Теплые зимние вечера

      Первый снег выпал уже осенью. Это было странно и весьма неожиданно, но факт остается фактом. Альфред немного растерянно смотрел на падающие снежинки, которые таяли, едва упав на асфальт, и думал о том, что все это как-то очень странно, но все равно безумно красиво.       ― Самое то для прогулки!       Придя к такому выводу, парень прижал к себе бумажный пакет, набитый до отвала всякой вкуснятиной. Стоило поспешить домой, пока еще не стемнело.       Сентябрь выдался по-зимнему холодный. Ночи были морозными, хотя днем выглядывало солнце и всех согревало своими пока еще не остывшими лучами. Странно, но Джонс начал осознавать, что скучает по зиме. Зима давно стала для него самым удивительным временем в жизни, в которое происходят настоящие чудеса.       Например, минувшей зимой, как раз в конце декабря, он женился. Это был один из самых лучших дней в его жизни. С тех пор он активно работал, дабы обеспечить и себя, и своего супруга-омегу, но оно того определенно стоило, потому что вся усталость после рабочего дня вмиг улетучивалась, стоило ему оказаться дома. Совместное проживание с Брагинским было приятным не только потому, что они спали вместе, занимались любовью, смотрели вместе фильмы и принимали душ, но еще и потому, что Иван прекрасно готовил. Он радовал мужа разнообразием самых невероятных блюд, и Альфред готов был целовать ему руки за это.       Разумеется, случались и неприятные моменты, куда без них, когда отношения начинают проходить проверку обыденной бытовухой. Не все пары такое выдерживают. Но все ссоры Джонса и Брагинского заканчивались сексом, после которого они не могли толком припомнить, почему вообще ссорились. И это тоже было круто.       У них были совместные друзья, с которыми они могли провести выходной, были родители Альфреда, приглашавшие их на фондю или просто семейные посиделки, были братья и дедушка Ивана, которые могли заставить их вырваться в поход на несколько дней. И все было действительно замечательно.       Обычно при перечислении всего хорошего на конце упорно напрашивается некое «но». Да, все было отличное, но что-то все-таки не так. Однако это не тот случай, определенно. По крайней мере Джонс в это искренне верил. Он порой и сам поражался своему безграничному терпению, но и не думал жаловаться. В конце концов, все вышло именно так, как он и хотел, и он был к этому готов.       Дедушка Ивана, которого Альфред и сам давно называл дедушкой и любил как родного, говорил ему о том, что все сложности равно преодолимы, было бы желание их преодолеть. Старику нравилось упорство парня, нравилось, что он сам взвалил на себя ответственность и умудрялся со всем справляться, не сходя при этом с ума.       ― Я дома!       В прихожей висели гирлянды. Да, до Нового года или Рождества еще очень долго, но Брагинскому в срочном темпе захотелось, чтобы именно гирлянды уже висели по всей их квартире. Альфред, разумеется, против не был.       ― Привет.       Отклик послышался из кухни. Воодушевленный Джонс избавился от обуви и поспешил туда, улавливая потрясающий запах. На кухне было тепло и как-то по-своему уютно. Ваня сидел за столом, облаченный в привычный розовый фартук, купленный меньше года назад по акции и ставший едва ли не главным его атрибутом на кухне. Он нарезал какие-то овощи, наверное, делал салат. В последнее время Брагинский тратил на готовку куда больше времени, чем обычно, но это нисколько не раздражало Джонса, ведь он понимал, в чем дело.       Поставив пакет на край стола, Альфред тут же подошел к супругу и чмокнул его в щечку.       ― Как ты, милый?       Тот пожал плечами.       ― Хорошо.       