Убежище

      — Саша!.. Черт, детка! Хорошо-то как! — выдохнул Боб и обессиленно откинулся на подушку.       — И с каждым разом все лучше и лучше, а? — ответила она, подмигнув.       — Ты прелесть! — пробормотал он.       Несколько минут они лежали, обнявшись, приходя в себя после испытанного наслаждения, забыв обо всем, кроме друг друга. Голова Саши лежала у Боба на плече; он любовался медовой смуглостью ее кожи, длинными ресницами и бисеринками пота на лбу.       Ему хотелось, чтобы этот миг длился вечно; но вот Саша приподнялась, деловито чмокнула его в нос:       — Ладно, я в душ!       — Чистюля! — поддразнил он.       — Раз есть вода, да еще и теплая — надо пользоваться! — заметила Саша, натягивая майку и тренировочные штаны. И добавила, посерьезнев: — А потом схожу навестить Тайриза. Пойдешь со мной?       — Конечно, — ответил Боб.       Тайриз, брат Саши, вчера после обеда почувствовал себя худо, а к вечеру слег в постель и начал бредить. Судя по всему, и его не миновала злополучная инфекция, которой переболела уже половина Тюрьмы. Сейчас Тайриз лежал в лазарете; Хершел говорил, что болезнь протекает тяжело, и сегодня ночью или завтра следует ждать кризиса. Саша убеждала себя, что волноваться не о чем: Тайриз здоровый и крепкий, как медведь, такого никакая зараза не возьмет… но все же волновалась.       — Я быстро! — бросила она и, сунув ноги в шлепанцы, вышла из камеры в прохладный полутемный коридор.       Время клонилось к вечеру; но день сегодня выдался солнечный и очень теплый, даже сейчас на улице парило совсем по-летнему. Обитатели Тюрьмы разбрелись кто куда: кто прятался от жары в камерах или в общих помещениях на теневой стороне, где всегда было прохладно, кто устроился где-нибудь в тенечке между зданиями. Самый удачный момент, чтобы уединиться в камере со своим парнем — и не бояться непрошеных зрителей!       Неспешным шагом, все еще улыбаясь во весь рот, Саша дошла до конца коридора, где располагались тюремные душевые.Встала под струю тепловатой воды, тщательно намылилась коричневым обмылком — банные принадлежности в Тюрьме были в дефиците. Прикрыв глаза, начала даже что-то напевать себе под нос… но вдруг широко раскрыла глаза и умолкла.       Что-то было не так.       В этот предвечерний час душевые с прилегающей к ним умывальной и уборной, как и все это крыло Тюрьмы, были безлюдны. По крайней мере, идя в душ, Саша никого по дороге не встретила. И сейчас мрачноватое помещение с серыми кафельными стенами и тусклой лампочкой под потолком выглядело совершенно пустым. Однако Сашу сверлило ощущение, что она здесь не одна. Сама не знала, откуда оно взялось: какой-то звук со стороны дверей, или, быть может, промелькнувшая тень, краем глаза замеченное движение…       Саша выключила душ и прислушалась. Тишина.       — Кто здесь? –спросила она, инстинктивным защитным жестом складывая руки на груди.       Тишина. Затем — еле слышный шорох откуда-то со стороны уборной.       Сообразив, что это, Саша вздохнула с облегчением.       — Вот поганые твари! — громко сказала она.       Крысы! Ну конечно же! Расплодились в подвале и лезут оттуда наверх. Уже несколько раз жители Тюрьмы замечали в укромных местах крысиный помет или слышали шорох в темных углах. Мужики все грозятся сделать крысоловки, но разговоры так и остаются разговорами…       Улыбаясь собственной глупости — это ж надо, крысы испугаться! — Саша торопливо обтерлась, оделась и пошлепала в туалет — несколько аскетичных кабинок, отделенных друг от друга стальными перегородками чуть выше человеческого роста.       Она уже почти закончила свои дела, когда снаружи послышались шаги. Медленные, шаркающие. «Должно быть, кто-то из вудберийских стариков», — подумала Саша.       Пришелец дернул за ручку двери. Потом еще раз, посильнее.       — Занято! — громко сказала Саша, натягивая штаны. И добавила себе под нос: — Полно же свободных кабинок вокруг, ну что за люди…       И вдруг умолкла на полуслове, закусив губу и глядя на дверь широко раскрытыми глазами.       Тот, кто стоял за дверью, снова дернул. Затем навалился на дверь всем телом — и, кроме удара, Саша явственно различила негромкое рычание.       — Твою мать! — прошептала она одними губами, не сводя округлившихся глаз с хлипкой двери.       Что за?.. Но, Господи, откуда он здесь взялся? Кто-то умер?!       Существо снаружи снова зарычало и ударило в дверь плечом.       Саша огляделась вокруг в поисках какого-нибудь оружия. Взялась за рычаг спуска воды — тонкую стальную спицу с круглой рукояткой наверху — резким движением выдернула его из бачка. В бачке что-то хрустнуло и жалобно захлюпало, громко зажурчала вода. Мертвец снаружи взревел и снова затряс дверь.       