Убежище

      На краю безымянного городка, за много миль от Тюрьмы, человек в черном спал, уронив голову на руль, и сон его был неглубок и полон крови.       Во сне он нажимал на курок — раз, и другой, и на лицах Лилли и Меган расцветали алые цветы. А потом, избавившись от этой помехи, разбив цепи, приковывающие его к земле, приказывал: «Убейте их всех!» — и грохот разрывал воздух и сотрясал пустые небеса, и серые строения Тюрьмы рушились под танковыми снарядами. Корчились в муках все, кто решился ему противостоять; падал замертво каждый, кто осмелился в нем усомниться. Изломанные тела, искаженные страхом лица. Кровь, смывающая с лиц ужас, мольбу, безумную надежду. Смывающая все. Ослепительная ярость и ледяной восторг всемогущества…       Что-то тяжело ударилось в лобовое стекло; он проснулся, дрожа, как в лихорадке. Несколько мгновений не мог понять, где сон, а где реальность: груды тел еще стояли перед глазами, рука ощущала отдачу и тяжесть нагретого металла, и в кабине внедорожника, казалось, витал медный запах крови.       На капот навалилась ходячая — старуха в рваном домашнем халате. Царапала окно, пускала слюни по стеклу, таращилась на него с бессмысленным любопытством — мертвая на мертвеца.       Человек в черном, потерявший сегодня все, даже имя, повернул зажигание и резко сдал назад. Старуха скатилась под капот. Выжав акселератор, он рванул на несколько метров вперед; машину тряхнуло, под колесами чавкнуло и влажно захрустело, и от этого звука он ощутил себя чуть более живым.       Стояла глубокая ночь: свет фар смешивался с призрачным светом луны. Судя по указателю топлива, бензин был почти на нуле. Прямо впереди белела стена какого-то здания, а на ней темнели граффити. Он попытался разобрать надпись, но не смог.       Что это за место — он не знал, и как добрался сюда, почти не помнил. Да и неважно. Очередной вымерший город, как две капли воды похожий на все остальные. Мелькнуло в голове, что здесь может быть полно ходячих, которых привлечет (если еще не привлек) рев мотора и свет фар — но опасение это показалось почти смешным, до нелепости малозначительным в сравнении с тем, что занимало сейчас его мысли.       Он готов был их убить.       Нет, не так: хотел убить. Обеих. Чтобы ничто не связывало ему руки, чтобы эти ублюдки не думали, что смогут поставить его на колени. Всего несколько безумных мгновений — но для пары выстрелов хватило бы. И что остановило его — неужто издевки Мерла?       Ничего не закончилось. И в мире, полном монстров, по-прежнему нет чудовища страшнее его самого.       Духота в машине казалась невыносимой. Он распахнул дверь и спрыгнул на землю– но снаружи было так же безветренно и душно. Исписанная стена, мутно белеющие во мраке стены соседних зданий — плоские, как декорации, и какие-то перекошенные, словно на картине с искаженной перспективой. При взгляде на них мутило. Он потряс головой, и здания приняли более привычный вид. Но надпись по-прежнему не читалась — безобразная и бессмысленная, больше похожая на сеть трещин в стене, чем на английские слова, и это было… странно. Странно и неприятно. Пусть он безумен, но не настолько же, чтобы разучиться читать?       Что ж, это хотя бы повод отвлечься, пусть и ненадолго. Он подошел ближе, надеясь, что прикосновение к твердой и прочной стене развеет этот странный оптический обман. Протянул руку… и в это мгновение из тьмы на него вывалился ходячий.       Это был огромный мужик в гавайской рубахе и шортах, с вываливающимся из-за ремня необъятным брюхом. Он навалился на свою «добычу» с размаху, всей тяжестью, и оба, живой и мертвый, покатились по земле.       Судя по всему, ходячий умер жестокой смертью, не без участия бейсбольной биты или какого-то подобного орудия. Физиономия его превратилась в месиво из гнилого мяса и обломков костей, нос расплющился и съехал на сторону, один глаз выпал из орбиты и висел на ниточке. Другой слепо таращился из вспухшей, изуродованной плоти. Но мозг остался цел — и теперь ходячий рычал и скалил черные обломки зубов, добираясь до лакомого человеческого мяса.       Человек бился под ним, пытаясь сбросить его с себя. Одной рукой отталкивал его изуродованную голову, другой старался дотянуться до пояса, где револьвер… нет, револьвер остался там, возле Тюрьмы — но есть еще нож…       Ходячий мотнул головой, отбрасывая его руку, и широко распахнул пасть, обдав облаком невыносимой гнилой вони. На бычьей шее его болтался кулон — знак доллара на цепочке. В миг, когда ходячий с ревом повел голову вниз, чтобы вцепиться своей жертве в горло, в плечо или куда придется — человек сжал кулон в руке, сорвал его с шеи мертвеца и со всей силы вонзил ему в «здоровый» глаз.       Глаз лопнул; по руке потекло что-то прохладное и липкое.       До мозга, разумеется, он не достал — кулон был слишком невелик; и едва ли ходячий почувствовал боль, однако, просто от силы удара, отшатнулся, и хватка его на миг ослабла. Этого было достаточно. Человек рванулся из-под его гнилой туши, скинул его с себя наполовину, высвободив обе руки, схватил ходячего за космы волос у висков и изо всех сил ударил головой об стену.       Послышался треск черепа, ходячий захрипел и обмяк — а человек (Брайан Хэриот, да, его по-прежнему так зовут, теперь он вспомнил!) бил его об стену снова и снова, и, кажется, что-то кричал, а может быть, и нет. Брызги гнилой крови и мозгов летели ему в лицо; и трещины на стене, орошенные кровью мертвеца, вдруг обрели смысл, простой и ясный.       СМЕРТИ НЕТ — вот что там было написано. И снова, и снова, причудливой вязью средневековых рукописей: СМЕРТИ НЕТ.       Наконец Брайан отпустил мертвеца и, шатаясь, поднялся на ноги.       В миг, когда слова на стене обрели смысл, его вдруг поразила мысль столь огромная и очевидная, что рядом с ней и близость гибели, и схватка с мертвецом мгновенно отступили на задний план и почти забылись.       Никто же не умер!       Он сказал, что сегодня никто не умрет — и сдержал слово. Чего хотел, остановился ли в шаге, в полушаге — так ли это важно? Главное — остановился! Ничего непоправимого не произошло. Смерти нет. Лилли и Меган живы.       Ноги его дрожали; он оперся о стену и вздохнул полной грудью, оглядываясь вокруг себя в радостном изумлении и неверии, словно приговоренный, которому вдруг объявили помилование.       Они живы! Это главное. Все остальное можно исправить.       Мертвая старуха, раздавленная колесами «джипа», все хрипела и тянула к нему единственную уцелевшую руку, как будто умоляла положить конец ее страданиям. Рассеянно склонился он над ней и прикончил ударом ножа в висок: мысли его были далеко отсюда.       Лилли и Меган сейчас в Тюрьме, думал он. В Тюрьме, где косит людей какая-то загадочная инфекция — нечего сказать, самое место для ребенка! И под опекой Рика Граймса. Старые счеты в сторону — но есть и объективная реальность; и реальность такова, что Граймс — безалаберный кретин, которому и чистку коровника нельзя доверить, не то что командование лагерем.       Не то что свою жену и дочь.       Значит, выход один — вернуться.       Конечно, может статься, что его пристрелят прямо у ворот. Но стоит рискнуть.       Он вернется. Чтобы его хотя бы впустили в Тюрьму — вернется не с пустыми руками. Хершел говорил, что в лагере не хватает антибиотиков для больных, что у них нет возможности ездить в далекие рейды; что ж, он не привязан к месту, и в любом крупном городе антибиотики найдутся наверняка.       И на сей раз –никаких хитростей и уловок. Действительно придет с миром. Ему ничего от них не нужно — только поговорить с Лилли. Какие мерзости ей там успели о нем рассказать?.. Неважно. Он все объяснит. Ни словом не упрекнет за предательство: ее можно понять, она защищала Меган. Просто убедит, что в Тюрьме небезопасно — что нигде, черт побери, не безопасно, пока рядом нет человека, которому они с Меган по-настоящему дороги! Он умеет быть очень убедительным. Она всегда ему верила. Поверит и теперь.       Но если Лилли откажется покинуть Тюрьму? Что ж… это будет сложнее. Но Граймс сентиментален и мягкосердечен до идиотизма. Прикинуться сломленным, раскаявшимся (особо притворяться и не придется, с кривой усмешкой мысленно добавил он), напомнить о его обещании принять всех — и тот прогнется. Затем выждать несколько дней или недель… а дальше будет видно.       Сам он чувствовал, что мыслит сейчас лихорадочно и не слишком здраво, так что с детальной проработкой планов лучше повременить. Ничего, будет еще время продумать каждое слово, каждое выражение лица.       Никому из них он не причинит вреда! Нет. С этим покончено. Ему не нужна больше ни власть, ни месть, он никому не желает зла — просто защищает свою семью. И никого больше не убьет. По крайней мере, пока его не вынудят.       Но до этого еще очень далеко. Для начала нужно найти бензин. И привести себя в порядок: он весь в чужих мозгах.       Уже садясь в машину, он бросил последний взгляд на стену с надписью.       СМЕРТИ НЕТ — гласила причудливая вязь над разбитой головой мертвеца. А чуть ниже и правее виднелась еще одна надпись, выведенная тем же странным шрифтом, полу-понятная, на смеси английского и латыни, смутно памятной из университетского курса:

ТЕРМИНУС

УБЕЖИЩЕ

***

      После вчерашнего потрясения Тюрьма возвращалась к привычной жизни. Новые члены группы разместились в свободных камерах корпуса С: в здании стало тесновато, но пока терпимо. Возможно, думал Рик, со временем придется освоить корпус А, но пока с этим можно подождать.       Танк завели во двор, поставили на стоянку возле гаражей. Дети — да и некоторые взрослые, что греха таить — все утро толпились вокруг него, разглядывали со всех сторон, трогали гусеницы и засыпали его хозяина вопросами. Танкист по имени Пит раздувался от гордости. Когда Рик проходил мимо, Пит в заломленной на затылок бейсболке старательно полировал мокрой тряпкой пушечный ствол — а вокруг танка с притворно-равнодушным видом крутился Мерл. У Рика страшно болела голова, да и вообще было не по себе после вчерашнего вечера, однако от этой сцены он невольно улыбнулся.       По дороге в здание его остановила та женщина, вчерашняя заложница: бледная и усталая на вид, с покрасневшими глазами.       — Хершел говорил, что у вас много больных, — сказала она. — Я медсестра. Могу я чем-то помочь?       Рик смотрел на нее, щурясь сквозь пелену головной боли, пытаясь вспомнить, как ее зовут. Ах да, Лилли.       — Разумеется, — ответил он. — Лазарет у нас в корпусе В. Хершел почти постоянно там, и помощь ему очень нужна. Спасибо.       Женщина слабо улыбнулась и двинулась прочь.       — Лилли! — позвал Рик. Уж очень убитый был у нее вид, и ему захотелось как-то ее приободрить. — Как вам в Тюрьме?       — Здесь… непривычно, — ответила она, подумав. — Так странно, что вокруг заборы, что не надо постоянно ждать нападения. Можно просто отпустить Меган играть с детьми — и не бояться за нее. Очень устаешь все время бояться, — вздохнула она.       — Да, — словно эхо, отозвался Рик, — у нас тут безопасно.       Шепот мертвой жены еще шелестел у него в ушах, и явь мешалась с обрывками кошмаров; но от слов этой женщины, от ее робкой улыбки стало немного легче. Все-таки он создал то, что хотел: островок нормальной (или почти нормальной) жизни посреди ада на земле. Место, где дети могут играть спокойно, а их матери — ничего не бояться.

***

      — Классная у тебя тачила! — уважительно сказал Мерл. — У Дяди Сэма спиздил?       Пит спрыгнул с брони и вытер руки тряпкой.       — Ага. Служил в Шестнадцатой бригаде. Как только вся эта хрень с ходунами началась, взял танк — и по съебкам.       — Шестнадцатая танковая? База возле Мейкона, что ли? — Мерл извлек из кармана смятую пачку сигарет, щелчком выбил одну и протянул Питу, а другую сунул себе в рот.       — А ты что, тоже служил?       Мерл кивнул, щелкая зажигалкой.       — Не в танковых — в десантуре. И недолго.       — Чего так? Сам ушел?       — Какое сам! По статье. С сержантом не сошлись во мнениях — ну и… Прикинь, пять зубов ему вышиб с одного удара.       — Круто! — восхитился Пит. — А с рукой у тебя что? Откусили?       — Вроде того, — коротко ответил Мерл. Об этом трепаться с едва знакомым парнем ему не хотелось.       Немного помолчали, выпуская в воздух клубы сизого дыма. Пит косился на Мерла, явно желая о чем-то заговорить, но не зная, как начать разговор. Мерл ждал.       — Слушай, — начал Пит, — я вот спросить хотел… Тут же тюряга раньше была, верно?       — Ну.       Пит еще немного помолчал, переминаясь с ноги на ногу.       — Знаешь, — заговорил он наконец, — у зеков в камерах всякие-разные заначки случаются… просто любопытно… вы тут ничего интересного не находили?       — Если что в камерах и было, то давно сплыло, — веско ответил Мерл. Смерил собеседника суровым взглядом — и вдруг ему подмигнул.       — А то я прям извелся! — сообщил Пит, очевидно, восприняв это как поощрение. — Казалось бы: все слиняло, законов нет, копов нет — свобода, твори что хошь! Ну кому какое дело, если человек хочет после рейда расслабиться? А хрен там.       — Что, у вас в прежнем лагере с этим строго было?       — Не то слово! Хуже, чем в армии. Один раз в рейде у дохлого чувака нашел пакетик с коксом, припер в лагерь. Сижу под елкой, дую тихонько, никому не мешаю. Так Брайан, сука одноглазая, спалил — и… — И выразительно постучал себя ладонью по загривку.       Мерл сочувственно заржал, но тут же принял серьезный вид.       — По ходу, все правильно сделал, — ответил он. — Это в любом нормальном лагере так.       — У вас тоже ширяться нельзя?       — А ты думал! Главный у нас бывший коп — сам понимаешь, какие тут порядочки. Даже бухло — под замком и только по большим праздникам!       У Пита вытянулась физиономия; а Мерл, наклонившись к нему, добавил вполголоса:       — Но вообще-то все можно, если осторожно.       Пит уставился на него с мольбой в глазах.       — Мужик!.. Просто скажи, чем тебя отблагодарить!       Мерл сделал вид, что размышляет.       — Давай так. Я тебе — половину своей заначки. И покажу, где заныкаться, чтобы никто не пропалил. А ты меня пустишь в кабину к этой своей красотке, — он похлопал левой рукой по гусенице танка. — Покажешь, как там все устроено. Дашь порулить.       Думал Пит ровно полсекунды.       — У танка руля не бывает, деревня, — снисходительно сообщил он. — У него рычаги.       — Значит, по рукам?       Пит протянул руку, и Мерл шлепнул его по ладони своей культей.