Джонс осмотрел омегу с ног до головы и чуть не облизнулся. Так уж вышло, что Ваня набрал вес, и если он сам считал это чем-то катастрофически ужасным, то вот сам Джонс… Стыдно признаться, но его так возбуждал вот такой Брагинский.       Все шло планомерно. В начале года они узнали о том, что их медовый месяц не прошел даром ― Иван забеременел. Он долго сокрушался по этому поводу, ведь придется уходить в декрет, а этого так не хотелось, а ведь ему еще даже не исполнилось двадцать два года, а он уже с пузом. Альфред то и дело убеждал его в том, что все просто отлично, что работа никуда не убежит, что он сам потянет и его, и малыша тоже, и вообще все будет просто чудесно. А потом наступили самые сложные три месяца, в ходе которых они оба едва не поехали крышей.       Как-то ночью Джонс проснулся от чужого плача. Свернувшийся калачиком Иван изливался слезами, и от этого Альфред едва не поседел на месте. В голове тут же выстроился целый ряд жутчайших предположений относительно причины слез любимой омеги. А когда он начал выяснять, в чем же дело, Иван сквозь всхлипы ответил:       ― Я просто подумал о горошинках в стручках.       Джонс вообще ничего не понимал.       ― О горошинках?       ― Да, ― выдавил Брагинский, не переставая плакать. ― Я их ел в детстве… Когда был… маленьким…       Альфред быстро-быстро заморгал, не улавливая сути.       ― Но почему ты плачешь?       Услышав этот вопрос, Иван особенно громко всхлипнул, вцепившись в подушку.       ― Я понял, что даже… не знаю, сколько горошинок… в одном стручке… Я так и умру, не узнав об этом…       Джонс действительно ничего не понимал, но в ту ночь он наспех оделся и помчался обыскивать все круглосуточные магазины на наличие этих горошинок в стручках. Лишь ближе к утру, каким-то немыслимым чудом он отыскал то, что нужно. К тому времени Брагинский все так же всхлипывал, точно у него разом умерла вся любимая родня.       Когда Альфред примчался со стручками, он, однако, все же успокоился. Они вместе посчитали, сколько горошинок во всех стручках. Узнав так необходимый ему ответ, Ваня просиял от счастья, поцеловал супруга, сказав ему о том, что любит его больше жизни, и спокойно заснул с очаровательной улыбкой на устах. И все бы хорошо, но вот до начала рабочего дня оставалось каких-то два часа, и Альфред, разумеется, так и не выспался, отчего день выдался малопродуктивным.       Но это было только начало. Все три месяца Джонс ощущал себя словно на пороховой бочке. Истерика у омеги могла начаться в любой момент и порой на самом деле вообще без всякого повода. То ему приспичит сладкого ночью, то ему позарез нужна сушеная вобла определенного размера, то его бесит дыхание мужа, потому что оно какое-то не такое, то его бесит просто то, что Альфред слишком уж часто моргает.       Да, бывало всякое. Первая беременность у любой омеги протекает довольно непросто, это известный факт, с ним ничего не поделаешь. Но Джонс стоически все терпел, уговаривая себя, что это все равно скоро закончится, спустя год или два они будут вспоминать это время и просто смеяться, нужно просто потерпеть.       И он терпел.       Родные активно их поддерживали. Много раз отец Альфреда лично приезжал, чтобы помочь сыну найти то, что в очередной раз приспичило поесть беременному омеге. Он тоже ни на что не жаловался и сам вспоминал о том, как в свое время намучился со своим супругом.       ― Оно того стоит, ― говорил он со знанием дела. ― Когда возьмешь на руки своего ребенка, тогда поймешь.       