Так себе оружие, конечно, но выбирать не приходится.       Саша бесшумно сбросила шлепанцы. Морщась от прикосновения к холодному фаянсу, встала босыми ногами на края унитаза. Зажав стальную спицу в зубах, перелезла на бачок, а оттуда — на перегородку, отделяющую ее кабинку от соседней. Села на нее верхом. Стальное ребро больно врезалось в тело; не обращая на это внимания и надеясь лишь, что перегородка под ней не рухнет, Саша постаралась максимально продвинуться вперед.       Вот она уже у двери. Ходячий — грузный мужчина с жидкими лохмами вокруг лысины — по-прежнему ломился внутрь; нависшую над ним Сашу он не замечал. Упершись пятками в стальную стенку, словно наездница, Саша наклонилась как можно ниже и левой рукой схватила за космы, чтобы повернуть его голову боком к себе и правой вонзить в ухо спицу.       Гнилой скальп ходячего расползся у нее под пальцами; клок волос остался в руке. Саша покачнулась, теряя равновесие, и схватилась за дверь, чтобы не упасть. Удар соскользнул; стальная спица косо вошла ходячему в шею под челюстью, из раны брызнула сукровица.       Мертвец поднял голову, оскалившись и уставив на Сашу тупые белесые глаза.       В это мгновение она ясно поняла две вещи. Во-первых, этого человека она никогда раньше не видела, ни живым, ни мертвым. Во-вторых, в дверях уборной маячат еще две фигуры — и даже слепой не примет их за живых людей.       Тихушничать смысла больше не было; и Саша пронзительно закричала:       — Тревога! Ходячие! Трево…       В этот миг босую ступню ее пронзило острой, раздирающей болью.       Крики Саши перешли в нечленораздельный визг, когда еще один мертвец, прятавшийся в соседней кабинке, вцепился ей в ногу и потащил вниз.

***

      — Эх, сейчас бы в отпуск! — сказал Гленн. Он улыбался, но в темных раскосых глазах на бледном осунувшемся лице читалась грусть. — Устал я от всего этого. Бросить бы все и свалить куда-нибудь отдохнуть!       Мэгги — она сидела на стуле у кровати больного мужа — с преувеличенной бодростью подхватила его шутку.       — Я бы поехала во Флориду! — отозвалась она. — Представляешь: море, солнце, пляж…       — Да ну, что интересного на пляже? Я бы в Нью-Йорк съездил. Всегда хотел погулять по Манхэттену, да все как-то не складывалось…       — Эх, ребятки, — подал голос с соседней койки еще один выздоравливающий, Аксель, коренастый мужичок с длинными вислыми усами. — Что вы понимаете в отдыхе! Ехать надо, знаете, куда? — Он мечтательно завел глаза и причмокнул. — Озеро Мичиган, восточный берег, южнее Маскигона. С палаткой. Вы бы только знали, как там клюет!       Из дальнего угла палаты, где стояла еще одна кровать, отгороженная полупрозрачной ширмой, послышался протяжный стон.       — Карен! — слабым голосом позвал человек, лежащий на кровати. — Карен, где ты?       Все трое обернулись, с сочувствием и тревогой на лицах.       — Опять завел свою шарманку! — пробормотал Аксель. — Эк скрутило-то беднягу!       — Бедный Тайриз! — вздохнул Гленн. — Мэгги, позови своего отца, пусть еще что-нибудь ему уколет…       Мэгги покачала головой.       — Сколько можно глушить его снотворным? Такая доза его просто убьет. Придется потерпеть, пока не успокоится сам.       Здоровяк Тайриз со вчерашнего вечера лежал в жару и бредил. Порой забывался беспокойным сном, но, очнувшись, снова принимался звать Карен, уверенный, что, раз он в больнице, то и она должна быть где-то рядом. То требовал, чтобы Карен немедленно привели к нему, то порывался вскочить и сам пойти ее искать. Даже в болезни этот широкоплечий двухметровый гигант оставался невероятно силен: вчера, когда он начал буйствовать, Рик, Дэрил и Боб едва справились с ним втроем. Чтобы обезопасить и его, и других больных, Тайриза приковали наручниками к кровати, а затем Хершел дал ему лошадиную дозу успокоительного. Ночь и утро прошли спокойно — но днем все началось сызнова.       — Карен! — хрипел Тайриз, пытаясь подняться, и звон наручников вторил его голосу. — Голубка моя! Что они с тобой сделали?! Потерпи, я тебя найду… скоро… сейчас…       Ширма с легким шорохом сдвинулась в сторону; над постелью больного склонилась фигура в белой медицинской маске, закрывающей пол-лица. Затуманенным взором Тайриз вглядывался в нее: перед глазами все расплывалось, и он не мог понять, кто стоит перед ним. Женщина. Белая женщина. Молодая, темноволосая, с большими печальными глазами — совсем непохожая, но и чем-то похожая на его Карен…       — Голубка моя! Это ты?       Прохладная рука легла на его пылающий лоб.       — Карен здесь, — произнес тихий ласковый голос над головой. — Скоро, совсем скоро ты с ней встретишься! А пока отдохни, Тайриз, пожалуйста, ложись и попробуй уснуть. Откроешь снова глаза — и ее увидишь…       Шумно выдохнув, Тайриз откинулся на подушку и закрыл глаза. Скоро дыхание его стало глубоким и ровным.       — Звучит как-то жутко, — скорчив гримасу, заметил Гленн.       Мэгги укоризненно взглянула на него:       — Перестань! Он успокоился, заснул — и слава Богу!       Лилли Чамблер, стоя у постели Тайриза, вопросительно взглянула на них, затем неуверенно перевела взгляд на Хершела, появившегося в дверях.       — Кто такая Карен? — спросила она вполголоса.       — Его возлюбленная, — так же, понизив голос, ответил Хершел. Лилли заметила, что вместо привычного «девушка» или «подружка» он употребил старинное книжное слово: «возлюбленная». — Она… умерла.       — От инфекции? — тревожно спросила Лилли.       Только сейчас ей пришло в голову, что уже второй день она возится с заразными больными, и еще неизвестно, защищает ли от этой заразы простая медицинская маска. А ведь у нее ребенок…       — Не совсем. — Хершел кивнул в сторону выхода. — Пойдем на кухню, поможешь мне с отваром бузины.       Вместе они вышли из палаты и двинулись по коридору в сторону больничной кухни. Старик шел медленно, тяжело опираясь на трость; Лилли приноравливалась к его хромоте.       — Тебе все равно об этом расскажут, — начал он, немного помолчав, — и не поскупятся на красочные подробности. Лучше уж узнать от меня. Карен убили.       Лилли замерла, глядя на него вопросительно и с испугом.       — Ее и еще одного больного, Дэйва. Они заболели первыми. Точнее, самый первый больной почти сразу умер, а Карен и Дэйв были живы, но в тяжелом состоянии. Лежали в лазарете, в этой же палате. Кто-то пробрался сюда ночью, убил обоих ударами ножа в висок, а трупы сжег. — Встретившись с ее испуганным взглядом, Хершел добавил: — Не пугайся. Если я верно понимаю, кто это сделал — а, думаю, я все понял верно — ее… убийцы уже нет в Тюрьме.       — Но зачем?..       — Очевидно, чтобы остановить эпидемию. Убить двоих — но спасти жизнь остальным.       — Все ради выживания… — медленно проговорила Лилли. — Да… понимаю.       Ей вдруг вспомнился разговор с Брайаном; последний их разговор — и первый раз, когда она решилась с ним спорить.       — …это такие же люди, как мы! — горячо говорила она.       Они стояли вдвоем на берегу реки. Из лагеря доносился шум, взволнованные голоса, время от времени густо взревывал танк — Пит прогревал мотор. Маленькая армия готовилась к атаке на Тюрьму.       — И у них тоже есть дети! А мы отнимем у них дом, просто вышвырнем в чистое поле… Стоит ли добиваться безопасности такой ценой? Подумай, какой вырастет наша дочь в таком мире?       Впервые она сказала о Меган «наша дочь» — и сама поразилась тому, как легко, как естественно вылетело у нее это слово.       — Она вырастет живой, — отрезал Брайан.       Взглянул на Лилли — и суровое лицо его, перечеркнутое черной повязкой, немного смягчилось. Шагнул к ней, положил руки на плечи. Он возвышался над ней, как башня. До сих пор ей это нравилось — нравилось, что он такой высокий и сильный: но сейчас, когда темная фигура закрыла от нее солнце, Лилли вдруг ощутила тревогу, почти страх.       — Лилли, милая, — заговорил он мягко, но настойчиво, — пора тебе проснуться. Открыть глаза и понять, в каком мире мы живем. Я обещал защищать вас обеих — но от этого защитить не могу. Прежний мир рухнул, Лилли, вместе со всеми правилами и запретами. Их больше нет. Осталось лишь одно правило: выживай. Любой ценой. Кто выжил, тот и прав. Понимаешь меня?       — Если так, зачем тебе мы? — возразила она.       Он не отвечал, и, ободренная его молчанием, она продолжала:       — Выживать в одиночку намного проще, верно? Женщина и ребенок — обуза. Но ты почему-то взял нас с собой. И эти люди там, в Тюрьме…       Она чувствовала, что ступает на опасную почву — но, разгоряченная спором, уже не могла остановиться:       — Я слышала, что говорил тот старик. Вы друг друга знаете. И у тебя с ними какие-то старые счеты. Не говори мне, что дело только в выживании!       Что-то странное промелькнуло в его лице при этих словах: что-то чужое, непримиримое, каменно-твердое. На миг показалось, что он смотрит на нее с ненавистью, и Лилли сжалась, словно ожидая удара. Но Брайан просто развернулся — резко, почти оттолкнув ее от себя — и широкими шагами двинулся по раскисшей грязи прочь, к маленькой армии, ожидающей своего вождя…       «Что ж, — думала она теперь, — вот я и проснулась. Только увидела совсем не то, на что ты рассчитывал».       