем уха слыша тихие смешки. — Я позову официанта, — опомнилась я и побежала по палубе к лестнице, ведущей на ярус ниже. На английском объяснила той девушке, заигрывающей с парнем, что, собственно, произошло (некоторые моменты и фразы опуская), и спросила, что нам теперь делать. Первое, что она сделала, — пробила счёт (все французы — скряги). Затем куда-то отлучилась, и, как по мановению волшебной палочки, корабль загудел, а после и вовсе остановился у причала. Все гости переполошились, но официанты шустро подошли к каждому столу и утихомирили порядком подпьяневших туристов и местных. Я обвила свою шею рукой Милы и подняла её, придерживая под подмышку; пока Юра, в свою очередь, на русском говорил нашей официантке, чтобы отвязалась на него. Но та пропускала все его слова мимо ушей, приникая губами к щеке парня — и меня это уже вывело из себя! — Эй, — я кое-как протащилась к Юре и свободной рукой обвила его ладонь, посмотрев на официантку. — Мы — Русские!! Вся палуба замолкла и воззрилась на меня. Я гордо подняла голову, упрямо обводя взглядом каждого из присутствующих. Пусть знают, с кем имеют дело. Мы не позволим насмехаться над нами! Плисецкий пошатнулся и вздрогнул; однако, и сам пальцами сжал мою ладонь, притягивая к себе. — Ещё хоть раз оскорбите нас, — он зло рычал, выплёвывая каждое слово вместе с его особым ядом. — мы унизим вас, ублюдки французские. Кто-то за нашими спинами ахнул и, поднявшись с места, начал переводить на французский. Но мы уже со всех ног неслись прочь, проклиная ту старую женщину, которая как раз-таки была переводчиком. Когда мы ступили на набережную, волоча за собой Бабичеву, услышали, как корабль опять включил мотор, как свисток глухо запел, и как люди, оставшиеся на барже, кричат нам, тыкая пальцами и показывая кулаки.***
Всю оставшуюся дорогу мы смеялись — чуть ли не до истерики. Глаза стали мокрыми от слёз, редкие капли скопились на подбородке, увлажняя щёки. Когда мы всё же попали в отель, первым делом затащили Милу в её номер, где царил полный бардак. Если же я несказанно удивилась, парня это не смутило: даже то, что наша наставница читает журналы с парнями в купальниках и плавках. Взвалили девушку на кровать, и я заботливо укрыла ту, оставшись сидеть рядом с ней. — Ты идёшь? — позвал Юра, разминая плечи. — Думаю, я останусь с ней, — сонливо проговорила я, наблюдая за спящей Милой. — Неужели ты считаешь, что от того, что ты не выспишься, ей будет лучше? — уязвлённо пожурил парень. И он был прав. Ведь завтра выступления, а мой недосып может отрицательно сказаться на нас троих — и, к тому же, на самом фигурном катании. Но какая-то часть меня не хотела оставлять Бабичеву одну, не хотела оставлять беспомощно валяться на кровати. — Ладно, — сдалась, поднимаясь с кровати. — Ты прав. Он ухмыльнулся и вышел из номера, следом шмыгнула в коридор и я, тихо прикрывая дверь. Плисецкий не уходил — стоял напротив и вглядывался в моё лицо как тогда, когда я впервые встретила его в коридоре арены; тогда ещё на его груди висела обещанная золотая медаль. Я тоже не могла развернуться и уйти — что-то призрачное приковало меня к одному месту, буквально вжав, сравняв с мягким полом. Сказать было нечего — обычным «доброй ночи» тут не обойдёшься. — Я пойду... Мимолётно улыбнулась и направилась к своей комнате... ...как почувствовала чужие пальцы на своём запястье. Плисецкий притянул меня к себе, отчего расстояние между нашими лицами минимально сократилось. Под его ангельскими глазами пролегли глубокие тени, губы казались синеватыми, потрескавшимися. Холодные пальцы скользнули вверх по руке и остановились на плече; свободной ладонью он потянулся к моему лицу. И провёл по волосам, которые я распустила в такси. Он был так близко, что я боялась вдохнуть. Такие правильные черты... — Спокойной ночи. Взгляд Юрия пал на мой лоб, затем на губы, которые сжались в тонкую линию. Но потом парень отстранился, запуская пятерню в свои светлые пряди, и удалился к себе, слишком громко хлопнув дверью. Я осталась стоять как вкопанная в коридоре, чувствуя, как сердце перестаёт подчиняться мне. И понимая, что этой ночью я не усну...
Примечания:
Мы — русские! Помните это!
