Её Лекарство

      Мой роковой день настал. С самого пяти утра я тупо мерила комнату шагами, каждую минуту протирая вспотевшие ладони. Всё было идеально чисто и аккуратно: несколько раз заправила кровать, перед этим взбив подушки, собрала в косметичку зубную щётку и пасту, помыла голову, а потом ещё стояла у открытого окна, подставив лицо раннему утреннему небу. Через очень долгое время прошёл всего лишь жалкий час, который не поменял буквально ничего. Выступления начинаются в одиннадцать по местному времени, поэтому в девять нужно уже как штык стоять у входа в отель.       Я разложила на кровати костюм, в котором буду выступать: нежный шёлковый сарафан кремового цвета с длинными рукавами, которые покрывали серебряные узоры. Такие же блестящие были и колготки, а также, по сути, мои пока ещё не накрашенные глаза. Забавно предположить, что же будет у Плисецкого.       Он ещё спит? Или уже нет?       Я решилась на отважный поступок: сунула в задний карман шорт ключ от номера и вышла в коридор, на цыпочках прокравшись к двери комнаты Юры. Задержала дыхание и постучалась, в нетерпении ожидая ответа.       Сначала не происходило ничего — всё, как некстати, тихо. Но потом с другой стороны послышалось шуршание одеяла, и через короткую паузу послышался хриплый голос:       — Да? — спросил фигурист на-английском.       Меня передёрнуло. И что я ему сейчас скажу?       — Это я, — спонтанно отозвалась, заложив за ухо растрёпанную чёлку. — Можно мне...       Дверь быстро распахнулась передо мной. В проходе стоял Юра, прямо-таки потерянный и удивлённый. На нём были надеты только спортивные штаны, да свободная майка на тонких, по меркам мужчин, лямках; пшеничные волосы растрепались, глаза щурились, а кончик носа дрожал. Я невольно засмотрелась на него — впервые такого открытого, ничем не защищённого — и забыла, что хотела.       — Что надо? — небрежно проговорил он, проводя свободной ладонью по своей светлой шее.       — Ну-у... — отчаянные попытки что-либо придумать свелись к нулю — я совершенно не знала, что мне понадобилось бы от Плисецкого в шесть утра!       Парень терпеливо ждал, застывшим взглядом уставившись на моё лицо, из-за чего я растерялась ещё больше.       — В общем... — протянула, сжавшись всем телом. — В общем, я рано проснулась, а делать нечего.       — А я тут причём?       — При том! — слова вырывались сами собой; я просто не могла сдержать бурный словесный поток. — Подумала о тебе, о вчера... И задалась вопросом: может быть, ты тоже не спишь? Может, как я, всё думаешь, чем занять себя, пока...       — Не продолжай.       Я замолчала. Юрий поморщился, явно взвешивая все «за» и «против». Но потом отступил назад, на несколько секунд закрывая глаза.       — Проходи, не стой на месте.       Я быстро шмыгнула внутрь и закрыла за собой дверь. За спиной парень вновь упал на кровать, зарываясь в одеяло. Вокруг царил полный хаос — вещи разбросаны, по углам валяются скомканные пакеты из-под чипсов, самые разные тюбики и баночки вперемешку с остальным хламом.       — Что тут произошло? — меня не на шутку передёрнуло.       — Ничего... — промычал Плисецкий и потёрся щекой о подушку.       Когда я была у него впервые, всё было чисто — тогда я поражалась его чистоплюйством. Но сейчас сомнения быстро рассеялись, и я наконец сняла ложную пелену с глаз. Конечно, у такого сумбурного парня просто не может быть чувство чистоплотности.       — И тебя устраивает этот бардак? — не веря спросила я, пробираясь через завалы маек к его кровати. Видимо, он уже научился ловко преодолевать свои же препятствия. Прямо как...кот.       — Ага, — отмахнулся он. — Ещё как.       Я подошла к окну и раздвинула шторы, пропуская в комнату только-только показывающиеся лучи утреннего солнца. Фигурист вновь что-то сказал, но слов его было не разобрать. Да и не очень-то хотелось вновь слушать его недовольные замечания.       Вскоре Юра всё же поднялся с кровати, так и не заснув, как предполагалось; зашаркал в ванную комнату и резко хлопнул дверью, пока я обречённо лицезрела так называемый «творческий беспорядок». Зашумели струи воды, хлопали тюбики. Решил принять душ. Впрочем, меня это смутило; мало того, что я прямо-таки ворвалась в чужую обитель, так ещё и нахожусь с парнем практически в одной комнате! Сейчас он выйдет, обёрнутый полотенцем, будет переодеваться... Боже, о чём я только думаю?!       Но пока мне никто не мешает, я решила хоть чуть-чуть прибраться; сам же потом будет благодарить. Интересно, неужели у него дома такая же обстановка? И кто ему убирает всё это? Мама? Домработница?       — Ты что делаешь?       Я не заметила, как лицо обволок жаркий пар. Скрестив руки на груди, передо мной возвышался напарник — одетый в то же, в чём, собственно, спал.       — Убираю, — констатировала факт, взглядом обводя помещение. — Тебе ведь и самому неприятно находиться здесь, разве нет?       — Нет! — он схватил моё запястье и рывком поднял. — Не трогай мои вещи впредь и никогда больше!       Я цокнула языком и выдернула свою руку из его хватки.       — Ой-ой, какие мы строгие... — и опять этот мерзкий мальчишка всё портил — лучшие ощущения в миг приняли тенденцию к понижению. — Ладно, бывай.       Невозмутимо направилась к выходу, не в силах больше выносить Плисецкого.       — Эй, идиотина, стой! Сама же ко мне пришла!       — Перехотела, до свидания!       И закрыла дверь с оглушающим хлопком.       Гордо шагая к своему номеру, меня посетила довольно чудная мысль: неужели у этого парня раздвоение личности?..       И в тот момент я в самом деле почувствовала себя «идиотиной».