Слезы опять подступили к глазам; и, торопливо отвернувшись к плите, где кипел чан с целебным отваром бузины, она спросила:       — Но у этого убийцы ничего не вышло?       — Ничего, — покачал головой Хершел. — Как оно всегда и бывает. Убийца забыл об инкубационном периоде. Еще до того, как почувствовали себя больными, Карен и Дэйв успели заразить других людей, а те третьих. Эпидемия идет своим чередом: заболевают многие, и некоторые умирают, но большинство выздоравливает. И Кэр… убийца ничего не смог изменить. Лишь напрасно погубил свою душу.       Последние слова Хершел произнес очень серьезно, даже мрачно — так, словно для него это было не просто расхожее выражение. Затем взглянул на Лилли, и в потеплевших глазах его отразилась забота.       — Может быть, тебе отдохнуть? Вчера весь день не отходила от больных, и сегодня тоже. Не знаю, что бы я делал без тебя — но, того гляди, ты сама сляжешь!       Лилли покачала головой.       — Мне здесь лучше, — прерывисто вздохнув, ответила она. — Лучше все время чем-то заниматься и… не думать.       Это было правдой лишь наполовину. Убежать от собственных мыслей она не могла — и в лазарете пряталась от другого. От чувства, что, не успев ни в чем провиниться перед жителями Тюрьмы, все же оказалась страшно перед ними виновата. От пристальных взглядов, в которых смешивались осуждение, жалость и жадное любопытство. От шепотков за спиной. От вопросов — чаще полушепотом, вскользь, обиняками, но для нее невыносимо прямых, бьющих наотмашь, как пощечины:       «Как же так? Спала с ним — и ни о чем не догадывалась?! Он же сумасшедший! Маньяк! Как можно такое не заметить? Неужели не было совсем никаких… странностей?»       Нет. Нет. Все было хорошо, до самого последнего дня. Она ничего не подозревала. Не замечала никаких странностей. Или замечала, но… Господи, теперь-то какая разница?!       — Понимаю, — после недолгого молчания ответил Хершел.       Больше ничего. Ни вопросов, ни бессмысленных утешений. Но от этого единственного слова, от того, каким тоном оно было сказано, от проницательного и сочувственного взгляда старика у Лилли перехватило дыхание, и она закусила губу, боясь снова разрыдаться — теперь от благодарности.

***

      Завершив привычную сотню отжиманий, Мишонн легла на спину, задрала ноги на низкую койку и, сцепив руки на затылке, принялась качать пресс. Даже на теневой стороне Тюрьмы стояла жара; по шее Мишонн и по спине под облегающей майкой бежали, противно щекоча кожу, струйки пота. Но она не останавливалась — даже не позволяла себе ускорить темп, чтобы поскорее разделаться с тренировкой.       Воспоминания о плене были еще свежи — и свежо тошнотворное ощущение бессилия, беспомощности в руках врага. Стиснув зубы, устремив напряженный взгляд в стену, Мишонн размеренно поднималась и опускалась — и мысленно клялась, что ни одному ублюдку больше не позволит застать себя врасплох.       Кто-то прошел по коридору мимо камеры. Мишонн слышала медленные, шаркающие шаги — но не обернулась, всецело сосредоточенная на своем занятии.       Мысли ее скоро перешли на другое. Продолжая машинально считать подъемы, она думала о том, что в последнее время приходило ей на ум все чаще и чаще. О Рике.       Рик — хороший человек. Один из лучших, что встречались ей и до, и после конца света. На него можно положиться. С ним легко. При мысли о нем теплеет на сердце, и Мишонн вспоминает, что все-таки не разучилась улыбаться. То, что между ними «что-то есть» — ни для кого в Тюрьме уже не секрет. Даже Карл, кажется, ей симпатизирует — ну, насколько может мальчишка симпатизировать потенциальной мачехе…       Что же ее останавливает?       То, что Рик белый? Что за ерунда — теперь-то это какое имеет значение! Или дело в том, что за годы скитаний она потеряла слишком много близких — и не хочет ни к кому привязываться, чтобы снова не оплакивать потерю? Да, это, пожалуй, ближе к истине…       Мишонн шумно выдохнула, перевернулась на четвереньки и, встав в «планку», начала отсчитывать секунды. Первые две минуты стоять было легко; затем усталые мышцы задрожали. Мишонн наморщила лоб, зажмурилась — и продолжала висеть над полом, опираясь лишь на локти и ступни.       «Правда даже не в этом, — думала она. — Правда не особенно приятна, но проста: я слишком привыкла быть одна. Пусть не совсем одна — но… на расстоянии».       Даже здесь, в Тюрьме, где все живут друг у друга на головах, она со всеми в хороших, ровных отношениях — но ни с кем не сближается. Не участвует в женских посиделках и пересудах, не возится с детьми, не пытается стать «своим парнем» и в кругу мужчин. Все попытки к ней подкатить пресекает (по крайней мере, пресекала до сих пор) вежливо, но твердо. Она сама по себе. Ее уважают, даже восхищаются ею — и, пожалуй, немного побаиваются. Как дикую кошку, красивую и опасную.       