Убежище

      Кэрол поднималась в гору по Главной улице, мимо одинаковых белых изгородей и утопающих в зелени домов. Солнце сегодня жарило совсем по-летнему. Кэрол вышла прогуляться, надеясь, что свежий воздух проветрит ей мозги и поможет собраться с мыслями, но вышло наоборот — на улице ее совсем разморило.       За оградами, на аккуратно подстриженных лужайках, виднелись соседи. Здесь пожилая супружеская пара жарила барбекю, там маленькая девочка укачивала куклу. Все эти люди улыбались и кивали Кэрол — и она с рассеянной улыбкой махала им в ответ, напрасно стараясь припомнить, как кого из них зовут.       Легкая дорожная пыль забивалась в босоножки. Кэрол опустила глаза — увидела подол сарафана и ноги с ярко-красным лаком на ногтях. Когда она сделала педикюр? Нет, лучше спросить: когда вообще начала красить ногти? Тоже не помнит. Слишком многого Кэрол не знала и не помнила — и каким-то отдаленным краешком сознания понимала, что это беспокоит ее куда меньше, чем следовало бы.       Сегодня за завтраком она попробовала заговорить о прошлом с Софией. Спросила, помнит ли та Карла.       Дочь подняла на нее большие серьезные глаза:       — Конечно. Он был прикольный.       «Был?»       — Таким и остался, — осторожно ответила Кэрол. — Он жив и здоров, и ты можешь с ним встретиться. Скучаешь по нему?       София пожала плечами.       — Помнишь, как вы с ним играли в города, и ты обижалась, что он все время выигрывает? И как, — на мгновение она запнулась, — как вместе прятались под машиной от ходячих?       София смотрела на мать: лицо ее было совершенно спокойно, глаза безмятежны, словно воды здешнего озера. Под взглядом этих прозрачных глаз Кэрол вдруг вздрогнула и, словно защищаясь, скрестила руки на груди.       — Зачем вспоминать? — ответила София.       В самом деле, зачем? С Кэрол произошло чудо: Бог, Вселенная, высшие силы — как ни назови — позволили ей стереть прошлое. Отрезать от себя все пережитые ужасы и беды, запереть их в самый дальний ящик памяти — и начать жизнь заново. Зачем же снова и снова возвращается она к тому, что давно отринуто? И зачем упрямо тащится по пыльной дороге на вершину холма, под палящим полуденным солнцем? Не лучше ли вернуться домой, захватить с собой недочитанный роман, забраться в гамак, натянутый между двух яблонь — и ждать прихода Софии из школы, попивая чай со льдом и ни о чем не тревожась?       Но молчаливое нутряное упорство, за годы скитаний въевшееся в плоть и кровь, не давало ей повернуть назад.       Кэрол шла вперед, шаг за шагом переставляя ноги — и так же медленно, с усилием, словно распутывая узловатую веревку, пыталась выстроить в уме связную картину прошлого. Хотя бы последних нескольких дней.       Она решила уйти из Терминуса. Это было… давно. Сегодня утром. Или вчера? Нет, кажется, сегодня. Да, это она хорошо помнит: сидела в ванной, на стиральной машине, и думала, что надо вернуться в Тюрьму и предупредить Рика. О чем? Еще шаг, еще узел. Гарет и Мэри говорили с ней о жизни за Сферой – и сказали что-то такое, что ее встревожило и напугало. Ах да: Губернатор. Жив и бродит где-то возле Тюрьмы. И еще — он резонант. Тоже резонант. А кто остальные? Вот это очень странно: резонант в Терминусе всегда один — как их может быть несколько? И что же, черт возьми, это значит — быть резонантом?       Здесь тупик. Предыдущие узлы распутывались с трудом, однако были понятны; но на «резонанте» Кэрол уперлась в глухую стену. И не оставляло ощущение, что об эту стену она бьется уже не в первый раз.       Вершину холма венчала беседка резного дерева — плетение деревянных кружев, милое и уютное, как и все вокруг. Из беседки открывался вид на все четыре стороны света. Кэрол не припоминала, бывала ли здесь раньше (впрочем, этот эпизод забывчивости выглядел ничтожным в сравнении с прочими), но сейчас с удовольствием опустилась на выкрашенную белой краской скамью.       С западной стороны виднелись бескрайние леса, и среди зелени — извилистая серая лента дороги. Этим путем приходят в Терминус новые поселенцы; этим путем пришла и сама Кэрол. Если напрячь зрение, быть может, удастся разглядеть Сферу, отделяющую город от смертоносного внешнего мира. Хотя, кажется, Сфера не видна невооруженным глазом… или видна?       Так или иначе, не каждому дано попасть в Терминус. Так говорили Гарет и Мэри, это слышала Кэрол на каждой воскресной проповеди. Тот, кому дорога сюда закрыта, сотню раз проедет мимо Терминуса и его не заметит. Лишь тем, кто действительно в этом нуждается, кто измучен и потерял надежду, Терминус открывает свои незримые врата, даруя убежище и утешение. Такой человек слышит зов Терминуса издалека. Сердце подсказывает ему правильный путь. Так пришла сюда сама Кэрол — отчаявшаяся, обреченная, смертельно раненая — чтобы обрести здесь чудесное исцеление…       Вздрогнув, она отвернулась от леса и обратила взгляд на город, раскинувшийся на склоне холма и спускающийся к озеру. Типичный американский городок: прямая, как стрела, Главная улица, аккуратные ряды домов, церковь, школа, мэрия, центральная площадь, окруженная кафе и магазинчиками. Мирный идиллический пейзаж — и какой-то очень знакомый. Должно быть, потому, что все небольшие провинциальные города похожи друг на друга…       И вдруг ее словно током ударило.       Кэрол вскочила, как подброшенная, схватилась за грудь. Стало трудно дышать: воздух выходил из легких с каким-то сипением, словно из пробитой велосипедной камеры.       Не может быть! – отчаянно убеждала она себя. Такого просто не может быть! Это все те же проблемы с памятью, обратная их сторона. Ложные воспоминания — такое случается…       Она узнала этот город.

