Die Hinter Uns Zerfallt

` Am Schrecklichsten ist es darauf zu warten, was nicht vorkommt.

Чимин проснулся от знакомой мелодии — такой грубой, но искусно исполняемой. Ему почти сразу же показалось, что он попал в рай, потому что в аду вряд ли бы крутили Бетховена, пускай и так неприлично громко. Он осторожно следовал навстречу звуку... туда, к этому расстроенному пианино, осторожно замирая прямо за спиной Чонгука. Тяжелый аккорд ударил напоследок, а стены неприятно завибрировали, силясь прогнать нагнетающую тишину. — А? Чимин? — парень вздрогнул от неожиданности. — Что-то случилось? — Мне кажется, что слепым я могу чувствовать куда больше... даже твою посредственную игру, но знаешь: ведь даже я не смог бы сыграть лучше, — от этих слов веяло горечью, даже нескромной завистью... и, безусловно, восхищением. Чонгук не ответил, его пальцы дрогнули и нечаянно издали еще один аккорд. — Ты, наверное, распугал абсолютно всех в округе... или же мы живем последний час, — Чимин вздохнул, осторожно касаясь края пианино и присаживаясь рядом. — А как же твои просьбы вести себя тише? И сейчас ты сыграл Аппассионату Бетховена, которая, в общем-то, не самое его тихое произведение. В ответ Чимин лишь услышал знакомую насмешку. Парень выпрямился, убирая руки с клавиш. — Это такой особый вид ада? Где тебе приписывают новые качества? — По факту это и есть все, что я умею играть, — пояснил Чонгук. — Ясно..., — безэмоционально протянул Чимин. — Знаешь, обычно никто не начинает сразу же с таких произведений, да? — Мои родители хотели сделать из меня музыканта, а это — единственное, что я научился нормально играть. Действительно, игру Чонгука нельзя было назвать идеальной... не на расстроенном инструменте: она была лишена эмоций, безжизненная, но вполне качественная в техническом исполнении — прямо как его стиль жизни. — Ты чем-то даже похож характером на Бетховена, — Чимин грустно улыбнулся. — В этом плане мы с тобой разные... я больше похож на Шопена, — его пальцы осторожно пробежались по древесине. — Я не очень люблю Бетховена, но, быть может, такое сейчас даже странно заявлять: я ведь люблю тебя, а теперь получается, что и не особо сильно. — Объясняйся конкретнее, Чимин. — Я проснулся, думая, что попал в рай... а после — что в ад, — его голос был безжизненным, каким-то тусклым. — А сейчас я вновь осознал, что мы с тобой в безвыходной реальности... ведь знаешь, даже ад является какой-то конечной точкой. А что есть у нас? — У нас есть надежда на завтра, — он встал из-за пианино и подошел к Чимину. — Думай, что скоро мы доберемся до нужного нам места, а там ты уже сможешь играть своего заунылого Шопена до самой пенсии. — Я ведь даже не вижу, не могу читать ноты. — Это неважно, — он взял его за локоть и повел на улицу. — Ты всегда можешь выучить шрифт Брайля, да и я могу помочь, если сильно попросишь. Чимин улыбнулся, щурясь от ослепляющего света. Картинка расплывалась в одно единое красное пятно где-то на горизонте; остальное же было бесцветным, с короткими серыми проблесками. — Как зрение? — поинтересовался Чонгук, уводя того в тень. — Не становится лучше? — Нет, — разочарованным голосом произнес Чимин. — Могу лишь сказать в какой стороне солнце, да и примерную степень освещенности. — Тоже неплохо, — саркастически добавил Чонгук. Восход, как, впрочем, и новый день не предвещал ничего нового, в очередной раз напоминая им, что те являются лишь пленниками времени. *** — Держи, съешь горошка, — Чимин протянул открытую банку, но Чонгук отмахнулся, больно ударив его по руке; банка дрогнула, выплескивая содержимое на пол. — Ну тебя, — он обиженно фыркнул. — Много выпало? — Что, блять? — Чонгук схватил его за кисть и со всей силой сжал бледную руку, позволяя крохотным гематомам разлиться яркими цветами. — Откуда у тебя это? Чимин попятился назад, с раздражением одергивая кисть и стараясь не смотреть в глаза. — Чимин! — Я не знаю, — со страхом в голосе бросил он. — От еды... — Мы с тобой питаемся одинаково. — Может тебя попросту не берет, не думал об этом? — его голос был напряжен, а сам он продолжал отступать в неизвестность. — Знаешь какой инкубационный период у болезни? Две недели — как раз тот самый срок; я мог подцепить это где угодно, даже от Хосока. Напряженная тишина давала Чимину понять, что Чонгук совсем не верит. Не верил и сам Чимин, потому что болезнь появилась внезапно, сильно зудя в конечностях и вскрываясь крохотными волдырями. — Почему ты не говорил до последнего? — Я жуткий эгоист, я знаю, — эти слова давались с трудом, поэтому Чимин обессиленно вздохнул и упал на пол. — Я просто хотел побыть с тобой подольше, вот и все... Чонгук немного колебался, но все же подошел ближе и опустился рядом, небрежно поглаживая того по макушке. Словно пытаясь сказать, что все будет хорошо, вот только выходило это несколько уныло и наигранно. —Я обязательно найду что-то, что поможет тебе, — слова в пустоту, ведь никто из них не верил в чудеса. — И ты еще не раз увидишь солнце. — Я знаю, ты всегда так говоришь, — Чимин осторожно поднял глаза и посмотрел на Чонгука, вот только у Чимина в глазах — темнота, а у этого парня темнота — в душе. — Даже Достоевский... Чонгук не выдержал; разом сломал эту неловкую преграду и в одну секунду припал к губам Чимина, мысленно прося парня заткнуться. Не сейчас. Вроде, да к черту мне твой рассвет и нахуй мне Достоевский... — Ты заразишься, — Чимин тут