Но может ли дикая кошка стать ласковой домашней киской, свернуться клубком и замурлыкать у очага?       Конец света отнял у Мишонн все, чем она дорожила — а взамен подарил силу и свободу. Сколько раз проклинала она эти нежеланные дары! Но теперь, безжалостно вглядываясь в себя, понимала, что ни за что с ними не расстанется. Даже ради Рика.       На простыню, закрывавшую решетчатую дверь камеры, упали странные тени. Мимо камеры двигалась, дергаясь и приплясывая, скособоченная фигура, а за нею еще одна. Мишонн их не видела: стояла в планке с закрытыми глазами, вытянувшись, как струна, и капельки пота блестели у нее на лбу. Фигуры прошли мимо и скрылись в конце коридора.       Наконец Мишонн опустилась на пол. Несколько раз глубоко вдохнула, с наслаждением чувствуя, как расслабляется каждая мышца. Открыла глаза…       Отчаянный крик разорвал тишину. Недолгий, тут же захлебнувшийся женский крик.       Одним молниеносным движением Мишонн вскочила на ноги, сорвала со стены катану.       Выбежала наружу. Коридор был пуст; крик донесся с левой стороны. Взглянув туда, Мишонн увидела, что в одной из камер приоткрыта дверь. В этой камере жила Джули Хопкинс, бывшая библиотекарша из Вудбери: одинокая пожилая дама, говорливая и нудная, но безобидная.       Крадучись, плотно сжав губы, Мишонн направилась в конец коридора. Чем ближе подходила, тем громче и недвусмысленнее доносились до нее звуки из открытой камеры — зловещие звуки, слишком хорошо ей знакомые. Урчание, чавканье и хруст.       Похоже, за приотворенной дверью в разгаре пир. Банкет, на котором подают сырую человечину.       Мишонн шагнула в проем — и навстречу ей пахнуло тошнотворной вонью, смесью гнилого мяса со свежей кровью и экскрементами.       Джули распростерлась на полу посреди камеры, устремив неподвижный взгляд в потолок; на трупе ее пировали двое ходячих. Один при приближении Мишонн вздернул голову, не выпуская из пасти длинную петлю кишок; второй продолжал чавкать и урчать, зарывшись лицом в распоротый живот своей жертвы.       Мгновенно, не позволяя себе задумываться о том, что происходит, Мишонн взмахнула мечом. Вжи-и-ик! — череп ходячего распался надвое; туша рухнула, и брызнул во все стороны гнилой мозг. Второй ходячий вздернул голову и попытался подняться. Вжи-и-ик! — Мишонн с размаху всадила меч ему между глаз, и мертвец упал, как подкошенный, рядом со своим «товарищем».       Мишонн шагнула вперед. Огляделась, пытаясь понять, нет ли здесь других мертвецов — но в камере никого больше не было. Из соседних камер также не доносилось ни звука.       Она замерла, обратившись в слух. Все было тихо… и все же не совсем. Прислушавшись, Мишонн различила странные звуки — шаги, отдаленные голоса, невнятное ворчание — доносящиеся как будто сразу с нескольких сторон.       Снаружи, за окном, что-то грохнуло — словно распахнулась, ударившись об стену, тяжелая дверь. Перешагнув через трупы, Мишонн подбежала к зарешеченному окну и выглянула во внутренний дворик Тюрьмы.       И застыла, словно обратившись в соляной столп.       По двору бродили ходячие. Штук пятнадцать, не меньше, все незнакомые — шатались они меж четырех бетонных стен, в розоватом свете предзакатного солнца, словно пытались сообразить, как сюда попали и что им делать дальше. Кто-то ковылял к подворотне, ведущей наружу, кто-то неуверенно дергал закрытую дверь аварийного выхода. Задняя дверь корпуса С, всегда запертая, теперь висела на одной петле, распахнутая настежь: один за другим выползали оттуда все новые мертвецы.       Со своего места Мишонн видела, как во двор, катя перед собой тачку с каким-то хламом, входит Джордан — здоровенный парень в фермерском комбинезоне и сдвинутой на затылок кепке. Судя по всему, направлялся он к мусорной куче. Увидав, что творится во дворе, Джордан взвизгнул неожиданно тонким голосом, бросил тачку и со всех ног кинулся обратно. Несколько ходячих, стоявших ближе, повернули головы и деловито устремились за ним.       Откуда они взялись? — потрясенно думала Мишонн. — Это же настоящее нашествие! Проломили забор? Но почему дозорные не подняли тревогу?       Где-то в здании, этажом или двумя этажами выше, послышался крик и грохот, а вслед за тем прогремели несколько выстрелов, один за другим.       Они повсюду, лихорадочно думала Мишонн, они уже повсюду. Что же делать?! Где Рик? Должно быть, у себя на огороде. А Карл? Джудит?..       В этот миг Джули Хопкинс поднялась и набросилась на нее сзади.