***

      — Сколько людей...       Я впервые видела столько иностранцев в одном здании — практически в одном помещении. В зале были заняты все места, маячили флаги стран-участников и особые плакаты с именами любимых фигуристов. Среди невообразимого количества вывесок заметила несколько русских флагов, а также плакаты с именем Плисецкого и его фотографиями. Парня это не смущало, возможно, даже прибавляло некоторой уверенности в себе. Тем лучше — хоть один из нас не расстанется на льду со своим рассудком.       — Волнуешься? — на мои плечи легли руки Милы, подталкивающие моё каменное тело к выходу.       — Конечно! — я вцепилась в её запястья. — Кажется, я поспешила с решением...       Пальцы девушки сжались и резко развернули меня к себе. Голубые глаза превратились в осколки льда, какие отбрасывают лезвия коньков, алые губы недовольно изогнулись.       — Не смей так говорить! — словно змея, прошипела она, встряхнув меня. — Никогда.       Даже причину не объяснила, хотя даже так я поняла её негодование — всё же лучшая фигуристка в прошлом. И Мила поэтому и сердится, что хочет, чтобы я доказала обратное другим; я больше не слабачка!       — Да, прости, ты права...       Наставница расслабилась и даже улыбнулась. Притянула меня к себе, заботливо гладя по спине.       — Не переживай, — шепнула она над ухом. — Если что, положись на Юру.       Я кивнула. Конечно, Плисецкий не был бы в восторге, услышь он такое наставление, но я всё равно благодарна Миле за всё. Она возилась с нами всю неделю, терпела наши выходки (поражаюсь, как та до сих пор не послала напарника на все четыре стороны) и, в конечном итоге, тренировала — пусть и грубо, жёстко, но небезрезультатно.       Лампочка над дверью зажглась красным. Бабичева посмотрела на программку и резко, словно в последний раз вздохнула.       — Пора.       Я отстранилась от девушки и на негнущихся ногах направилась к выходу на арену. Сердце то гналось впопыхах, то еле билось в груди, играя на контрастах с моими потрёпанными нервами. И только собралась входить по ту сторону, как мой долгий шаг остановила ладонь Плисецкого, покрывающая мои заледеневшие пальцы. Я удручённо посмотрела на него, но парень был спокоен и больно небрежен по отношению к выступлению.       — Мы лучшие, — твёрдо констатировал он то, что в глубине души и так знали все. — Давай просто покажем этим ублюдкам то, на что мы способны.       Его стеклянные глаза недвижимо глядели вперёд, чуть растрёпанные белёсые пряди едва колыхали. Мои пальцы беспомощно сжали его руку, моля о помощи там, где всё будет зависеть только от нас. И Юра был готов подставить спину ради нашей победы.       Ради нашей нерушимой веры в друг друга.

