Die Hinter Uns Zerfallt

` Die beste Beleuchtung des vorstehenden Weges sind manchmal die Brücken, die hinter dich glühen.

Боль прошла за несколько дней, рваные раны затянулись за несколько часов... вот только скука смертная теперь разъедала его на части. Зрение по прежнему не возвращалось, и было абсолютно неизвестным: вернется или нет. Он больше не мог делать большую часть своей обыденной работы, и это убивало его. Чимин страдал от своей беспомощности и бесполезности, хотя всячески скрывал этот факт от Чонгука. Он цинично оценивал любое действие собственного друга, готовясь ко всему... даже предательству, ведь дважды его уже предали: когда он родился, и неделю назад, когда Юнги ударил его по голове. Теперь Чонгук научился подходить к Чимину особенной походкой, давая знак, чтобы тот знал наверняка... ведь парень больше не мог видеть благодаря медвежьей услуге Юнги. — Я давно заметил это, — Чимин сделал несколько осторожных шагов и небрежно прошелся по клавишам, вытягивая из них неприятные звуки. — Это же пианино, да? — Похоже на то, — вяло согласился Чонгук, стараясь не заострять внимание. — И я могу сыграть? — с надеждой в голосе спросил Чимин. — Вряд ли кто-то тебя услышит здесь... Резкий звук расстроенного инструмента мог только поранить нежные уши Чимина, но он все равно находил в этом безобразии что-то свое, что-то знакомое... такое потерянное, словно он сам и новый мир вокруг него; безвозвратно сломанное и растоптанное. Чонгук ловко открыл банку консервированного лосося и принялся есть, безучастно наблюдая за слепой игрой Чимина. Его разум был поглощен другими, более важными мыслями: когда можно идти и стоит ли вообще? Насколько безопасным может быть это место? И что делать, если вдруг начнется облава? Бросать ли при этом Чимина или попытаться вывести? Он напряженно жевал, воспринимая музыку сейчас как надоедливое, вечно играющее радио на заднем фоне; мелодия растворялась в его разуме, смываясь с головной болью. Вот только звук вдруг оборвался на низкой ноте, массивным эхом пройдясь по стенам. — Это Шопен, — разворачиваясь, с воодушевлением заявил Чимин. — Мой любимый композитор, я не помню все... Чонгук отбросил пустую банку в сторону, вздохнул и неспешно поднялся на ноги, отряхивая осевшую на брюки пыль. — Не мое совершенно, — безвкусно высказался парень. — От такого только быстрее сдохнуть хочется... но может тебе понравится. Чимин проигнорировал подобное мнение, с грустью опустив голову... его губы дрожали, а сам он словно готов был заплакать; вот только слезы эти были бы злыми, полными разочарования и презрения: он ненавидел, когда никто не понимал его... особенно в такие тяжелые моменты. Особенно когда это был его единственный близкий человек; единственный, кто остался на этом свете живым. Чонгук подошел ближе и протянул тяжелую бутылку с какой-то жидкостью внутри. — Что это? — слегка догадываясь, уточнил Чимин; неподстриженные ногти несколько раз постучали по звонкому стеклу, а после подушечки его пальцев прошлись по узкому горлу бутылки. — Ты серьезно? — Да, я нашел вино, — утвердительно заявил парень. — Даже больше: здесь целый погреб... теперь можно отпраздновать День Благодарения. — Без индюшки и клюквенного соуса? — с апатией протянул Чимин. — Как насчет консервированного тунца? — предложил Чонгук, подхватывая скромный смех парня. Бутылка опустошилась за несколько минут. Чонгук даже удивился, как много мог поглотить этот ненасытный подросток, с каким остервенением он уплетал пищу, словно только что прибывший из голодного края; и отчасти не без правды, ведь Чимин действительно почти ничего не ел с тех самых дней. Чонгук особо не притрагивался к алкоголю, лишь скромно тянул эту вязкую сладость, что