***

      Зайдя в библиотеку, чтобы вернуть на место Сэлинджера и взять почитать что-нибудь еще, Бет Грин обнаружила, что в этот тихий час перед ужином библиотека не пустует. В дальнем углу, на двух мягких диванчиках перед низким столом, устроились ребята — Зак и Карл, а перед ними на столе лежали какие-то черные приборчики. Склонившись над ними, Карл и Зак увлеченно что-то обсуждали.       Дверь скрипнула, и, заметив Бет, Зак энергично замахал ей рукой:       — О, какие люди! Бет, иди к нам!       — Чем это вы тут заняты? — спросила Бет, щурясь от яркого солнца.       — Сейчас покажем. Не тушуйся, детка, садись ко мне, вот сюда! — И Зак немного подвинулся на диване — но совсем чуть-чуть, так, что Бет неминуемо пришлось бы сидеть к нему впритирку.       Зак Хэнсон — семнадцати лет от роду, широкоплечий, светловолосый и румяный — на взгляд Бет, обладал немалыми достоинствами, но и одним серьезнейшим недостатком: в упор не понимал, что девушка может им просто не интересоваться. Стоит сесть рядом — и тут же он как бы невзначай приобнимет тебя за плечи, потом его рука как-то сама собой окажется у тебя на коленке… и бесполезно ему объяснять, что у тебя вообще-то уже есть парень! Тем более, он сразу спросит, кто. А это… ну, это вопрос сложный и болезненный, который Бет не решалась пока обсуждать даже с сестрой — не то что с посторонними.       — Спасибо, — с солнечной улыбкой ответила Бет. — Карл, можно к тебе?       У Зака вытянулось лицо; а Карл бросил на нее быстрый взгляд и сдвинулся на самый край дивана, безуспешно пытаясь принять такой вид, словно к нему по три раза на дню подсаживаются красивые взрослые девушки.       Садясь рядом с Карлом, Бет заметила, что, несмотря на жару, он в куртке, а из-под куртки на поясе слева выпирает что-то твердое. Что это, она догадалась сразу, но промолчала.       — Гляди! — объявил Зак, широким жестом обводя стол. — Это наша сегодняшняя добыча!       Бет с любопытством взяла в руки странную штуковину, похожую на мобильник одной из первых моделей — только с короткой жесткой антенной, торчащей из корпуса, и всего с несколькими кнопками.       — Сегодня с утра в рейде, — продолжал Зак, — мы нашли магазин электроники, и совсем не разграбленный. По большей части ничего интересного там не было – айподы, смартфоны и прочий никому не нужный хлам; но на складе, в дальнем углу, нашлось вот это. Пять штук. Знаешь, что это такое? Туристическая рация. Дальнобойная — в инструкции пишут, на коротких волнах передает и принимает на расстоянии до ста миль и дальше. Круто, а?       — Круто… наверное. А что мы будем с ней делать?       — Да что угодно! Связь — великая сила. Раньше у нас рация была только в автобусе — а теперь у всех будет.Мобильников больше нет, так пусть радио будет вместо них. Например, уехала группа в рейд — если у них что-то случится, теперь смогут сразу связаться с лагерем и попросить о помощи. Да мало ли… Вот даже позавчера: будь у твоего отца и у Мишонн связь с Тюрьмой — все могло бы обернуться совсем иначе!       — Ну, не знаю… — с сомнением протянула Бет. И вздрогнула, снова вспомнив сцену, словно вышедшую из ночного кошмара: папа — беспомощный, со связанными руками, на коленях под дулом автомата, и неумолимая громада танка, и высокая черная фигура на броне. — Губернатор подкрался к ним сзади, Мишонн ударил по голове, а на папу наставил револьвер — чем бы им тут рация помогла?       Тут Зак замялся, но вместо него ответил Карл:       — Очень просто: когда кто-то уходит, всегда берет с собой рацию, и мы договариваемся, что в определенное время он выходит на связь. Молчит — значит, поднимаем тревогу и идем на поиски.       Бет задумчиво повертела в руках черный «мобильник».       — Знаете, что? — сказала она. — Наверняка радио есть не только у нас! Что, если мы услышим кого-то еще? Других выживших?       В этот момент скрипнула дверь. Обернувшись, ребята увидели, что ручка ее дергается вверх-вниз, словно кто-то пытается войти и не может.       — Эй, тяни! — крикнул Зак. — На себя тяни, а не толкай!       Но ручка продолжала дергаться.       — Что за… кто там к нам ломится? — с этими словами Зак, сидевший ближе всех к выходу, встал и пошел к дверям.       Как только он повернулся к ним спиной, Бет обернулась к Карлу.       — Карл, это что у тебя под курткой? — спросила она шепотом.       Карл покраснел и нахмурился, но промолчал.       — А помнишь, что тебе Рик говорил насчет оружия в Тюрьме?       — А ты ему не говори! — краснея еще гуще, попросил Карл.       