***

      Быть может, Меган Чамблер и хотела бы поразмыслить о событиях бурного вчерашнего дня, задать маме и тете Таре множество вопросов, возможно, даже поплакать — но было некогда. Уже не в первый раз за свою недолгую жизнь она попала в совершенно новый мир; и новые впечатления захватили и увлекли ее, заставив на время забыть о страхах и горестях.       Все здесь, в Тюрьме, необычно и страшно интересно. Высокие заборы, через которые ни один ходячий не проберется.Комнаты с решетчатыми дверьми и прутьями на окнах, длинные коридоры, по которым можно разбежаться и скользить по линолеуму, как по льду, гремучие железные лестницы. На заднем дворе — огород с тыквами и помидорами и хлев с настоящими живыми свиньями. Множество новых людей, разных и, кажется, добрых. Правда, некоторые как-то странно на нее посматривают, словно удивляются или жалеют ее — но и они потом улыбаются и говорят что-нибудь ласковое.       А еще тут есть другие ребята!       В прежнем лагере Меган была единственным ребенком. Конечно, у нее были книжки и раскраски, и тетя Тара играла с ней в салочки и в прятки, а Брайан учил играть в шахматы и рассказывал разные интересные истории по вечерам; но большую часть времени они сидела одна и скучала. А здесь — это сразу ясно — скучать не придется!       Самый старший здесь Карл, сын мистера Граймса: но ему уже тринадцать, он ездит в рейды и защищает Тюрьму вместе со взрослыми, а на малышню смотрит свысока, так что его можно не считать. Верховодит в детской компании Лиззи. Лиззи уже большая — ей лет одиннадцать, может быть, даже двенадцать — с толстой золотистой косой, перекинутой через плечо, и яркими голубыми глазами. Всего пять минут на нее посмотрев, Меган твердо решила, что хочет такую же косу, и высокие сапоги, и ножик на поясе, и вообще хочет быть как Лиззи.       — Я задам тебе три вопроса… — торжественно начала Лиззи, явно подражая кому-то из взрослых, и все вокруг засмеялись. Засмеялась и Меган, хотя пока не знала, что в этом смешного. — На самом деле только один. Сколько раз ты выжила?       Меган только глазами захлопала, не понимая, о чем ее спрашивают.       — На тебя ходячие нападали? — подсказала девочка с двумя хвостиками, стоявшая справа.       — Нападали. Один вчера в куче песка, и еще один раньше, у нас в старом лагере. Я бежала за тетей Тарой, а он вдруг как выпрыгнет!       Кажется, это не слишком впечатлило Лиззи и остальных. Два раза по одному ходячему — наверное, маловато. Меган задумалась…       — И еще когда я в яму упала! — гордо сообщила она. — Там их было очень много, четыре или пять — и все хотели меня съесть! Но Брайан упал туда вместе со мной и их всех убил голыми руками!       Вот это другое дело! На лицах ребят сразу появилось уважение: падать в яму с ходячими определенно случалось не каждому, смотреть, как их убивают голыми руками — тем более.       Лиззи задумалась, скрестив руки на груди — и думала, наверное, целую минуту, а потом торжественно объявила:       — Ты принята! Добро пожаловать в нашу группу!       У Лиззи есть сестра Мика, чуть помладше Меган, тихая и молчаливая. Еще есть Патрик: он ходит в очках, и зубы у него торчат вперед, как у кролика. И Энни с двумя хвостиками, и Сара, и Джим, и Лина, и Уолти — кого только нет! Меган пока даже не всех запомнила.       А еще есть Джудит, младшая дочка мистера Граймса. Она пока не умеет разговаривать — только сидит в своей колыбельке, глядя на всех большими серьезными глазами, и говорит: «Агу! Агу!» Это значит, что ей надо дать молочной кашки или напоить водой из бутылочки. Еще говорит: «Ля!» — так зовут ее облезлого розового медведя. Старшие девочки присматривают за Джудит: по очереди таскают с собой, укачивают, одевают в разные одежки, возятся с ней и тискают, как куклу. На ее месте Меган, пожалуй, давно заревела бы во все горло от такого бесцеремонного обращения — но Джудит, видно, привычная, только таращит глаза и покряхтывает. Специально для новенькой Джудит вытащили из колыбельки и показали, как она умеет ходить: Джудит проковыляла три шага по двору и грохнулась, но не заплакала и тут.       Потом пошли смотреть на танк: и тут Меган тоже себя показала — она-то этот танк видела уже много раз и прекрасно знала, что у него как называется! Потом играли в десяточку, в козла и прыгали в резинку. Потом перед корпусом С начали толпиться взрослые, и Меган, увидев тетю Тару, хотела тоже пойти туда, но Лиззи сказала: опять у них собрание! Ничего интересного, играем дальше. И они стали играть дальше.       А потом Мика спросила:       — Лиззи, а мы сегодня пойдем кормить мертвых?       И все вдруг притихли.       Лиззи мотнула головой:       — Нет, сегодня не надо. Я вчера целого кролика стащила на кухне и им бросила — хватит пока. А вот поговорить с мертвыми можем.       — А что это значит — кормить мертвых? — спросила Меган.       Лиззи в ответ посмотрела на нее серьезно, как-то по-взрослому. Оценивающе посмотрела. И, видимо, что-то решив для себя, кивнула.       — Секреты хранить умеешь?

***

      По случаю хорошей погоды собрание устроили на открытом воздухе, во дворе. Вместо председательского стола для членов Совета принесли верстак из тюремной мастерской. Люди подходили и рассаживались — на складных стульях, на ящиках, кое-кто и просто на земле.       Дэрил, опустившись на траву рядом с братом, спросил вполголоса:       — Слышь, Мерл, ты когда в подвал ходил — никого там не видел?       Мерл недоуменно поднял брови.       — Ребятишек видел пару раз, — ответил он, подумав. — В прятки, что ли, они там играли.       — А взрослых?       Мерл покачал головой.       Напротив сели Мэгги и Бет, и с ними Тара Чамблер в своей клетчатой рубахе, завязанной узлом на поясе. С сестрами Грин она сошлась еще со вчерашнего вечера, и все утро девушки болтали, как лучшие подруги, пока Тара не ступила на опасную почву. «Я так поняла, что у Брайана с вашим Риком какие-то старые терки, — сказала она, — но что они там не поделили-то?.. Эй, а почему вы на меня так смотрите?»       Последовал получасовой экскурс в историю знакомства Тюрьмы с Губернатором — и теперь Тара сидела бледненькая и смотрела на мир большими круглыми глазами.       — Блин, девки… — бормотала она. — Да вы что?! И… и все это время мы с ним жили в одном фургоне, и Лилли с ним… О Господи! Нам и в голову не приходило! Черт, просто не знаю, что сказать!       — А ничего не говори, — спокойно ответила Мэгги. — Ты нормальный человек, и твоя сестра тоже — это сразу видно. К вам вопросов нет. Вы же не знали.       — Он вам ничего о себе не рассказывал, верно? — поддержала Бет.       Тара энергично замотала головой.       — Рассказывал только, что раньше жил в большом лагере, что там был целый город с крепкими стенами, и все у них было хорошо, пока их главный не свихнулся… Что же, выходит, он это о себе говорил?!       Но тут на девушек зашикали: со своего места поднялся Рик.       — Прежде чем мы начнем, — заговорил он, устало потирая ладонью лоб, — я хочу задать один вопрос. В первую очередь новичкам: вы можете знать что-то такое, чего не знаем мы.       Рик окинул собрание взглядом, подождав, пока все притихнут и обратят взоры на него.       — Возможно, кто-нибудь из вас знает, что такое Терминус?       Наступило молчание; люди недоуменно переглядывались друг с другом. Ответ прозвучал с неожиданной стороны — из-за председательского стола.       — По-моему, это латынь, — сказала Мишонн.       — Terminus — по-латыни «граница» или «предел», — поддержал ее Хершел.       — Предел… — повторил Рик. Он, сощурясь, вглядывался куда-то вдаль, и Мишонн, сидевшую рядом, вдруг поразило, насколько у него больной, измученный вид. — Нет, это название. Название безопасного укрытия. Может быть, даже города. Если кто-то из вас вдруг что-то об этом слышал…       Все молчали. Рик коротко вздохнул.       — Ладно, — пробормотал он. — Я должен был проверить. Нет так нет.