***

      Рик Граймс слушал Боба Дилана и подрезал помидоры, а из-за забора, прильнув к сетке, бессмысленно-жадно таращилась на него пара ходячих.       Ходячие в Тюрьме давно стали частью пейзажа. Привлеченные видом и запахом живых, мертвецы топтались у забора, рычали, скалили зубы, пытались просунуть сквозь сетку скрюченные пальцы с отросшими, обломанными ногтями. Одни уходили, на их месте появлялись следующие. Опасности они не представляли: чтобы ходячие смогли повалить забор, число их должно достигнуть нескольких сотен. Одиночки были безвредны, и обитатели Тюрьмы к ним притерпелись — так привыкают к застарелой боли или хромоте.       Эти двое — парень в клетчатом пиджаке и женщина в строгом деловом костюме, давным-давно где-то потерявшая «лодочки» — отирались здесь уже не первый день. Почему-то особенно полюбился им участок южной стены с видом на огород. Возможно, они были неравнодушны к Рику.       Поморщившись, Рик отвернулся, сделал погромче музыку в наушниках и энергично защелкал садовыми ножницами. Сейчас он хотел отвлечься, хоть ненадолго обо всем забыть — и уж точно не хотел ни видеть, ни слышать ходячих.       Он не видел, как клетчатый вдруг замер и повернул обезображенную голову, словно к чему-то прислушиваясь.Не слышал долгого, низкого, будто бы удивленного рыка.       Ходячий повернулся и, загребая пыль ногой, побрел вдоль забора. Вдалеке, на опушке леса, дергаясь, словно обезумевшие марионетки, вынырнули из зарослей еще две фигуры: двигались они в ту же сторону.       Женщина недовольно заворчала. Уходить ей не хотелось. Добыча за забором, крепкая, мясистая и сочная, так и манила к себе. Что, если живой потеряет бдительность, подойдет поближе, и ей все-таки удастся вонзить в него зубы?       Но Зов повторился. Снова сумеречный мир ходячей — плоский иссохший мир, лишенный красок и чувств, пропитанный неизбывным голодом — прорезало, как нож, нечто необъяснимое. Не звук, не запах, не давление, не тепло живой плоти. Какая-то мощная сила, невидимая, беззвучная, неопределимая, толкала ходячую оторваться от забора и идти вперед.       Удивляться или сомневаться ходячие не умеют, чужд им и страх перед неизведанным — но недовольство знакомо. Женщина вцепилась в сетку и, оскалив зубы, издала пронзительный обиженный визг.       Тревожный звук этот долетел до Рика; тот подбавил громкости в наушниках и начал подпевать песне про красавицу Флору, прозванную «лилией Запада».       Ходячая отлепилась от сетки и побрела следом за своим спутником. Поначалу тащилась через силу, но чем дальше, тем движения ее становились увереннее и тверже.       Парень по имени Майк, сегодняшний дозорный на вышке, заметил, что с десяток ходячих огибает забор, сворачивает в сторону от Тюрьмы и гуськом направляется в низину. «Куда эти гнилые твари ломанулись толпой? — подумал он. — Должно быть, что-то услышали или почуяли. Хотя вроде ничего не слышно… Да не все ли равно? Уберутся подальше от Тюрьмы — и слава Богу!»       Дойдя до угла, ходячая в костюме поравнялась со своим клетчатым спутником. Здесь оба свернули от забора в сторону и двинулись вниз по склону, в долину, прилегающую к Тюремному холму. Новые и новые ходячие присоединялись к ним с разных сторон. Беззвучный Зов гнал их вперед, обещая одно: достигнув цели, они никогда больше не будут голодными.