Бет строго смотрела на него; и, чувствуя, что должен объясниться, он добавил:       — В Тюрьме сейчас целая толпа чужаков. Кто знает, что может случиться? А мы все ходим безоружные. И вообще, почему Мерлу свой клинок можно носить, и Мишонн катану можно, а мне нельзя?       Бет покачала головой. В любом незнакомце видеть врага — это было ей совсем не по душе, но она не могла не признать, что в словах Карла есть резон. Всех этих новичков они и правда совсем не знают. Тара и Лилли — хорошие, и еще одна девушка, Алишия, вроде бы тоже; а остальные? Пока неизвестно.       Зак открыл дверь и высунул голову наружу.       — Хм, никого нет… Тупые какие-то приколы! — И, вернувшись к столу, продолжил: — Устройство очень простое. Смотри: вот так включаешь, эта кнопка — прием, эта — передача, тут настройка. Крутишь колесико и переходишь с частоты на частоту. А вот сюда говоришь. Сейчас проверим, как работает, и, если все нормально — будем пользоваться.       Бет включила свою рацию и попробовала покрутить колесико. Сначала все было тихо; но мгновение спустя из динамиков до нее донесся шорох и потрескивание, приглушенное, словно издалека.       — А что это за шум?       — Ничего особенного, статические помехи, — с видом знатока пояснил Зак. — Можем сделать так: один человек с рацией идет к воротам, второй в другую сторону — и попробуем друг с другом поговорить. Бет, ты же пойдешь со мной?       Но не успела она придумать убедительную причину для отказа, как Зак снова повернулся к дверям:       — Да какого хрена? Кто там отирается? Старший Диксон, что ли, опять где-то раздобыл бухло и нажрался?       — Мерл давно уже не пьет! — возмущенно вскинулась Бет.       Но Зак, не слушая, уже поднялся и вразвалочку пошел к дверям.       — Вот щас кому-то по шее-то настучу! — бормотал он себе под нос.       Бет поднесла рацию ближе к уху, вслушиваясь в помехи. В тихом шорохе и треске чувствовался какой-то неуловимый ритм — словно в рокоте океана, которого Бет никогда не видела. Казалось, если еще немного напрячь слух, в этом шуме можно расслышать музыку. Что, если уловить эту нечеловеческую мелодию, а потом попробовать сыграть…       Вдруг Бет вздернула голову; огромные глаза ее расширились еще больше.       — Карл! Ты слышал?       — Нет. А что такое?       — Там был голос! — изумленным полушепотом проговорила Бет.       Карл посмотрел на нее, на рацию, затем снова на нее. Недоуменно покачал головой.       — Показалось, наверное.       — Нет, я точно слышала!       Она выкрутила рукоять громкости на полную мощность, и шум помех заполнил комнату. Карл вслушивался изо всех сил, но никаких голосов не слышал — только треск.       — Я правда слышала! — повторила Бет. –Такой странный голос, непонятно даже, мужской или женский. И говорил что-то… что-то про убежище. «Обретете убежище и утешение» — так он сказал…       Карл взглянул на нее с тревогой. И не потому, что ей что-то послышалось; нет, потому что Бет была как-то слишком уж изумлена, даже напугана. Бледная, с широко раскрытыми глазами, она смотрела на черную коробочку рации так, словно ее вот-вот стошнит. Совсем как два года назад на ферме, после того, как они перестреляли ходячих из амбара. Тогда Бет ходила по дому белая, как привидение, шарахалась от людей, на всех смотрела то с ужасом, то с ненавистью, а потом заперлась в ванной, и там кричала и плакала, и была большая суета, а мама дрожащим голосом объясняла Карлу, что Бет заболела, но обязательно скоро поправится… Но она ведь давным-давно выздоровела, правда?       — Тебе показалось, — твердо сказал Карл. — Не было там никаких голосов про убежище.       Бет тряхнула головой, словно стряхивая с себя странное ощущение, и с усилием оторвала взгляд от рации.       — Да, наверное, — сказала она. — Просто показалось. Ладно, где там Зак? В самом деле, пошли на улицу, и попробуем поговорить. — С этими словами она сунула черную коробочку в карман своей легкой сетчатой кофты.       Зак, стоя на пороге библиотеки, крутил головой влево-вправо — и даже по широкой спине чувствовалось его праведное возмущение.       — Да кто тут развлекается? — крикнул он. — Задолбали уже! Сейчас найду и…       Вдруг сочный молодой басок его оборвался на какой-то странной ноте; а вслед за тем Бет и Карл увидели, как что-то резко дернуло Зака вперед — и услышали пронзительное:       — Мама!!       Никогда прежде Бет и представить не могла, что из груди этого здорового, самоуверенного, совсем уже взрослого парня может вырваться такой отчаянный детский крик.