***

      Держась друг за друга и перекликаясь, чтобы не потеряться в темноте, маленькая компания плутала по катакомбам под корпусом С, пока Лиззи не сказала: «Пришли!»       Они стояли в дверном проеме довольно большого подвального помещения. Луч фонарика в руке Сары освещал то низкий вспученный потолок, то растрескавшиеся, потемневшие от сырости стены с какими-то рисунками на них. Меган хотела подойти и рассмотреть рисунки поближе, но Лиззи дернула ее назад:       — Не топчись тут, сотрешь пентаграмму! Энни, свечи взяла?       Вдвоем с Энни они начали обходить комнату кругом, расставляя у стен и зажигая свечи. Неверный трепещущий свет выхватил из тьмы огромную и довольно кривую пятиконечную звезду, нарисованную мелом на каменном полу. Со всех четырех стен смотрели на ребят такие же меловые кресты с петлями наверху. Каменные своды, огоньки свечей, странные рисунки — все как будто вышло из какой-то волшебной сказки, завораживающей и жутковатой.       — Что это? — выдохнула Меган.       — Сказала же, пентаграмма, — с легким презрением к новичкам, не понимающим самых простых вещей, пояснила Лиззи. — А на стенах египетские кресты. Они означают бессмертие. Ну что, не боишься? Попробуешь?       — Не боюсь! — быстро ответила Меган. — А что надо делать?       — Разговаривать с духами.       — Ты хоть объясни ей! — вмешалась Сара.       Лиззи присела у верхнего луча звезды, поманила Меган к себе. Лицо ее в свете свечей словно светилось собственным светом, голубые глаза загадочно мерцали; сейчас она казалась красивой, как сказочная принцесса.       — Ты ведь знаешь, — начала она, таинственно приглушив голос, — что на самом деле мертвые не умирают?       — Конечно. Они потом встают и начинают есть людей.       — Нет, я не про ходячих. Есть место, где мертвые — духи мертвых — продолжают жить по-настоящему. Такие же, как были при жизни. Слышала, как говорят: «Он теперь на небесах» или «Он в раю»? Все, кто умер, на самом деле живы. Увидеть их нельзя, но можно связаться с ними и поговорить. Вот ты кого из близких потеряла?       — Брайана, — не раздумывая, ответила Меган. И тут же опустила глаза и принялась ковырять носком пол.       — Нет, не подходит — он же не умер. Кто у тебя умер?       — Дедушка, — ответила Меган почти шепотом, глядя в сторону. Эта игра (если только это игра) что-то перестала ей нравиться.       — Значит, вызываем твоего дедушку!       Меган растерянно оглянулась, пытаясь понять, что это все значит, игра это или взаправду. У Сары и у Мики лица были серьезные, даже торжественные; Уолти смотрел на Лиззи с обожанием и улыбался во весь рот; Патрик, стоящий у стены, кажется, был чем-то недоволен. У Энни глаза горели предвкушением: поймав взгляд Меган, она ободряюще улыбнулась.       — Все нормально, мы все уже вызывали мертвых! И мама Лиззи и Мики приходила, и мой папа, и брат Сары, и родители Уолти! Это действительно работает!       — По-хорошему, сначала нужно принести жертву, — добавила Лиззи. — Но я вчера принесла в жертву целого кролика, так что сегодня обойдемся. Смотри…       И извлекла из-за пазухи своей толстовки странную штуковину: полукруглую расчерченную доску с буквами и цифрами. Посередине к доске была прибита гвоздиком тоненькая металлическая стрелка, возможно, отломанная от каких-то настенных часов. В верхней части — два больших квадрата с крупно выведенными словами «ДА» и «НЕТ».       — Это колдовская доска, через нее с нами разговаривают мертвые. Задаешь любой вопрос — и получаешь ответ. — Лиззи взяла Меган за руки, заглянула ей в глаза. — Помнишь, что никому наверху рассказывать об этом нельзя?       — Да-а… А почему? — неуверенно спросила Меган.       «Мама и тетя Тара, наверное, тоже хотели бы поговорить с дедушкой!» — подумалось ей.       — Потому что это колдовство, — торжественно и веско ответила Лиззи. — В старые времена за такое сжигали на костре.       Тут Патрик, давно уже смотревший на все это с большим неудовольствием, пошевелился у стенки и пробормотал:       — Ерунда!       — Что ты сказал? — обернувшись к нему, спросила Лиззи.       Негромко спросила, спокойным голосом — но от ее тона Меган почему-то стало не по себе. Патрику, как видно, тоже: он попятился к выходу, но повторил:       — Ерунда это все! Нет никаких духов, это одно воображение!       Лиззи напряглась, как струна; на миг Меган показалось, что она сейчас накричит на Патрика, или даже вскочит и полезет с ним драться — но, овладев собой, она пожала плечами и ответила равнодушно:       — Не веришь — отойди в сторону и не мешай.       Меган, вызывающая духа, встала в центр пентаграммы, остальные ребята заняли места в лучах и взялись за руки. Даже Патрик, все еще надутый, подошел поближе.       — Повторяйте за мной, — скомандовала Лиззи. — Самуэль, Рафаэль, Агараэль, Абраксас! Дух… как звали твоего дедушку?       — Дэвид, — прошептала Меган и крепко зажмурилась.       — Дух Дэвида Чамблера, приди!       Наступила тишина, и секунду спустя Меган открыла глаза. Бог знает, чего она ожидала, трепеща от волнения: увидеть дедушку таким, каким он был при жизни — или перекошенное лицо, свирепый оскал и бессмысленный взгляд ходячего, навеки врезавшийся ей в память и порой посещающий в ночных кошмарах. Однако не увидела ничего.       — Дух уже здесь, — уверенно подтвердила Лиззи. — Мы его не видим, но он нас видит и все слышит. Теперь сядь, возьми доску вот так, — она положила доску наземь в центре пентаграммы и обхватила ее края ладонями, — и задавай ему вопросы.       Меган присела и обняла доску ладошками с другой стороны.       — Деда, привет, — сказала она чуть дрожащим голосом. — Ты меня слышишь?       Стрелка повернулась и, качнувшись влево, указала на слово «ДА».       — Ой, правда! — прошептала Меган, всплеснув руками и поднимая на Лиззи изумленный, неверящий взгляд.       — Не отрывай руки от доски, — вполголоса предупредила Лиззи. — Теперь можешь спрашивать все, что хочешь. Духи все знают, и настоящее, и будущее.       Тут Меган задумалась. О чем спросить дедушку? «Как поживаешь?» Но он не может «поживать» — он же умер! Как себя чувствует, прошел ли у него кашель? Зачем напал на тетю Тару, когда стал ходячим? Или просто сказать, что очень скучает по нему, и мама и тетя Тара скучают тоже?       Здесь, под низкими каменными сводами, в волшебном свете свечей, под пристальным взглядом Лиззи все это казалось ребяческими глупостями. Нет, спрашивать надо о чем-то по-настоящему важном…       — А можно шепотом спросить?       — Да хоть про себя! Он же дух, он все знает.       Меган склонилась лицом к самой доске, прошептала ей свой вопрос — и, выпрямившись, с замирающим сердцем ждала ответа.       Мгновение стрелка стояла на месте — а затем снова колыхнулась влево.       — Да! — в восторге воскликнула Меган. — Он сказал «да»!       Неужели это правда?! Наверное, правда, раз дедушка так говорит! Брайан вернется, помирится с мамой, и с мистером Граймсом тоже помирится, и они будут жить в Тюрьме все вместе, долго и счастливо…       Но в этот миг Патрик рванулся вперед, выхватил у нее доску и перевернул.       — А это что? — воскликнул он.       К доске с обратной стороны приклеился странный предмет — маленький металлический кругляшок, выкрашенный синей и красной краской. Лиззи попыталась его схватить, но Патрик перехватил ее руку.       — Так я и думал! Нет никаких духов, она сама двигает стрелку!       — Неправда! — пронзительно закричала Лиззи, вырвав у него руку. Лицо ее раскраснелось, рот перекосился, и сейчас она уже совсем не выглядела красавицей.       — Тогда зачем тебе магнит? Смотрите, — обратился он ко всем, — она сует палец под доску и двигает магнит, вот так, а стрелка за ним! Это все обман!       Ребята зашумели, столпившись вокруг доски.       — Как же так? — растерянно проговорила Меган.       На глаза ее навернулись слезы. Быть может, не меньше самого обмана поразило ее то, что Лиззи, такая красивая, смелая, уверенная в себе, властная и загадочная Лиззи — врет и жухает, а, пойманная с поличным, краснеет и визгливо отпирается, как самая обычная девчонка.       — Неправда! — кричала она. — Духи настоящие! Они просто не каждый раз приходят! Я правда разговаривала с мамой! Я… ах ты… — И вдруг, выхватив свой нож, бросилась на Патрика.       Девочки завизжали; Энни и Сара повисли на Лиззи с двух сторон. Несколько мгновений она отчаянно сопротивлялась, затем обмякла в их руках, сползла на пол и зарыдала.       Несколько секунд дети молча смотрели на нее. Всем было обидно, и стыдно, что они столько времени позволяли себя дурачить, и как-то противно.       — Пойдемте отсюда, — сказал наконец Патрик, и, один за другим, дети двинулись наружу. Мика шла последней; она обернулась, явно раздумывая над тем, чтобы остаться с сестрой и ее утешить — но, поколебавшись, вышла вслед за остальными.       Лиззи осталась одна — скорченная, содрогающаяся от рыданий фигурка на полу, в центре пентаграммы, среди таинственно горящих свечей.

