Выходи за меня

      Странное, слегка неуместное и навязчивое удовлетворение — это всё, что Бен чувствует, занимая своё место в самолёте. Он не верил, что сможет продержаться год вдали от места, которое когда-то смел называть «домом», думал, что стоит только старым ранам вскрыться вновь, как он тут же найдёт себя на полпути от Мельбурна, но этого отчего-то не произошло, и вот он сам, Бен, четыре года спустя впервые за время своего обучения летит к родителям, домой. И, наверное, подобную выдержку можно записать ему в заслуги, в лист «то, чем я горжусь», наравне с умением придумывать поводы не приезжать к родным на праздники, во время выходных или обычных дней и говорить эти, по определению жалкие, отмазки уверенным, спокойным голосом скучающей по нему матери, расстраивая её каждый раз — и за вот это лист его заслуг можно просто сжечь. Бен ведь тоже скучал, безумно тосковал по ленивым воскресениям дома каждый раз, когда приближались выходные дни, по маминой тёплой улыбке каждый раз, когда чувствовал себя подавленно, по отцовскому мудрому взгляду каждый раз, когда что-то не удавалось, и по друзьям каждый раз, когда слышал чужой смех, тем друзьям, которых он сам оставил далеко в прошлом, к которому собственноручно разрушил все пути.       Бену двадцать четыре, и он почти что гордится самим собой ровно до того момента, пока не понимает, что возвращается обратно, туда, откуда так поспешно бежал, стараясь обо всём забыть, сжигая все мосты, туда, где оставил всё, в том числе собственное сердце, цепями прикованное то ли к людям, то ли к месту, в которое клялся вернуться лишь тогда, когда дыра в его груди затянется, или, если этого не произойдёт, не возвращаться вовсе. Гордится собой, пока не понимает, что совершенно не знает, что теперь делать с жизнью и с самим собой, в частности. Университет окончен, а, значит, нужно обустраиваться во внешнем мире: искать приличную работу, покупать квартиру с машиной и, конечно, заводить «серьёзные отношения», которые, впоследствии, должны перерасти в брак, — об этом пункте особенно часто напоминает ему мать, тяжело вздыхая и тут же прерываясь на полуслове, слыша горечь, неумело прикрытую беспечностью, в голосе своего сына. А у Бена, на самом деле проблемы не только с поиском предполагаемой жены, будущее кажется ему уж слишком расплывчатым, особенно сейчас на пути, ведущем навстречу прошлому, тому, о котором хотелось бы никогда не вспоминать.       И ему от этого всего откровенно страшно, потому он покупает в аэропорту билеты в Мельбурн сразу же, только окончив предыдущий полёт, чтобы по истечению десяти дней вернуться в Австралию уже навсегда, снять там квартиру, найти работу и зажить, наконец-то оставив прошлое в прошлом. Страшно, когда он входит в родительский дом, когда идёт по когда-то пройдённым тысячу раз и изученным вдоль и поперёк улицам, когда ему мерещатся в толпе людей знакомые лица, когда чей-то мягкий голос окликает его. Бен вздрагивает, а его сердце сжимается — ему боязно оборачиваться, потому что он не знает, что может увидеть, лицом к лицу столкнувшись с прошлым, от которого так долго и упорно бежал. Ему действительно страшно увидеть ЕЁ, счастливую, с кольцом на безымянном пальце и, быть может, с детьми, так похожими на неё: с зеленоглазой девочкой и светловолосым мальчиком, — перенявшими от отца лишь фамилию, которая всё ещё до боли не похожа на фамилию самого Бена. Но он оборачивается, мучительно медленно, так, что кажется, будто проходит целая вечность до того момента, как взгляд знакомых глаз цепляет его собственный. Девушка недоверчиво вглядывается в его лицо, а Бен морщится от такого непривычного ему внимания.       — Не ожидала увидеть тебя вновь, Бен, — говорит она, отойдя от шока.       — И я тебя, Иви, — парень давит из себя улыбку, нечеловеческим усилием воли заставляя себя остаться на месте, отложив бегство на потом, и чувствует, как привычный, выстроенным им за четыре года мир начинает рассыпаться, забирая с собой и всю хваленую выдержку.        