***

      — А теперь давайте спиной! — предложила Энни.       Спрятавшись от жары в тени за корпусом Б, ребята играли в «козла»: на бетонной стене нарисовали мелом ворота, били по ним мячом и старались перепрыгнуть через мяч, когда он отлетит от земли. Рядом на асфальте стояла колыбелька. Джудит сегодня уже вволю набегалась (точнее, наползалась), наигралась — теперь сладко спала, обняв своего медведя и посасывая пустышку, и даже звонкий стук мяча ее не беспокоил.       Первой попробовала Меган — но неудачно: мяч, подпрыгнув, больно шлепнул ее по попе.       — Кажется, я знаю, кто у нас станет козлом! — протянула Сара.       — Еще посмотрим, может, ты первая станешь! — недовольно ответила Меган, потирая попу, и встала в конец очереди.       Энни ловко перепрыгнула через мяч. Ловить должен был Уолти — однако он зазевался: мяч запрыгал в сторону, едва не задев колыбельку Джудит, резво покатился под уклон и скрылся за углом.       — Я принесу! — крикнул Уолти и побежал за мячом.       Свернув за угол, он оказался в длинном и узком проеме между двумя корпусами тюремного лазарета. Даже в самые солнечные дни здесь царили прохлада и полумрак. Мяч Уолти увидел сразу: он подкатился к стене, к забранному решеткой подвальному окошку – алое пятно на фоне серого бетона, асфальта и глубоких теней.       Порыв ветра швырнул Уолти под ноги обрывок газеты, валявшийся здесь невесть с каких времен. Впереди и справа что-то задребезжало — и с этим дребезгом, как показалось, слился какой-то шум. То ли шелест леса за забором Тюрьмы, то ли шаги, то ли гул отдаленных, едва слышных голосов. Уолти вздрогнул: ему вдруг стало холодно, и захотелось поскорее забрать мяч и уйти отсюда на цыпочках, чтобы… чтобы его не заметили. Но кто его здесь заметит?       Уолти решительно вздернул нос и пошел медленнее, нарочно громко топая кроссовками по асфальту. Он уже не маленький и не девчонка, чтобы бояться всякой ерунды!       Мальчик наклонился за мячом — и вдруг замер, вглядываясь в подвальное окно. Ему показалось, что за решеткой что-то шевельнулось. Что-то живое — и намного крупнее крысы.       — Кто здесь? — спросил Уолти, вглядываясь в темноту.       Из подвала несло промозглой сыростью и стоял непроглядный мрак — но Уолти показалось, что в этом мраке он различает одну тень, темнее прочих. Похожую на человека. Неподвижную… нет, не совсем.       Совсем некстати вспомнился ему стишок, который читала Бет сегодня на уроке — про пещеру, где сидело какое-то чудище и тянуло оттуда руки к своей жертве.       — Лиззи, это ты? — громко сказал он. — Заканчивай свои штучки, никто тебе больше не поверит!       Но голос его прозвучал совсем не так бодро и уверенно, как хотелось бы.       Откуда-то сверху донесся крик. Прокатился по прогалу между корпусами, эхом отлетел от бетонных стен. Кричали несколько голосов сразу. Затем раздался выстрел, и тут же еще один.       Это в лазарете, понял Уолти. Там что-то случилось! Может быть, кто-то из больных умер и превратился в ходячего?       Забыв о мяче, он хотел бежать к своим — но в этот миг две грязные руки с черными, обломанными ногтями вынырнули из-за решетки, схватили его за плечи и рванули к себе.       Уолти впечатался в решетку лицом и завопил от боли. Прямо перед ним висела во тьме перекошенная морда с выпученными белыми глазами и оскаленной пастью. Морда живого мертвеца.       Ходячий потянулся к нему, вытянув губы, словно хотел поцеловать — и отчаянный крик Уолти слился с криками, доносящимися сверху, из лазарета. Ему было больно, так больно и страшно, как никогда в жизни — и боль длилась целую вечность… а потом вдруг оборвалась, и наступила тьма и тишина.