***

      — К нашей группе присоединилось немало новых членов, — говорил Рик. — Поэтому сегодня мы прежде всего поговорим о правилах жизни в Тюрьме и обсудим распределение обязанностей. Можете задавать любые вопросы, которые у вас возникнут. Надеюсь, все сказанное вы передадите тем из новичков, которые на собрании не присутствуют. Затем Хершел расскажет о ситуации с инфекцией, а Тайриз — о количестве припасов и о наших неотложных потребностях, и мы спланируем ближайшие рейды. Есть ли другие вопросы для обсуждения?       — Еще как есть! — послышался вдруг из толпы слушателей громкий хриплый голос.       Мерл Диксон, ухмыляясь, жестом примерного школьника тянул вверх культю с клинком.       — Слушаем, Мерл.       Старший Диксон неторопливо поднялся на ноги.       — Быстро же вы, птенчики, позабыли вчерашний кипеш! — проговорил он.       Рик тяжело поморщился, и Мишонн пришла ему на помощь.       — О, — сказала она, мягко улыбнувшись. — Что ты, Мерл, как можно забыть такое! Ты по-прежнему наш герой.       — Разумеется, — поддержал Рик. — Хочу еще раз, теперь при всех, от всего сердца поблагодарить вас с Дэрилом, и…       — Да подотрись своей благодарностью, шериф! — рявкнул Мерл и решительно двинулся вперед, к столу.       Собрание зашелестело, переглядываясь; одни смотрели на нового оратора настороженно, другие с иронией.       — Он всегда такой? — шепотом спросила Тара.       Бет неловко заерзала, а Мэгги пожала плечами и закатила глаза:       — Это Мерл. Он такой. С ним надо просто смириться.       Встав у стола, Мерл окинул собрание суровым взглядом, звучно прочистил горло — и, дождавшись, пока шепотки и смешки стихнут, заговорил:       — Что у нас стряслось вчера? Забыли уже? Так я вам напомню! Сраный Губер подвалил к Тюрьме с утра пораньше и в одиночку спер двоих наших людей, словно курей из курятника. Вот этих вот, — ткнул он клинком себе через плечо, на случай, если кто забыл.       Мишонн поморщилась; улыбаться ей больше не хотелось. Хершел, подперев щеку рукой, слушал Мерла внимательно и серьезно.       — И до самого вечера — до вечера, бля! –ни одна собака не заметила, что их нет! Хоть бы один долбоеб спросил: а куда это наша нубийская королева пропала? Неужто шерифа бросила и со стариканом развлекается в кустах? Хрен там! Ни один!       — О Господи, — тихо сказала Мишонн. На Рика жалко было смотреть; он сидел красный, как рак, и старался не глядеть на нее.       Мерл сделал паузу, чтобы дать слушателям осознать масштаб катастрофы, и продолжил:       — Наверняка и раньше он тут шнырял, небось всю Тюрьму кругом облазил и обнюхал, пока сочинял свой хитрый план — а вы что? Все прохлопали ушами! Хотя о чем я говорю? — театрально развел руками он. — Вы гребаный танк не заметили, пока он не подкатил прямо к воротам и не начал пальбу! Это как называется? Неохота при телочках матюгаться, — добавил он, покосившись на группу девушек, — но вообще-то проебали вы все, что могли!       — Мерл не хочет материться при дамах? Это что-то новенькое! — прошептала Мэгги.       — Перестань, он дело говорит! — вполголоса ответила Бет и почему-то покраснела.       — Вот кто вчера на вышке дежурил? — Мерл обвел взглядом собрание и ткнул клинком в молодую чернокожую пару. — Вы двое? И чем вы там занимались, еб вашу через три колоды — шоколадных детишек строгали?       Негритянка по имени Саша вскочила и хотела ответить что-то резкое, но Мерл вытянул вперед ладонь:       — Ша! Уж лучше сиди да помалкивай. В Вудбери за такой проеб дозорных в тот же вечер поставили бы к стенке!       По собранию пролетел шелест.       — Я не понял, Мерл, — заговорил Рик, — ты предлагаешь поставить к стенке Боба и Сашу?       Мерл почувствовал, что перегнул палку.       — Да нет, — сдал он назад, — чего сразу к стенке? Мы ж не звери…       — Тогда что ты предлагаешь? Да, мы оказались не готовы к нападению, это правда. Все мы. Ты, кстати, тоже ничего не заметил и не заподозрил. Как это исправить? Твои предложения?       Мерл замялся: конструктивные предложения всегда давались ему куда хуже критики. По его понятиям, почти идеальные порядки царили в Вудбери — конечно, до того, как у Губера съехала крыша. Но очевидно было, что ссылаться на свой вудберийский опыт и ставить шерифу в пример злейшего врага — ни хрена не вариант, особенно сейчас.       — Короче, завязывать надо с демократией! — сказал он наконец. — Все эти советы-хуеветы, собрания-голосования — что в них проку? Все равно, как доходит до дела, все решаешь ты один, шериф. И решаешь хреново!       И плюхнулся обратно на траву.