оседала на языке горечью винограда. Он не любил алкоголь, хотя и сегодня был особенный день: почти два года с тех самых пор, как завязалась вся эта заварушка с заражением; как-то странно было праздновать подобное, но для парней эта дата — словно новое рождение; естественный отбор всех лучших друзей. Чимин пил, чтобы забыться, а Чонгук просто пил. И плевать ему было на то, что сейчас небеса могли послать самую дьявольскую кару за собственную беспечность. В глубине души он также устал и выдохся, как некогда лучший друг, ему тоже хотелось почувствовать себя немного слабым. Легкая усмешка прошлась по губам Чимина: ему было мало. Если бы он мог, он бы, как безусловный эксперт, сейчас сам бы спустился в этот погреб, прошелся бы по всем полкам и достал самое лучшее, самое крепкое и сладкое вино, чтобы... — Чонгук? — Да? — Я хочу еще, — хмелея не по-детски, умолял Чимин. — Только пойдем вместе, я выберу вино получше... Чонгук осторожно поднялся, придерживая Чимина; его руки слегка дрожали и это изрядно бесило, ведь напиться даже немного — никак не входило в его планы. Он чувствовал неприятный запах спирта и невольно морщился, стараясь держаться как можно дальше от Чимина, но тот, как назло, сам лез ближе. — А здесь уютно, — чувствуя сырость и легкий сквозняк погреба, прокомментировал Чимин. — Мне даже нравится, кажется, отлично олицетворяет нашу жизнь, — он сделал глубокий вдох и постарался описать это место, а после попросил Чонгука скрасить все легкими штрихами... — Вот эта! — он нащупал бутылку и вытянул ее за горло. Чонгук подошел ближе и постарался прочитать потертую этикетку, но зрение совсем не слушалось: картинка плыла, словно в бреду, и на мгновение Чонгук даже пожалел о своей находке. Чимин открыл бутылку и протянул Чонгуку, но тот проигнорировал, усаживаясь на прохладный пол. Тогда Чимин уселся напротив, жадно глотая приторную жидкость: настолько сладкая, насколько нужно его душе, и теперь безусловно правильный градус. — Твоя мама классное печенье делала; как вспомню, — Чимин сделал глоток и нервно вздохнул. — Помню, как мы с тобой гоняли в школу на великах, словно выродки какие-то... у всех же были машины, хуе-мое. Чонгук внезапно засмеялся, а Чимин тут же замолчал, приняв серьезное выражение лица... стараясь отыскать и полностью проникнуться этим смехом, таким знакомым и милым. — Чимин, ты не меняешься, — сквозь улыбку произнес Чонгук. — Прямо вспомнил, как ты в пятнадцать лет впервые напился и пришел ко мне домой... та же самая агрессия и попытки ворошить прошлое. И Чимин отлично помнил, ведь именно тогда он наговорил много лишнего; именно тогда он вцепился в своего лучшего друга мертвой хваткой, пребольно сжав... словно в ту минуту ему катастрафически не хватало кислорода, а Чонгук был последним его источником. — Знаешь, Мефистофель у Гёте как-то поднимал вопрос: какая разница между демоном и человеком? — Чимин отставил бутылку в сторону и прислонился к стене. — Он уверял, что он — та часть целого, что хочет зла, а творит добро, — его глаза смотрели прямо в душу Чонгука, а пустой взгляд казался дьявольским, завораживающим. — Увы, человек мог бы сказать о себе совершенно обратное. Чимин осторожно поднялся на ноги, и, придерживаясь стены, подошел к Чонгуку; его походка была вполне уверенная, несмотря на выпитое количество алкоголя. Чонгук дрогнулся в попытке помочь, но туман перед глазами назойливо мешал, а гравитация оказалась непосильной ношей. Чимин задел парня коленкой, слегка теряя баланс; после чего медленно опустился на колени и уселся рядом, легонько прижимаясь к другу. Чонгук слабо отреагировал на это вторжение; напротив — он задал один единственный вопрос, да и то чисто из вежливости и любопытства. — Чего