Джонс много читал о беременности, а потому понимал, что это в любом случае стресс для организма, пусть он и предрасположен изначально именно к этой функции. Тело начинает перестраиваться под новые запросы, есть приходиться уже за двоих. Гормоны так и шалят, реально сводя с ума. Повышается раздражительность, эмоции накаляются. Именно в такое время омегам особенно важно ощущать поддержку со стороны своих альф. Важно понимать, что они не одни. Так что то, что альфам приходится терпеть истерики, выбросы эмоций и странные желания, которые необходимо удовлетворять, это в принципе вполне логично и нормально. И не так плохо, как могло бы быть.       Поэтому Альфред и держался. А когда те самые три месяца прошли, стало намного лучше. Эмоции пришли в относительную норму, Ваня все больше спал, смотрел добрые фильмы и мультфильмы, гулял на свежем воздухе и постоянно готовил что-то вкусненькое. Джонс был счастлив.       Потом снова появились некоторые сложности. Брагинский вбил себе в голову, что он стал очень толстым. Разумеется, живот у него активно рос, что вполне нормально и правильно в его положении, но вместе с тем немного росла и пухла грудь и кое-что откладывалось на боках. Задница, соответственно, тоже стала чуть больше, как и бедра. Омега не влезал в свою одежду, пришлось постепенно покупать что-то новое, однако после первого совместного похода в магазин одежды Иван снова расплакался. Он долго твердил, что ему стыдно за то, что он стал жирным, а Альфред долго его успокаивал, пытаясь уверить в том, что нет, он не жирный, просто беременный и это вполне нормально.       С тех пор, однако, за одеждой Ваня ходил один. Он стал закупаться безразмерными балахонами и свитерами, которые удобно носить и которые нигде не облегают, а Джонс лишь кивал, полностью убежденный в том, что это лишь ради удобства.       Нет, альфе не было наплевать на то, как выглядит его омега. Просто он ставил его удобство выше всего прочего, ведь Ваня беременный, его здоровье куда важнее внешнего вида. Однако же… Вот у него огромный округлившийся живот, все эти изменения с телом, небольшой жирок, пухлая до невозможности грудь, широкие бедра и совсем уже выпирающий зад. Альфред смотрел на все это и понимал, что если бы не беременность, он бы повалил омегу на любую горизонтальную поверхность и оттрахал бы от души. Было еще одно странное желание ― вылизать тело омеги языком, начал с макушки и заканчивая пальчиками ног.       Альфа снова и снова бегал передернуть в туалет, все думая о том, что совсем немного, и скоро все это будет реализуемо. Он сможет лапать ножки Вани, целовать его куда придется, сжимать бока и, разумеется, грудь. Возможно даже ласкать языком сосочки, наплевав на то, что этой грудью омега будет кормить их общего малыша. Нет, Джонс не собирается отбирать у собственного сына молоко. Ну, разве что совсем-совсем немножечко. Ведь даже от мыслей об этом становилось невозможно жарко в штанах и волнительно на сердце.       ― Чем ты сегодня занимался?       Джонс принялся доставать из пакета все купленное, а омега снова пожал плечами. Ему сложно было сидеть за столом из-за огромного живота, но омега привык к этому.       ― Как и обычно, ― без особого энтузиазма отозвался он. ― Ничего интересного. Сегодня снег пошел, да? Я смотрел на него с балкона.       ― Да, ― закивал Джонс. ― Красиво, правда же? Если хочешь, можем пойти гулять.       ― Не хочу.       Ваня отозвался слишком уж быстро и резко. Альфред нахмурился, уловив, что что-то не так.       ― Так, что случилось?       Омега замотал головой.       ― Нет, не случилось.       Спорить и давить нельзя, об этом Альфред знал. Так что он решил, что правильнее будет сменить тему.       ― Смотри, что я купил.       Он достал из пакета прозрачный контейнер с пирожными. Те самые, сладкие и калорийные, с которыми Ваня раньше пил чай. Сам Джонс не был любителем выпечки как таковой, но для Брагинского он покупал нечто подобное, хоть и не часто.       