***

      Ошибки не было. Прищурившись, Кэрол вглядывалась в расстилающийся перед ней пейзаж — и с каждой секундой узнавала все больше привычных деталей. Чужим было озеро; но все остальное хорошо знакомо. Вот дом мистера и миссис Фримэн, с красной крышей и флюгером наверху. Вот бакалейная лавка Хатчинсона. Кинотеатр, куда Кэрол, еще школьницей, тайком от родителей бегала на вечерние сеансы. Кафе «Веселый пончик», куда семья Пелетье торжественно отправлялась раз в году — в день рождения дочери. Тамошние пончики София обожала, но нечего было и думать о том, чтобы зайти в кафе без Эда…       Кингстаун. Городок, где Кэрол прожила почти всю жизнь.       Кажется, стоит чуть сильнее напрячь зрение — и она разглядит внизу, на улицах, знакомых. Милых людей, всегда готовых пригласить тебя на чай и поговорить о погоде. Добрых соседей, которые смущенно отводят взгляд, заметив у тебя под глазом свежий синяк, и понимающе кивают, выслушивая твои сбивчивые объяснения. Упала с лестницы, наткнулась на дверь. Да, в очередной раз. И прямо глазом. Такая уж ты неловкая…       Кэрол замерла у перил беседки, держась за грудь, хватая ртом воздух; давние воспоминания нахлынули на нее остро и болезненно, словно все это было вчера. Как она жила — как могла так жить?       Теперь это казалось непостижимым. Но тогда все было просто: убедившись несколько раз — на горьком опыте — что укротить буйный нрав Эда ей не удается, а пытаться от него уйти с ребенком на руках слишком рискованно, Кэрол смирилась. И начала жить так, словно ее здесь нет. Погрузилась в мелкие домашние хлопоты, в готовку и уборку, в бессмысленно-ласковое воркование с Софией; в свободные минуты читала взахлеб романы в мягких обложках или просто уплывала мыслями Бог знает куда… а брань, грязные словечки, щипки и тычки, даже полновесные удары как-то проходили мимо нее. Все, что делал с ней Эд, оставалось внешним, малозначительным; она приучилась быстро об этом забывать. А, когда приходилось вспомнить, говорила себе: да, у Эда сложный характер. С ним не всегда легко. Зато он обеспечивает семью, и Кэрол не нужно беспокоиться о хлебе насущном. Им с Софией не приходится выживать одним в огромном равнодушном мире. За Эдом они как за каменной стеной. Им спокойно. Это главное. Хорошо. Спокойно. Совсем как…       Как сейчас?!       Но почему? Сейчас-то зачем ей бежать от реальности? Эда давно нет на свете. И здесь, в Терминусе, никто ее не бьет и не мучает. Что, черт побери, с ней происходит?!       Быстро бегущие облака закрыли солнце, и вокруг потемнело. Неожиданно холодный порыв ветра толкнул Кэрол в спину, взметнул подол легкого сарафана. У нее закружилась голова, в глазах зарябило, и город внизу начал расплываться, словно от слез. Кэрол прикрыла глаза и обессиленно опустилась на скамью.       — Отдыхаешь, дорогуша?       Кэрол открыла глаза.       