И Бен вовсе не замечает, как они оказываются в небольшой кофейне и как в его руках появляется огромная кружка горячего чёрного чая, и, конечно, совсем не замечает, как темы для разговора, не прекращающегося уже несколько часов, медленно, но верно исчерпывают себя, походя к той одной, животрепещущей, которую девушка учтиво оставила под конец. Он вертит в руках третью по счёту кружку с неподходящим сезону, не летним напитком и мысленно готовиться к худшему, ища пути отступления и в то же время сгорая от желания спросить о той, чьё имя зарёкся произносить и старался не вспоминать вот уже четыре года, впрочем, каждый раз сдаваясь на милость памяти, услужливо подсовывающей воспоминания о НЕЙ каждую секунду каждого божьего дня. Но Иви опережает его, руша все сомнения и планы бегства одним вопросом.       — Ты всё ещё одинок? — спрашивает она, пряча хитрую улыбку за чашкой кофе, поднося её к губам, Бен хмурится.       — Да, я как-то, ну, знаешь, не нашёл подходящего человека, — ему отчего-то становится неловко, и он съёживается под пристальным и до зубного скрежета понимающим взглядом подруги, которая улыбается ещё шире, слыша ответ.       — Конечно, не нашёл, — говорит Иви после короткой, смутившей его ещё больше паузы в разговоре и качает головой, притворно разочарованно, — И ты, и я прекрасно знаем, что ты даже не искал никого, потому что именно от этого самого «подходящего человека», как ты выразился, ты и сбежал, оставив её здесь мучиться, вспоминать о тебе каждый день и оплакивать, зная, что ты навряд ли вернёшься.       Бен замирает испуганно и, видя улыбку девушки, совершенно не сочетающуюся со сталью в её взгляде, чувствует, как его щёки краснеют, а сердце начинает отбивать чечётку в груди.       — Я…не совсем понимаю, о чём ты, — отвечает он, умело скрывая своё состояние, чему, по его мнению, он уж точно научился за четыре года в Австралии, но Иви отчего-то не верит ему ни на секунду.       — Всё ты понимаешь, — фыркает она, — И я, правда, удивлена тем, что ты спросил меня обо всём на свете, кроме как о ней, чем лишь только подтвердил мои догадки, — она закатывает глаза в ответ на попытку Бена прервать её, поднимая ладони вверх, — Нет, даже и не думай уйти от разговора, Бен. Я прекрасно знаю, что ты был влюблён в Мэл, это все знают, кроме неё самой. И, когда ты уезжал, все, опять же кроме неё, понимали истинную причину, а ей оставалось лишь мучиться в неведении, винить во всём себя и проклинать твоё имя. Ты ведь даже не удосужился хоть как-то нам намекнуть, что ты в порядке. Мэл здесь с ума сходила, когда ты исчез, а ты, неожиданно вернувшись, даже не спросишь меня о ней?       Бен морщиться и опускает голову, вина тяжким грузом наваливается на него — Мэл мучилась, Мэл страдала из-за его неразумного, необдуманного, детского поступка, а он всё это время только и делал, что жалел себя.       — Она счастлива? — спрашивает парень, не поднимая взгляда, рассматривая свои руки, покорно ожидая ответа, ведь в действительности это то, что интересовало его на протяжении не только всего разговора, но и на протяжении большей части его собственной жизни; её счастье — то, ради чего он готов был не только уехать, но и исчезнуть вовсе, примерно, навсегда.       — Это всё, что ты хочешь спросить? — удивляется Иви, с неожиданно громким стуком ставя кружку на стол, что заставляет Бена отвлечься от созерцания своих ладоней и поднять на девушку глаза. Он уверенно кивает в ответ на заданный вопрос, а она опять вздыхает тяжело, так, будто разговаривает с неразумным ребёнком, который совершенно ничего из уже сказанного не понял, — Как она может быть счастлива, не зная ни где ты, ни как ты? Как она вообще может быть счастлива без тебя? — Иви морщится, видя недоумение на лице парня, — Нет, Бен, если ты так хочешь знать моё мнение о её состоянии, то нет, она не счастлива.       — Но как же так? — он давится воздухом, чествуя, как в его груди протяжно ноет сердце, — Как же Гарри? И их свадьба? Она ведь была так в него…влюблена? — голос подводит его, выходя из-под контроля, и вместо утверждения появляется вопрос, неловко повисший в воздухе. А сам Бен немного ломается внутри, понимая, что все четыре года, проведённые им вдали от родных и близких, прошли зря, раз он даже не смог облегчить Мэл жизнь, исчезнув из неё и неосознанно заставив страдать ещё больше.       — Гарри? — Иви хмурится, задумавшись, будто припоминая что-то такое неважное, совершенно незначительное, а потом её лицо светлеет, и она вновь возводит глаза к потолку, — Ты даже этого не знаешь? Не было никакой свадьбы, Мэл так и не вышла за него, разорвала отношения почти сразу после того, как ты исчез, — Иви хмыкает, видя вопрос, застывший в глазах Бена, — Сказала всем, что поняла, что они с Гарри друг другу не подходят, но я думаю, что она поняла кое-что совсем другое, например, то, что ты для неё значил. И, знаешь, вместо того, чтобы говорить здесь обо всём этом со мной, тебе стоит наконец-то объясниться с Мэл, — Иви склоняется над своей сумкой, ища что-то там, — По крайней мере, ты должен сделать это, прежде чем снова улетишь за тридевять земель отсюда, сделать, пока билеты, которые, я уверена, ты уже купил, не будут использованы.       Девушка протягивает ему вдвое сложенный лист бумаги и встаёт со своего места, закидывая на плечо ремешок от сумки.       — Не упусти этот шанс, пока не слишком поздно, — Иви поправляет тёмные волосы и хитро улыбается Бену, — Кофе за твой счёт в качестве оплаты за предоставленную информацию, — и уходит, оставляя его наедине с его трясущимися руками, кружащейся головой и листом, испещрённым мелким почерком, которым написан незнакомый ему адрес.

***

      У Бена светлые, как в детстве, волосы, голубые глаза, скрытые за громоздкими солнечными очками, вечно норовящими сползти, и отчаянно бьющееся сердце вместе с лихорадочно дрожащими руками. А ещё у него полный кавардак в голове, мысли путаются совершенно, когда он выбегает из кофейни, оставляя на столике денег явно больше, чем стоил их заказ, когда ловит такси и через пару минут оказывается перед типичной многоэтажкой. Он в десятый раз проверяет данные ему Иви адрес и устремляется вверх по лестницей, полностью игнорируя лифт, и, уже стоя перед заветной дверью, тушуется, будто сил, толкавших его вперёд до этого момента, не хватает на последний, самый важный и значимый рывок, что делает его совершенно беспомощным, столбом стоящим посреди тёмной, плохо освещённой лестничной клетки.       Бен тяжело дышит и вытирает потные ладони о джинсы, пытаясь и успокоить расшалившиеся нервы, спрашивая себя о том, что ему делать дальше. Почему-то об этом у него не возникло ни одной мысли, пока он судорожно несся сюда, но, что если там, за дверью, вовсе никого и нет? Что, если Иви просто посмеялась над ним, над его отчаянным состоянием? Что, если Мэл не хочет его видеть? Или ещё хуже, ненавидит его теперь? Что, если… На ум неожиданно приходят слова Иви о последнем шансе, и перед тем, как успеть загнать себя в ловушку сомнений, перед тем, как свалиться в пропасть нескончаемого самобичевания, Бен, не раздумывая больше ни секунды, поспешно стучит в дверь чуть дольше, чем стоило бы, и слышит копошение по ту сторону, доносящееся из квартиры. Сердце ухает в груди и стучит так громко, что Бен едва слышит громкое «Входите!», сказанное до боли знакомым голосом, тем самым, который он пытался забыть на протяжении четырёх лет, прошедших с их последней встречи, голос, владелицу которого ему бы тоже стоило забыть пару лет назад, вместо того, чтобы долгими одинокими ночами под непреодолимо чужим звёздным небом думать о всех словах, что были сказаны ею и никогда не были озвучены им. Он хватается за обжигающе холодный металл дверной ручки, мысленно досчитывает до трёх, приводя разбегающиеся мысли в относительный порядок, и дёргает дверь на себя.       Длинный, неосвещённый коридор, ведущий в просторную светлую комнату, предстаёт перед ним, и Бен замирает в нерешительности, ведь рядом с дверным проёмом стоит невысокая, светловолосая девушка, глаза которой при виде его расширяются и начинают подозрительно блестеть, — Мэл. Девушка, которая делала его жизнь лучше и разрушила её полностью в один момент, которая являлась его самой лучшей подругой и первой и единственной любовь, которая последние четыре года не выходила из его головы и жила то ли в воспоминаниях, то ли в самом сердце, которая, отойдя от первого шока, приближается к нему стремительно и изо всех сил пихает его в грудь так, что он, все ещё ничего не понимающий, отшатывается и совсем теряется во времени и пространстве.       — Ты…ты… — бормочет она и мгновенно оказывается в его объятиях, дрожащая, рыдающая, родная. У Бена голова кругом идёт от её близости, и ему кажется, что всё это очередной сон и что, когда он проснётся в комнате общежития в Австралии, совершенно один, ему не захочется ни то, что вставать, а вообще жить дальше, но девушка прижимается к нему сильно и плачет навзрыд, так по-детски отчаянно, так искренне, что он не может не поверить в реальность происходящего и позволяет себе обвить её тонкую талию руками в ответ.       — Мэл, — шепчет Бен ей куда-то в волосы, а она запрокидывает лицо, чтобы встретиться с ним взглядом. У него сердце разбивается тысячу раз при виде красных, заплаканных глаз и теней, залёгших под ними, так похожих на те, что на лице у него самого давно отпечатались, чувство вины тяжестью на плечах и безумная, полуживая надежда на счастливый исход. А у Мэл ночи без сна в мыслях о нём, опухший от слёз нос и осознание, пришедшее слишком поздно. И ещё самый лучший друг, любовь всей её жизни, бесследно пропавший на четыре года, улыбается ей грустно, отстраняясь.       — Ненавижу тебя, — говорит Мэл осипшим голосом, а Бен голову опускает, чувствуя, как глаза начинает щипать. — Ненавижу тебя, слышишь?! Какого чёрта ты оставил меня здесь одну?! Зачем ушёл?! — слёзы с новой силой рвутся у неё наружу, стекая по щекам, но она не обращает на это никакого внимания. — Ведь я же, я…так сильно…а ты просто ушёл…и опять уйдёшь в конечном итоге!       Мэл продолжает говорить что-то неразборчиво, будто в бреду, не осознавая себя, и прижимает ладони к лицу, скрывая влажные щёки от его цепкого взгляда, а он лишь смотрит на то, как дрожат её худые плечи. Ему хочется сказать ей, что он готов остаться, что никогда не поздно опоздать на рейс, но, в итоге, получается почему-то только сжимать кулаки, давясь невысказанными словами, и молчать, раз за разом вздрагивая, слыша тихие всхлипы девушки. А ещё ему бы хотелось знать, что есть смысл оставаться здесь, с ней, знать, что всё не станет ещё хуже для них двоих. И Бен собирает всё своё мужество, чтобы сказать то, что должен был сказать восемь лет назад, чтобы наконец-то всё прояснить, но всё, что у него получается выдавить из себя, это такое уже неуместное, дурацкое, полузабытое «Выйдешь за меня?», что он жалеет о том, что вообще умеет говорить.       Мэл резко отнимает руки от лица, смотря глазами, полными слёз, на него, и неожиданно для них обоих начинает смеяться заливисто — совсем как в детстве. А Бен не знает, ничего не знает, правда, но подхватывает её смех, пусть всё это, отчасти, и похоже на истерику, и чувствует себя бесконечно уставшим, наблюдая за девушкой, такой родной, знакомой, до боли любимой. Сердце щемит так сильно, затапливает нежностью, что он и не успевает ни о чём подумать, как вновь притягивает её к себе, заключая в медвежьи объятия, утыкаясь в светлую макушку носом, вдыхая незабытый сладкий запах её кожи. Тепло разливается по его телу, когда Мэл обнимает его в ответ и устраивается в его руках удобнее, замирая.       У них ещё будет время поговорить обо всём, будет время объясниться нормально, а пока Мэл лишь бормочет Бену в плечо тихое «Да», которое повторит ему ещё тысячу раз и которое он, конечно же, слышит.       У Бена тоска давняя, медленно отпускающая его сердце из-за чужой близости, чувства безумно яркие, сильные и старая привычка таскать повсюду за собой маленькую бархатную коробочку с кольцом, купленным восемь лет назад, которая наконец-то оправдает себя. У Мэл влажные от слёз, покрасневшие от смущения щёки, чужие крепкие руки на талии и сердце, наконец-то определившееся. А ещё у них на двоих будущее, светлое, безоблачно счастливое, совместное, и чувства наконец-то взаимные.