Иван посмотрел на контейнер. Он замер, не выражая никаких эмоций, и такая реакция совершенно не понравилась Альфреду. Неужели что-то не так? Он ведь хотел порадовать омегу.       ― Зачем ты это купил? ― пугающе серьезно спросил Ваня.       Альфа недоуменно уставился на контейнер, а потом на своего супруга.       ― Ну, ты же их любишь?       Брагинский вдруг хныкнул.       ― Люблю.       ― И ты точно хочешь их поесть.       ― Хочу, ― подтвердил омега.       Казалось бы, все очевидно, но вопреки законам логики омега не радовался. Напротив, он посмотрел на мужа как на врага народа.       ― Ну, так в чем проблема?       И тут омега сорвался. Он швырнул нож о стол, так что тот жалобно брякнул и после повалился на пол. Джонс так и замер с распахнутыми глазами, он вообще уже ничего не понимал.       ― Во всем этом! Ты что, не видишь, во что я превратился?! Я и так разжирел дальше некуда, а ты еще покупаешь нечто настолько сладкое! Ты же знаешь, что я спать спокойно не смогу, зная, что в доме есть что-то подобное! Ты меня в могилу хочешь свести?!       До разума Альфреда долго доходило, что же тут к чему.       ― Зайка, да что с тобой?       На лице у Брагинского было просто вселенское недовольство. Он опустил взгляд, сложив руки на груди. Наконец, Джонс догнал, что к чему. Он поставил контейнер на стол и медленно подошел к омеге.       ― Сладкий мой, ну что ты опять себе придумал?       Омега упрямо мотнул головой.       ― Ничего я не придумал. Это правда. Мне уже просто стыдно выходить на улицу, надо мной все смеяться будут.       Альфред вдруг улыбнулся. Ох уж эти гормональные срывы бедных омежек, какая только дичь им в головушки не приходит. Присев на колени и положив ладони на ноги Вани, альфа осторожно повернул его к себе и уткнулся подбородком в выдающийся живот.       ― Ну, что за ерунда. Ты милый беременный омега, единственное, что ты можешь вызвать у окружающих ― это немыслимую дозу умиления. Что ж ты никак это не поймешь?       Но Брагинский снова упрямо мотнул головой.       ― Я разжирел.       Джонс хихикнул.       ― Ты просто пухленький, вот и все.       ― Тебе легко говорить, ты-то стройный и красивый.       Да уж, спорить тут просто бесполезно. Однако и позволять любимому думать о подобном Альфред не был намерен. Он решительно поднялся на ноги, а потом, к огромному изумлению омеги, уверенно взял его на руки. Ваня воскликнул от неожиданности и вцепился в него руками, явно боясь упасть, но альфа лишь прижал его к себе.       Конечно, омега был не легким, но Джонс благо всегда обладал недюжинной силой, а потому удержать любимого на руках для него вообще не проблема, пусть он давно этого и не делал.       ― Не дергайся, котик.       ― Ты что делаешь! Поставь меня на место, я же тяжелый!       Теперь он держался за живот. Альфа лишь хмыкнул.       ― И не подумаю, любимый. Пока твоя головушка забита дурью, я твои пожелания слушать не буду.       Сказав это, он решительно направился в сторону спальни. Ваня быстро прекратил любые попытки сопротивления, потому как это было чревато возможностью на самом деле упасть. В конце концов, Альфред держал его и нес более чем уверенно.       Наконец, они добрались до спальни. Джонс уложил омегу на кровать и поспешил лечь рядом с ним, предварительно избавившись от куртки. Иван молчал до тех пор, пока его муж не улегся поудобнее, уткнувшись лицом ему в грудь, а рукой обхватив живот.       ― Тебе разве не противно?       Должно быть, этот вопрос его мучил давно. Вот же глупышка, он в самом деле всерьез думал, что лишний вес заставит альфу перестать испытывать к нему вожделение. Тем более что Альфред вовсе не считал этот вес лишним, совершенно нет.       