тебе? Чимин пьяно улыбнулся и прижался еще сильнее. — Последнее, что ты бы сделал или сказал, — сглотнул он, едва дыша. — Перед смертью... что бы это было? — Не знаю, — огрызнулся Чонгук, отодвигаясь от парня на несколько сантиметров. — Может нажрался бы как следует... Чимин усмехнулся; и не без причины, ведь, по факту, вся их жизнь крутилась вокруг еды или ее поиска — некий первобытный инстинкт, а Чимину претило все первобытное. Есть действительно зачастую хотелось, но Чонгук какой-то помешанный, дикий... в общем, не такой, как и все. И Чимин не знал: любить ли эту его черту или ненавидеть. — Ну а ты? — Чонгук взял бутылку из рук Чимина и глотнул немного, искоса смотря на парня. — Что бы ты сделал? — Признался бы кое-кому в любви, если честно, — задумчиво протянул Чимин. — Хотя и не хотелось бы. — Это еще почему? — Юнги мне всегда напоминал музыку Баха... он вроде такой лиричный и одновременно гротескный, — Чимин изрядно перепил, а его язык уже заплетался. — Он мне всегда нравился; было в нем что-то коварное и мистическое. — Он бы сейчас охуел от такого заявления, но вот только где он теперь... может подох уже? — не без иронии добавил парень. — На самом деле я всегда любил другого человека; можно сказать, его полную противоположность, — Чимин на секунду задержался на молчаливом профиле Чонгука, меняя тему. — Странно, да? Чонгук поморщился, явно сбитый с толку. Чимин же грустно улыбнулся, и, так и не услышав ответа на свой вопрос, молча поднялся и посмотрел в ту сторону, где должен бы был находиться Чонгук: одна темнота, впрочем как и в личной жизни — вот же ирония. — Ты идешь? Я спать хочу. Чонгук неловко поднялся вслед за парнем, но не успел сделать и двух шагов, как Чимин тут же наугад схватил его за лицо и прижал к стене, легонько целуя. Тот ахнул, больно ударяясь о бетонную стену. — Какого хуя? — Ты реально такой тупой или только прикидываешься? Чонгук разорвал поцелуй и попытался было улизнуть, но Чимину все равно было мало; он прижал того к стене сильнее и углубил поцелуй, на что Чонгук среагировал моментально, до крови кусая покрасневшую кожу. Чимин отпрянул, хватаясь за губу... из нее уже тонкой струйкой текла красноватая жидкость, с таким неприятным, кисловатым привкусом железа и вина. — Зачем... ты рушишь нашу дружбу? — прошептал в губы Чонгук, но в ответ получил лишь лицемерную улыбку. Чимин завораживал, невольно подчинял и даже развращал... и ведь еще минуту назад Чонгуку не хотелось его, еще секунду назад он всячески защищался, оберегая собственную непосягаемую гордость; кусал его до крови и был готов избить, вот только ради чего? Чимин слегка коснулся его руки, а в голове Чонгука уже произошел взрыв; он моментально поменялся с ним местами, не по-детски впиваясь в чуть окровавленные губы, смешивая чужую кровь со слюной и пробуя этот едкий коктейль на вкус. Чимин улыбался сквозь поцелуй, позволяя им с каждой минутой опускаться все ниже и ниже... с шеи до сахарной ключицы; от ключицы — до слегка оголенных плеч. Чимин простонал, когда его зубы осторожно коснулись мочки ушей. В какой-то момент обратные ласки Чимина показались ему слишком пошлыми и открытыми. Он оттолкнул ошалевшего парня в сторону; тот от неожиданности упал на пол и матернулся, а Чонгук вылетел из подвала настолько быстро, насколько это было возможным в его почти невменяемом состоянии. Несмотря на выпитое вино, которое должно было успокаивать и дарить ровный сон, всю последующую ночь Чимину снились одни кошмары, в которых он сгорал заживо... бежал к реке, а после предательски утопал в кипятке. Зачастую нам снятся кошмары перед затяжной болезнью, но вот только Чимин не чувствовал себя больным, а скорее разбитым и еще более бесполезным.