***

Stay — Hurts

      По залу прокатилась волна призрачного спокойствия. Первые аккорды песни напоминали волны на море — поначалу тихие, приятно охлаждающие, ласкающие тело. Такими же были и движения Плисецкого. Такой грациозный, со стороны казалось, что на льду откатывает свою программу тонкая хрупкая девушка. Взмахивает рукой — волны набегают на берег. Прыжок — слышится бой воды о буны; он приземляется, и волны разрезаются, брызги летят во все стороны, приковывая к себе внимание каждого, кто окунулся в этот океан вдохновения.       Затем поднялась и я. Если Юра сравним с целым морем, то я, скорее, всё то, что в нём живёт — всё, что движет им, дышит им. Всё то, что сочетали в себе светлая и нежная поверхность и густое, вязкое, тёмное морское дно. Мои пальцы скользнули по его шее, и в миг он перехватил мою ладонь, увлекая за собой.       И вот он — припев. Его руки сцепились на моей талии и подняли вверх. Я вскинула кверху голову и распростёрла объятия, норовясь захватить всех сидящих в зале, чтобы и они ощутили на себе манящие языки воды; чтобы и они погрузились в море, любуясь его такими разными, но удивительными красотами.       Настал следующий припев, и волны на море разбушевались. Небо затянулось тучами, откуда-то издалека приближались раскаты грома. Сверкала гроза. Ветер усилился, сдувая птиц, кружа листья деревьев в бешеном темпе вальса. И тогда-то мы с Плисецким слились воедино, стали одним целым. Мы то сходились, то опять отстранялись друг от друга, и потом бежали друг к другу, не желая расставаться. Спасая друг друга от бури. Его объятья успокаивали — в то же время ладони обследовали тело, а глаза встречались с моими. И нам было мало.       Волны, волны... Они накатывали на берег, покрывали весь пляж, засасывая всё в себя, в морскую пучину, где навсегда суждено остаться тем, кто не смог противостоять природной стихии. Парень крутил меня в воздухе, потом подхватывал и бережно ставил на лёд. Направлял. Давал понять, что я могу на него положиться.       И в этом танце я вся была лишь его. А он был только моим.       Буря прошла, и море начало успокаиваться. Солнечные лучи рвали тучную пелену, прорываясь к земле, грея её. Ощущался морской бриз, в небе вновь хрипло кричали чайки. А волны отступили, сдерживая себя в пределах. Море вновь стало прекрасным, искрящимся на солнце, блестящим всевозможными красками, переливами.       Мы остановились, в последний раз шаркнув коньками по льду — словно напоминая о том, что это ещё не конец. Плисецкий тяжело дышал, вцепившись в мои худые плечи. Смотрел на меня. Я провела пальцами по его щеке, затем захватила прядку светлых волос, пропустила этот нежный шёлк между подушечек и остановила ладонь у шеи. В эту бесконечную секунду я позволила себе забыть обо всём: кто сидит в зале, где я нахожусь — как меня зовут. Единственный объект — парень с пшеничным цветом волос, с изумрудными глазами, с недружелюбным характером и поганым отношением ко мне.       И именно сейчас это не имело значения. Внезапно я осознала, сколько всего мы прошли вместе, сколько преград преодолели, и сколько всего нас ждёт впереди. Как быстро летит время... Только вчера я пыталась узнать, кто он, ради этого специально осталась смотреть мужской блок катания показательных выступлений. Только вчера мы впервые поссорились, и только вчера у меня перехватило дыхание от того, что он так легко подхватил меня на руки. Именно рядом с ним я, кажется, чувствовала то, что не мог мне дать никто.       Я наконец поняла, что значит «свобода»...

***

      — Мои зайчики!!       После того, как мы с Юрой ступили на твёрдую землю, надев заранее подготовленные щитки, Мила молниеносно схватила нас под руки и начала обнимать — в буквальном смысле душить.       — Дура, пусти! — рычал на неё Плисецкий, а я неожиданно рассмеялась, чем знатно удивила обоих.       Не знаю, что же изменилось после этого выступления, но одно я знала точно — больше не хотелось грустить, ругаться с парнем и воображать из себя непонятно что.       — Совершенно не важно, какое у нас будет место, — обнадёживающе говорила я, в свою очередь прижимаясь к Бабичевой. — Мы сделали это!       Наставница улыбнулась и потрепала меня по макушке. От счастья я даже зажмурилась, пропуская мимо ушей презренные смешки Плисецкого.       — Вы выиграете, не сомневаюсь в этом, — соглашалась девушка.       — Если судьи, конечно, не заметили, как ты накосячила, — парировал парень.       — Заткнись, Юрочка, — растянула губы Мила, кинув недовольный взгляд в сторону моего напарника.       Парень наспех накинул на плечи свою любимую чёрную куртку и спрятал светлую голову под капюшоном, отвернувшись от нас.       — Смотрите! — внезапно воскликнула Бабичева, направляя свой указательный палец вверх.       Плисецкий и я одновременно подняли головы, вглядываясь в табло с конечными результатами.       — Пятое место! — прошептала я, чувствуя, как быстрее колотится сердце.       — Пятое место! — обречённо выдохнул Юра, прямо-таки мрачнея на глазах.       — Неплохо, ребята, — наставница хлопнула фигуриста по спине. — Не забывайте, что это ещё не конец. И не ваш предел.       Это точно. Может, этим выступлением мы и показали себя, заинтересовали многих зрителей, но до совершенного идеала нам ещё далеко. Но пятое место среди стольких пар — это уже очень хорошо!       Интересно, когда это я начала так думать? Ведь ранее я принимала только первое место и считала, что, если оно не у нас — всё кончено. Теперь... Теперь всё поменялось. Юра недоволен, но и он был рад — это я видела по его глазам, желанно сверкающим. Заметила и Мила, с хитрым прищуром поглядывая на Плисецкого, сложив руки на груди.       Это не наш предел. И это ещё не конец. Сейчас мы пятые, но я чувствую — я знаю, что мы будем первые. На льду нам нет равных, точно, как и нет пар, способных превзойти талант Плисецкого. И если я всё же смогу добраться до него, в этой скорой эстафете коснуться его спины, покорить ту гору, которая подвластна ему одну — в будущем мы будем самой сильной командой.       Я верю в это. Так пусть и Юра продолжает верить в меня.