Чуть приподнявшись, альфа коснулся губами живота омеги.       ― Малыш, закрой пока ушки и поспи там, ― сказал он. ― Мне нужно очень серьезно поговорить с папочкой. Обещаю, все будет хорошо, ― он улыбнулся, в самом деле воображая, что разговаривает с ребенком, а после снова коснулся губами, но на сей раз задрав мешковатую кофту и касаясь уже непосредственно кожи. После он обратил свое внимание на супруга. ― Итак, пришла пора все серьезно обсудить.       Брагинский сглотнул.       ― Ну, ладно.       ― Слушай меня и все запоминай, пупсик, ― тон Альфреда вмиг стал серьезным. ― Ты придумал себе невесть что, но это только твои выдумки. Потому что я смотрю на этот животик, ― он провел кончиками пальцев по животу, заставив омегу встрепенуться, ― и понимаю, что он мне нравится, даже очень сильно. Я смотрю на эти ножки, ― рука скользнула ниже, на бедра, ― и понимаю, что хочу сжать их покрепче и вставить в тебя свой член, а после трахать до умопомрачения.       ― Ох…       Иван томно выдохнул. Все эти прикосновения вызывали невероятное волнение в душе. Но Джонсу еще было что сказать, а поэтому он продолжил:       ― Я смотрю на твою попку и просто дурею от возбуждения. Смотрю на твои… ― он облизнулся и решительно задрал кофту омеги выше, заставив его покраснеть. ― На твою грудь, ― продолжил Альфред, ― и чувствую себя чертовым извращенцем. Как же ты меня заводишь, сладкий. Я обожаю тебя всего, все твои складочки и выпуклости.       Когда он прижался плотнее, Иван вздрогнул, ощутив, как в его бедро упирается возбужденная плоть супруга. Да уж, весьма красноречивое доказательство слов альфы. Он в самом деле был сильно заведен одной лишь этой близостью.       ― Ты что… серьезно?       Сколько же потрясения было в его голосе. Альфред улыбнулся и, приблизившись, чмокнул его прямо в грудь.       ― Вот что бывает с омегами, если их долго не трахать, ― заметил он. ― А я тебя давно не трахал, но и то только потому, что не хочу навредить малышу. Твое здоровье и здоровье нашего сына куда важнее. Но скоро он родится, будет лежать в колыбельке, ты будешь кормить его этими вот сиськами, ― рука Альфреда заскользила по чувствительной груди. Омега икнул, он не ожидал такой ласки. ― А потом, когда малыш уснет, я буду лапать эти сисечки и целовать их, мять твои бока и попку. Если ты после родов похудеешь хоть немного, я начну тебя откармливать, имей это в виду.       Омега растерянно заморгал. Это было настолько мило и трогательно, что Альфред едва не сорвался. Нет, нельзя трахать омегу на таком сроке беременности, надо подождать. Всего ничего осталось ведь. Зато потом Джонс отыграется за все эти месяцы без нормального секса.       ― Но я же жирный… ― с каким-то отчаянием хотел было сказать Иван, но Альфред решительно заткнул его поцелуем.       Оторвавшись от омеги, он шепнул ему в губы.       ― Ты будешь есть сладкое, когда захочешь. Сейчас мы поедим вместе и попьем чай, и ты съешь пироженки. Понял меня?       Нет, альфа не любил приказывать, но иногда его порывало, равно как и Брагинского порывало подчиняться.       ― Понял, ― кивнул он.       ― Умничка, ― Джонс довольно улыбнулся. ― И не смей жаловаться на это тело, потому что оно полностью соткано из моих фетишей и я его обожаю.       Омега несколько секунд смотрел на него с искренним недоверием, точно выискивая хоть один намек на то, что над ним издеваются. Но он ничего такого не смог найти.       ― Ладно.       ― Я люблю тебя, Ваня, ― с придыханием сказал Альфред. ― Он снова погладил любимого по животу. ― И тебя люблю, малыш. Вы ― мое счастье.       И в тот миг у Брагинского отлегло от сердца. Теперь никакие угрызения совести не помешают ему поесть пироженки.       А скоро зима. Зимой они будут втроем.