***

      Свечи догорели почти дотла, и снаружи, должно быть, уже темнело — а Лиззи все сидела в подвале, сжавшись в комок и невидящим взором уставившись на бесполезную колдовскую доску.       Все рухнуло. Она больше не колдунья. Не повелительница мертвых, вызывающая восхищение и трепет. Просто обманщица. Жалкая обманщица. Да еще и дура, раз попалась.       Как теперь показаться им всем на глаза? Хоть совсем не возвращайся в Тюрьму!       Лиззи даже задумалась о том, чтобы спрыгнуть в подземный лаз и уйти куда глаза глядят, но быстро отбросила эту мысль. Без припасов, с одним ножом, не умея даже водить машину — далеко она не уйдет.       И все же… ведь это был не совсем обман!       Когда Лиззи переламывала шеи крысам, попавшим в крысоловку, и вспарывала ножом теплые, еще дергающиеся тушки — она ведь ощущала что-то… что-то настоящее. Сердце сильно билось, и к горлу подкатывало волнение, словно она делала что-то важное и значительное. Не так ли чувствуют себя ведьмы, когда совершают ритуал?       И ходячие под холмом действительно принимали ее дары. Не бросались жадно на пищу, отталкивая друг друга — нет, съедали ее приношения в необычном молчании, а потом, словно бродячие собаки под крыльцо, приходили под холм и часами тихо ожидали новых подношений. Это же правда! Это и другие видели!       И когда она в первый раз сидела над самодельной спиритической доской, вызывая маму — стрелка действительно крутилась сама!       Или нет? Может, она просто это выдумала себе в утешение? Сама себя обманула — и сама поверила?       Всхлипнув в последний раз, она поднялась и пнула треклятую доску ногой. Горько усмехнулась, глядя, как легонькая стрелка срывается с места, несколько раз прокрутившись вокруг своей оси, останавливается…       И вдруг начинает вращаться снова.       Лиззи заморгала, затем протерла глаза рукой. Все так: стрелка двигалась. Туда, сюда, резкими дергаными движениями, поочередно указывая на буквы, опять и опять.       Л-И-З-З-И.       Что это?!       Машинально Лиззи опустила взгляд на свои руки. Вот они, скрещены на груди. Магнит валяется в дальнем углу. Никого, кроме нее, здесь нет. Сквозняк? Но никакой сквозняк не заставит стрелку двигаться так!       Л-И-З-З-И. Л-И-З-З-И.       Ошибки нет: кто-то — или что-то — взывает к ней оттуда.       — Мама? — потрясенно выдохнула она.       Стрелка плавно двинулась в другую сторону.       НЕТ.       — Кто ты?       Стрелка снова заметалась.       Д-Р-У-Г.       У Лиззи вдруг закружилась голова, и она опустилась на пол возле доски. Свечи мерцали, то разгораясь, то почти потухая, но доска, и буквы на ней, и черная мечущаяся стрелка были видны так ясно, словно светились каким-то собственным светом.       У Т-Е-Б-Я Е-С-Т-Ь С-И-Л-А.       Лиззи замерла, вцепившись пальцами в губы, сдерживая рвущийся наружу крик. Ей казалось, что любой звук, любое движение может разрушить волшебство.       Т-Ы О-С-О-Б-Е-Н-Н-А-Я. Т-Ы И-З-Б-Р-А-Н-Н-А-Я.       В голове шумело. Пол качался под ногами. Мягкая волна тошноты наплыла откуда-то сбоку, накрыла и в следующий миг откатилась прочь.       Х-О-Ч-Е-Ш-Ь К-О-Л-Д-О-В-А-Т-Ь П-О-Н-А-С-Т-О-Я-Щ-Е-М-У?       Х-О-Ч-Е-Ш-Ь С-Т-А-Т-Ь Ц-А-Р-И-Ц-Е-Й М-Е-Р-Т-В-Ы-Х?       Х-О-Ч-Е-Ш-Ь У-В-И-Д-Е-Т-Ь М-А-М-У? О-Н-А Т-Е-Б-Я Ж-Д-Е-Т.       Лиззи глубоко вздохнула, восстанавливая сбившееся дыхание.       — Скажи, что мне делать! — прошептала она.