Из сумрака над ней выплыло смутно знакомое лицо: седеющие волосы, собранные в узел, румянец во всю щеку, белозубая улыбка, добрые, окруженные лучистыми морщинками глаза. Соседка. Мейвис, кажется. Или Мейбл?       — Кэрол, милочка, с тобой все в порядке? Что-то вид у тебя нездоровый! — Прохладная рука легла ей на лоб. — Господи, да ты вся горишь! Солнечный удар, не иначе. Ну кто же гуляет по такому солнцепеку с непокрытой головой? Нет-нет, не вставай, посиди, сейчас водички тебе принесу!       Мейбл (или Мэриен?) исчезла за калиткой и секунду спустя появилась с фарфоровой пиалой в руках.       — Пей-пей, тебе сразу станет легче! — подбодрила она, сверкнув улыбкой. Кэрол показалось, что зубы у нее какие-то чересчур белые.       Кэрол взяла у нее воду. Оглянулась назад — на белый штакетник, клумбу нарциссов и мужа Мэриен (Мейбл?), сидящего на крылечке с банкой пива.       «Я была в беседке, — сказала она себе. Это воспоминание, простое и совсем недавнее, ей удалось удержать. — Только что. В беседке на вершине холма. Оттуда не выходила. Не спускалась с горы. Как я оказалась возле их дома?»       Медленно, делая вид, что у нее дрожат руки — слабость и полуобморочное состояние сейчас были кстати — Кэрол поднесла пиалу к губам. Вода была прозрачной и очень холодной, несмотря на жаркий день; от нее исходил едва ощутимый гнилостный запах. Запах болота.       Вода выплеснулась наземь.       — Ох, прости, я такая неловкая! — пробормотала Кэрол.       — Ничего, бывает! — бодро откликнулась Мэриен (или Мэг?)       В самом деле, подумала Кэрол, зубы у нее слишком белые и острые. И как-то их слишком много.       — Может, тебя до дома проводить? А то еще не дойдешь одна, не дай Бог, хлопнешься в обморок прямо на дороге. Вот пусть Гэри тебя проводит. Гарри! Иди-ка сюда!       Грузный усатый Гэри (или Гарри?) отставил свое пиво, встал и двинулся к калитке. Он тоже улыбался во весь рот.       — Спасибо, не нужно, — торопливо пробормотала Кэрол. — Сама дойду. Извините, что побеспокоила… спасибо вам!       — Точно дойдешь сама? А то смотри…       Глядя себе под ноги, очень стараясь не спешить, пока не скроется из виду, Кэрол двинулась прочь.       На повороте к своему дому она осмелилась обернуться. Соседи стояли у калитки и с одинаковыми сияющими улыбками смотрели ей вслед.

***

      Когда Кэрол скрылась за поворотом, Мейвис-Мэриен-Мейбл озабоченно вздохнула:       — Нехорошо! Ты заметил?       — Еще бы! — кивнул мужчина. — Морган сдает. Недолго ему осталось.       — У нас мало времени. Что с твоими новыми резонантами?       — Все в порядке. Скоро будут здесь.       — Что, все трое?       Гэри-Гарри мягко улыбнулся. Грузное тело его и усатое лицо расплывались, изменялись, таяли легким туманом в солнечных лучах.       — Это честная конкуренция, мама. Я готов дать шанс каждому. Кто выживет и доберется до нас первым — тот и станет новым правителем Терминуса.