же оттолкнул парня в сторону, с некой брезгливостью смотря в сторону. — И не нужно мне одолжений; я знаю, что тебе все равно. Чонгук хотел, но не мог сказать и слова в упрек, потому что не слишком-то умел врать; вернее — не умел совсем. Чимин был прав: вряд ли он вообще может что-либо испытывать к людям. Зверь, лишенный любых высоких качеств, так неприемлемых в подобной эволюционной модели. — Я всегда хотел быть первым, — печально заявил Чимин. — Впрочем, теперь я бы уже вряд ли когда-либо набрался смелости, да? — он улыбнулся обреченной улыбкой, словно ему оставалось жить последнюю минуту... словно он подсознательно чувствовал присутствие смерти за собой. — Спасибо. Чимин больше не проронил ни слова. Забился куда-то в угол и всем видом показывал, что хочет побыть в одиночестве, пальцами высчитывая количество крупинок на холодной стене, словно оставшихся секунд. Его другу оставалось только молча наблюдать за тем, как рушится их мир, так толком и не начавшись; с каждой занозой впиваясь Чимину в кожу и доходя до самого нутра. Чонгук ушел через несколько часов. Вопреки всему, борясь с иррациональным желанием бросить все к чертям и умереть вместе с лучшим другом. Ведь какой смысл продолжаться в мире, лишенным самых первых, детских привязанностей? Вот только чутье подсказывало, что нужно действовать; и действовать незамедлительно, бросая все и спасая последнее, что оставалось у него еще нетронутым — собственную жизнь. Он в последний раз окинул это место грустным взглядом, фокусируясь на молчаливом Чимине и бережно откладывая эту картинку себе в память. Двигатель предательски завелся, отрезая Чонгуку любые способы вернуться назад; да плевать на все — он со всей дури стукнулся лбом об руль и тихонько завыл. Машину заело, а этот низкочастотный надоедливый звук лишь ранил сознание, заглушая всхлипы, которые невозможно было пристрелить одним разом. А зря. Если бы Чимин выбежал сейчас на улицу и упал в колени, прося остаться с собой... Чонгук бы определенно послушался. Как верный пес остался бы сидеть рядом и сторожить его до последнего вздоха. Однако, гордость Чимина не позволяла опуститься до подобного; они любили друг друга, но каждый по-своему... не пересекаясь в одной точке; в каком-то плане каждый из них был эгоистом, только один был сентиментальным и самоотверженным, а второй преданным и рациональным. Звук прекратился; Чимин вздрогнул и глубоко вздохнул, осторожно поднимаясь с пола и прислушиваясь к любому шороху. Что-то подсказывало ему, что следует бежать... в последний раз, но ноги не слушались — он попросту знал, что тот не может его убить. Чонгук и не мог... не мог справиться с собственной совестью, что кричала оставить его; так или иначе эта рана будет кровоточить, вот только убивать слепого — подло и неблагодарно. Его даже об этом не просили, а он не на очередной охоте. Чимин — не дичь, не стоит превращать все в любовный ритуал. Парень убрал налипшие волосы со лба и выехал за пределы убежища; душа его изрядно кровоточила, но рациональный эгоизм и стремление выжить затмевали любую человечность в его сердце. Каждый из них еще успеет на тот свет. В глубине души, Чимину было больно за подобное предательство... ведь так хотелось болтать с ним всю ночь, без забот и страхов; делиться переживаниями, узнавать много нового — как оказалось, они еще ничего не знали друг о друге. Вот только время было не на его стороне. Чимин в последний раз попытался было сыграть что-либо на расстроенном пианино, но звук проезжал мимо его пальцев; руки предательски тряслись, а на лбу проступали неприятных размеров волдыри. Одна часть сознания еще верила, что он вернется, но тщетно. В один момент Чимин понял, что бесполезно чего-либо ждать. Он еще с несколько минут сидел, молчаливо всматриваясь в темноту. Единственное, чего он хотел — увидеть собственное детство и погрузиться в эту сказку без проблем и забот; ведь даже говорят: вся жизнь проносится перед глазами в последние секунды... вот только он тленно желал остановиться на одном отрезке и остаться там навсегда. Чонгук не приходил ни вечером, ни через неделю. Это был тот самый момент, когда время для всех замерло. *** Искать что-то для Чимина было бы бессмысленно, также как и стараться оживить ушедшего на тот свет. Куда правильнее было убегать и искать спасения, скинув с себя еще одну обузу. Чимин стал крайне непродуктивным, вцепившись в него паразитом и стараясь содрать затянувшуюся под сухой корочкой ранку со словом "человечность". Чонгук сидел в машине и не имел представления, что делать дальше. Границу с Канадой он пересек еще позавчера, оставив за собой выцветший без людских забот Сиэттл. За всю дорогу ему так и не встретилось ни единой живой души; один лишь молчаливый апокалипсис легонько скреб его душу, но какой именно — он так и не мог понять. Ландшафт менялся очень быстро: хвойные деревья перемешивались на фоне гор, а дорога из ровной переходила в холмистую. Воздух на Аляске был промерзлым и разряженным, почти неприятным для дыхания; этот цепкий холод впивался в легкие и больно царапал горло. Он достиг порта на следующий день под самый вечер. Отплывающие в ночь корабли казались выдумкой обессиленного художника, которого попросту заставляли рисовать под прицелом то, что ему казалось непростительным фальшем. Чонгук бросил машину и со всех сил побежал к пристани, заметив вдруг до боли знакомое лицо в свете ночных огней.