***

      Уже смеркалось, и Мерл, усталый, перемазанный машинным маслом, но довольный, курил у ворот, когда к нему подвалил мрачный Дэрил с неизменным арбалетом за плечом.       — Ну и че это было? — поинтересовался он, по своему обыкновению, глядя в сторону.       — Ты про что? — невинно поинтересовался Мерл.       — Какого хрена ты этот цирк устроил на собрании?       После собрания, прошедшего вяло и враздрай, Дэрил подошел к Рику и попытался заговорить с ним о странных находках в подвале — однако тот, бросив на него мученический взгляд, отрезал: «Дэрил, Мерла обсуждать мы сейчас не будем!»«Да я не про…» — начал Дэрил, но Рик прервал его: «И Кэрол в очередной раз обсуждать не будем тоже!» И почти бегом умчался куда-то за корпус С — видимо, к себе на огород, чтобы не показываться оттуда до ночи.       — Цирк? Да я и половины того не сказал, что хотел, — усмехнулся Мерл.       — Точно, про свободу пить-колоться промолчал. Как это ты удержался?       — Блядь! — прорычал вдруг Мерл. Дэрил поднял глаза, удивленный его внезапной злостью. –Дэрилина, я в курсе, что ты у шерифа любимая жена — но, епта, тебе самому-то как, все здесь нормально? Ничего нигде не жмет?       — Например? — осторожно спросил Дэрил.       — Например, что взяли и приняли гуртом двадцать человек…       — Восемнадцать.       — Восемнадцать человек хуй пойми кого, каких-то чудил из леса, про которых точно знаем только одно: что они тусовались с Губером и пришли со стволами отбирать у нас Тюрьму. «Добро пожаловать, дорогие друзья, теперь вы одни из нас!» Нормально все?       — Рик дал слово, что примет всех.       — Как дал, так бы и назад взял! — отрезал Мерл. — Вот хоть чувак этот в кепочке, танкист который — ты знал, что он торчок?.. Теперь знаешь. А шериф не знает — да ему и пофиг. А че такого, в Тюрьме места много, хватит всем. Мы ж тут эти… гуманисты, а не быдло какое безыдейное! Блин, да он бы вчера и самого Губера принял, если бы у того что-то в башке не перемкнуло!       — Да нет, что ты несешь! — возразил Дэрил — с негодованием, но как-то не слишком уверенно.       — Точно тебе говорю! А наутро удивлялся бы сильно и не понимал, почему проснулся без головы!       Несколько секунд Дэрил молча смотрел на брата, возможно, пытаясь представить себе эту апокалиптическую картину; затем буркнул: «Да пошел ты!» — и, отойдя и присев на бревно, принялся перешнуровывать свои потертые ботинки.       — Что, скажешь, я неправ?       Дэрил молчал.       — Ну че пыхтишь-то? Жги, сестренка, не робей!       Дэрил закончил с ботинком и поднялся.       — Ни хрена ты не прав, — ответил он, стараясь говорить спокойно. — Ты сам себя послушай. «Тусили с Губером — все, пиздец, всех к ногтю!» Сам-то в Вудбери чем занимался? Ты ведь не просто «тусил» там!«Торчкам в Тюрьме не место» — блин, в зеркало на себя посмотри! «Не принимать всех подряд» — забыл уже, как тебя самого приняли?       Мерл слушал брата, побагровев, с раздувающимися ноздрями — и вдруг рванулся к нему, и единственный кулак его полетел Дэрилу в лицо. Но тот перехватил его руку и сжал в своей хватке. Несколько секунд братья, тяжело дыша, смотрели друг другу в лицо.       — Какого хрена ты воду мутишь? — спросил Дэрил. — Что тебе надо? Скучно стало, решил опять со всеми посраться и свалить?       Мерл выдернул руку из его хватки, резко отведя ее вниз, и опустил.       — А может, и свалю, — неожиданно спокойно ответил он. — Сяду вон на танк — и привет. И ебитесь тут сами как хотите.       Дэрил смотрел на него с недоумением, удивленный неожиданной горечью в его голосе и взгляде.       — Задолбало меня это все, — сказал Мерл. — Весь мозг мне проели — ты, братишка, первый: «Мерл такой-сякой! Только о себе и думает! Мерл не часть группы! Мерлу на группу срать!» Ну че, добились своего. Все. Я с вами. И если завтра припрутся какие-нибудь уроды, старикана прирежут, а дочку его белобрысенькую по кругу пустят — мне ни хрена не насрать будет, ясно?       Мимолетно Дэрил отметил, что из всех обитателей Тюрьмы его брат почему-то выделил Хершела и Бет; но не это сейчас было главным.       — Мне будет не насрать, только я сделать ничего не смогу, — продолжал Мерл. — Потому что все решает у нас шериф, и все, начиная с моего родного брата, ему в рот смотрят. А шериф твой долбоеб первого класса.       Дэрил покачал головой, упрямо сжав губы.       — Ты просто не можешь ему простить свою руку, — сказал он.       — А ты-то, я смотрю, ему все простил! — зло усмехнулся Мерл. –Когда он Кэрол твою выгнал взашей хрен пойми за что…       — Я знаю, за что! — быстро ответил Дэрил; лицо его потемнело.       — Да похер! Телку, по которой ты сохнешь, взял и выставил за ворота, одну, с рюкзачком — ты и это проглотил! И тут Рик, как всегда, прав! Что дальше — он в рот тебе нассыт, а ты будешь глотать и причмокивать?       Наступила долгая пауза. Мерл ждал, что Дэрил бросится на него с кулаками — и, пожалуй, был бы этому рад: ему хотелось выплеснуть свой гнев и раздражение. Но Дэрил — на нем лица не было — резко развернулся и зашагал к воротам.       — Скажешь Рику, я на охоту ушел, — бросил он через плечо. — Вернусь дня через три.       Он уже скрылся между деревьев, а Мерл все смотрел ему вслед.       — Куда это Дэрил отправился на ночь глядя? — послышался вдруг у него за спиной звонкий девичий голос. Голос, от которого у Мерла потеплело на сердце.       — Обидели мышку, написали в норку, — бросил он, не оборачиваясь. — Пошел яйца свои в лесу искать. Может, найдет.       — Опять ты его достаешь, — вздохнула Бет.       Мерл обернулся.       Она стояла перед ним: в джинсах и легонькой маечке, хотя на улице было уже свежо, с неизменным девчоночьим хвостиком на затылке. Стояла и смотрела своими голубыми глазищами. На голову ниже его — и черт знает на сколько моложе.       — Я хотела сказать спасибо, — сказала она. — Еще раз, как следует. Вчера такая суета была, и я как-то толком не смогла… Но ты ведь действительно спас папу. И всех нас. Страшно подумать, что могло бы случиться, если бы не ты.       — Да че там, блондиночка, говно вопрос! — небрежно отозвался Мерл.       — И еще, знаешь, ты все правильно сказал сегодня на собрании. Все молчали, потому что… ну, потому что мы все очень уважаем Рика — но на самом деле многие думают так же.       Мерл скорчил неопределенную гримасу и махнул рукой.       — Лучше скажи, как гитара-то, подошла?       Гитару он в последнем рейде забрал из какого-то фермерского домика и привез в подарок Бет.       Девушка просияла:       — Ой, да! Я еще не совсем к ней привыкла, дома у меня была другая — но уже могу кое-что сыграть! Хочешь, — улыбнулась она, — для тебя разучу что-нибудь из репертуара «AC/DC»?       Мерл рассмеялся:       — Не с твоим голоском, блонди! Да и слова там для тебя совсем неподходящие.       — Мерл, у меня вообще-то имя есть, — заметила Бет.       — Да брось, блонди — я всех погонялами зову, только ты обижаешься!       Немного помолчали.       — Замерзла небось? — И Мерл принялся стягивать с себя куртку.       — Нет-нет, не надо! Мерл, я… я хотела еще сказать… — И она вдруг замолчала, глядя куда-то в сторону и краснея, как помидор.       «Ну и чего я сопли жую?» — думал Мерл, не сводя глаз с ее чистого белого лба и пробора в золотистых волосах.       Это он-то, Мерл Диксон, жизнь проживший по принципу: «Что в руки плывет — не упускай»! А девчонка сама идет к нему в руки. Только гляньте на нее — прямо тает! С виду такой цветочек, а самой-то, похоже, плохие парни по душе. Когда еще выпадет такой случай? В дочки ему годится — тем лучше; целочка — тем слаще. Хватай и тащи, и ночь напролет показывай ей небо в алмазах — и пусть потом благочестивый папаша гоняется за ним с ружьем, все одно на хромой ноге далеко не убежит!..       Год назад он и не задумался бы даже. А сейчас — нет.       Не потому, видит Бог, что девчонка ему чем-то нехороша. Наоборот! Такая кралечка, как статуэтка фарфоровая — можно даже не трогать, только смотри и смотри. Просто… должно быть, правду он сказал Дэрилу: что-то изменилось в нем за этот год. При мысли о том, сколько уродов в этом гребаном мире только и ждут, как бы оприходовать, попользовать, замучить, сожрать такую вот глупышку, в глазах у него чернеет, и сжимается единственный кулак. И меньше всего на свете хочет он оказаться одним из этих уродов сам.       — Не надо, — сказал он негромко. — Не говори ничего. Иди лучше, а то торчим мы тут с тобой, как деревенская парочка у колодца. Увидят — вся Тюрьма месяц будет языки чесать.       — А что они такого скажут? — запальчиво возразила Бет. — Чем ты хуже других? Особенно после вчерашнего! Серьезно, Мерл, даже если раньше кто-то как-то плохо про тебя и думал, то теперь…       Мерл поморщился и досадливо махнул рукой.       — Правда, блондиночка, иди уже, — сказал он.       Бет не стала спорить и пошла к себе. Первый десяток шагов по двору прошла она тихо, опустив голову, но скоро убыстрила шаг и в корпус С влетела почти бегом.       «Какая же я дура! — думала она, прижимая ладони к пылающим щекам. — Зачем я это сказала? Теперь он будет думать, что и я такая же, как Мэгги, и Саша, и все прочие, которые судачат о нем, смеются и оценивают свысока! Надо было сказать: да пусть говорят что угодно, мне плевать! Хочу стоять здесь с тобой — и буду стоять, и все тут! Тогда бы он понял… А я все испортила!»       Идя по длинному коридору к своей камере, она вдруг услышала приглушенные всхлипывания и пошла тише.       Через две двери от нее, в камере номер семьдесят пять, еще вчера пустовавшей, появились новые жильцы. Решетчатая дверь была завешена, словно занавеской, простыней в выцветшую полоску; но простыня не закрывала дверь полностью, и Бет видела, что происходит внутри.       В комнате с голыми стенами спала на койке, раскинувшись, рыжеволосая девочка лет семи или восьми — устав за день от новых впечатлений, спала крепко и сладко. А на полу спиной к кровати, уткнувшись головой в колени, сидела ее мать — та женщина, Лилли, и рыдала так, словно сердце ее разрывалось.