***

      Кэрол бежала к дому. Облака неслись над головой, отбрасывая на дорогу причудливые тени — быстрее, чем могут лететь облака. Над дорогой клубилась пыль цвета пепла. В заданном ритме — раз-два, раз-два — двигались ноги. Чужие ноги: в неудобных босоножках, которых она никогда бы не надела, с педикюром, которого не делала. Поднять глаза Кэрол боялась. Ей казалось, что мир вокруг распадается на части, что, оторвав взор от земли, вместо белых оград и утопающих в зелени домов она увидит что-то иное, абсурдное и страшное.       Одна мысль билась у нее в голове, один неотступный страх владел ею: «София!»       Задыхаясь, Кэрол вбежала к себе на крыльцо, распахнула дверь.       — Мама!       Дочь бросилась ей на шею, и Кэрол с безмерным облегчением прижала ее к груди.       Все здесь было как прежде: просторная чистая прихожая, разноцветные половицы, вешалки для одежды, ходики в углу, пустой прогал на месте зеркала. София в ее объятиях — живая, цепкая, покрывающая щеки и шею матери быстрыми прохладными поцелуями.       — Мама, где ты была? — бормотала она. — Мне вдруг стало так страшно! Показалось, что ты ушла навсегда! Мама, ты ведь не уйдешь? Не бросишь меня одну?       Кэрол присела на корточки и, прижав дочь к себе, взглянула через ее плечо на стену, оклеенную веселенькими желтыми обоями. Туда, где — не будь они в Терминусе — увидела бы зеркало, встретилась бы глазами со своим отражением; но здесь встречала только пустоту.       — Нет, детка, — тихо ответила она. — Конечно, нет! Мы с тобой уйдем вместе.

***

      В окружении разношерстных, но одинаково грязных и оборванных человеческих фигур клетчатый и его спутница подошли к подножию крутого холма. Далеко вверху высился сетчатый забор Тюрьмы. Внизу, на узком пятачке вытоптанной травы, уже столпилось стадо голов из тридцати — и все время подходили новые. Все они, запрокинув лица, смотрели вверх — туда, где, метрах в пяти от подножия, среди островков пожелтелой травы и голой бурой земли виднелось что-то большое, круглое и черное.       Искромсанное тело маленькой девочки, выброшенное пару часов назад из подземного хода, давно было растерзано и съедено. Но ходячие не спешили расходиться. Новые пришельцы напирали сзади, стараясь подобраться поближе к холму. На них ворчали и огрызались; иногда между ходячими вспыхивали потасовки, но тут же затихали.       Толпа становилась все плотнее, задние сильнее давили на передних; и вот один из ходячих в первом ряду, прижатых к склону вплотную — грузный лысоватый мужчина, при жизни хозяин пиццерии в соседнем городке –увидел выход. Хватаясь руками и зубами за траву, он принялся по-обезьяньи карабкаться вверх. Земля забивалась ему под ногти, перекушенные жесткие стебли падали изо рта вместе с каплями слюны, еще окрашенной кровью Мики. Ходячий сумел подняться на полметра и, сорвавшись, тяжело рухнул вниз.       Но не упал — несколько пар рук подхватили его и снова толкнули вверх. Еще несколько ходячих двинулись вслед за первопроходцем, цепляясь за своих товарищей, наступая им на плечи и на головы — а те подталкивали их снизу. Многоголосое ворчание затихло: теперь ходячие действовали молча, слаженно и целеустремленно, словно единое существо со множеством тел. И все выше поднималась по склону лестница из гниющей человеческой плоти.       Наконец хозяин пиццерии, извиваясь, словно огромный червяк, подполз к тайному лазу, вцепился руками в кирпичную кромку, подтянувшись, с усилием перевалился через стену и скрылся внутри. За ним последовал второй… третий… четвертая… Один за другим ходячие взбирались по склону наверх и исчезали в катакомбах.