***

      Весь день до ужина Рик провел в огороде. После ужина отправился в лазарет, а потом взял доски и молоток и отправился чинить прохудившуюся крышу в хлеву. После этого рассчитывал лечь спать с чистой совестью; но, когда на Тюрьму опустилась ночь, он неожиданно обнаружил себя в пустом помещении «клуба», неподалеку от красно-белого телефона.       «Это ничего не значит, — сказал себе Рик. — Просто хочу побыть один, вдали от остальных, и поразмыслить, а для этого удобнее места не найти».       А поразмыслить было о чем. Начиная с Мишонн.       — Послушай, — обратился он к ней после собрания, — когда Мерл сказал какую-то ерунду про то, что ты… и я… ну, прозвучало так, как будто мы с тобой…       Вроде бы он давно уже не мальчик — однако, бормоча все это, запинался, потел и сам чувствовал, что выглядит довольно жалко.       Мишонн слушала его молча, с обычным своим бесстрастным выражением. Но он уже научился по неуловимым сменам теней на чеканном, словно вырезанном из черного дерева лице понимать ее настроение — и сейчас от него не ускользнули насмешливые искорки в ее глазах.       — …Неужели это так заметно? — грустно поинтересовался он наконец.       Мишонн слегка пожала плечами.       — Как видишь, Мерл заметил. Но он вообще не дурак.       Они стояли в дверном проеме кухни, совсем близко друг к другу. Ни на кухне, ни во дворе никого не было. Просто стояли и смотрели друг на друга. Взгляд Мишонн потеплел, стал словно глубже, и Рику показалось, что сейчас самое время ее поцеловать, он даже наклоняться начал, но в этот миг она слегка отстранилась и сказала:       — И, знаешь, неприятно это говорить, но сегодня он был прав. Мы расслабились. Живем тут, как в летнем лагере. В этот раз пронесло — а в следующий что будет?       Должно быть, у Рика сильно вытянулось лицо, потому что Мишонн добавила:       — Я, конечно, прежде всего себя имею в виду.       Но прозвучало это как отмазка, и совсем неубедительная.       И теперь, облокотившись о стол над замызганным блокнотом, Рик размышлял о том, как можно исправить ситуацию.       Для начала, сократить дежурство на вышке с восьми часов до четырех, чтобы дозорные не успевали устать, заскучать… или отвлечься на «строгание детишек». Ввести контроль за тем, кто когда уходит и когда возвращается (но как? Посадить на ворота дежурных? Завести журнал и делать записи?) Проработать план обороны Тюрьмы и, видимо, провести учения. На случай худшего сценария — подготовить план срочной эвакуации. Завести эвакуационный транспорт — лучше всего, несколько автобусов (сейчас есть один), не использовать его для других нужд, держать бензобаки полными, заранее разместить там НЗ… Что еще? Может быть, нужны какие-то оборонительные сооружения вокруг Тюрьмы? Сигнализация? Часовые? Но откуда взять столько людей — даже считая нынешнее пополнение?       Поначалу эти планы увлекли Рика; но скоро он начал ощущать, что плутает в потемках. Все-таки война и военное дело — совсем не его стихия. Как ни неприятно сознавать, но даже Мерл, служивший в армии, хоть и недолго, и неудачно, явно понимает в этом больше него. К тому же Рика не оставляло ощущение, что он, как неудачливый полководец из поговорки, готовится к прошедшей войне. Вчерашнее нападение потрясло и едва не погубило Тюрьму, ибо стало полной неожиданностью; но что-то столь же неожиданное — и совсем непохожее — может произойти в следующий раз…       И то, что демократия в нынешних условиях не работает –тоже верно. Или он как-то неправильно все это понимает и организует. Собрания — это, откровенно говоря, просто трата времени и развлечение для скучающих жителей Тюрьмы. Хершел и Мишонн, конечно, дают хорошие советы — но решения все равно принимает он сам. И за все, что происходит в лагере, отвечает только он.       Рик почувствовал, что в голове снова зарождается тупая давящая боль, и надавил пальцами на лоб. Устал он от всего этого. От ответственности. От необходимости в одиночку принимать решения, которыми потом все недовольны. Приказывать, распоряжаться, запрещать, принуждать. Есть же люди, которым это нравится! Но… тут он тяжело поморщился — в памяти вдруг всплыло воспоминание о Шейне, друге и предателе… почему-то все они психи.       Будь его воля — он занимался бы детьми, огородом, ездил в рейды, зачищал ходячих. Если нужно — защищал бы Тюрьму с оружием в руках. Но руководство с радостью передал бы кому-нибудь другому.       Только некому. Он занял это место почти случайно, как говорится, на безрыбье — но теперь люди верят ему и ждут от него защиты. Группа все больше — ставки все выше. И один его неверный шаг, один промах может погубить всех…       Телефон зазвонил.       На этот раз Рик не подпрыгнул на месте, даже почти не удивился. Он ждал этого. Подспудно, не сознавая того — ждал. И готов был ответить.       «Что я ей скажу? — думал он. — Прости меня, Лори, я люблю тебя и всегда буду любить; но ты умерла — а я жив и иду дальше, и влюблен в женщину, которую ты никогда не видела?» Ну нет, это уж совсем безумие — выяснять отношения с собственными галлюцинациями…       Дззззыыыыынь!       Рик снял трубку.       На этот раз там не было голоса — вчерашнего влажного шепота, то ласкового, то насмешливого, то укоряющего. Неразборчивого шепота, из которого он не понимал и половины, но слышал главное: есть место — безопасное укрытие — где призрак Лори, живущий в его разуме, ждет его и детей. И сам не понимал, пугает это или вселяет надежду.       Теперь телефон молчал.       Не совсем молчал: в трубке слышался шорох, напоминающий об опавших листьях, и отдаленный плеск воды, и, кажется, дыхание.       — Лори! — позвал Рик, приглушив голос, хотя поблизости никого не было.       Телефон молчал. Трубка была влажной в руке, от нее исходил легкий гнилостный запах болота — но запах этот казался даже приятным.       Я схожу с ума, думал Рик; но это, оказывается, не так уж страшно. В безумном мире безумие не бросается в глаза. Мыслю я по-прежнему здраво: а видеть или слышать больше, чем другие — не порок. Там, где рассудок не справляется со своими задачами, я могу обратиться напрямую к тому, что больше рассудка, и получить ответ — так ли это плохо?       — Лори, скажи, как мне защитить людей? — спросил он — и голос его канул во влажную тьму, как брошенный в воду камень.       Он закрыл глаза и увидел, как от камня расходятся круги. И, когда стихла рябь, и вода снова стала гладкой и черной, голос Лори — надтреснутый, шуршащий голос мертвой — ответил:       — Когда все рухнет, беги в Терминус.