Лес. Эскаписты

Галка отказывалась выходить из дома уже несколько дней, несмотря на то, что её давно начало мутить от вида идущих волнами стен и давящего сверху потолка. Её прошлая вылазка наружу закончилась страшным провалом. Волк предупреждал её, что не стоит совать нос в места, кажущиеся обманчиво безопасными, что Лес накажет её за любопытство. И оказался абсолютно прав. Птица была раздавлена. Очнувшись в доме, служившим ей убежищем от ночных напастей, она пролежала, не шевелясь, почти сутки. Потом чувства стали понемногу оживать, а вместе с ними ожили жажда, голод и страх перед Лесом, заставив её подняться на ноги. Волк рвал и метал, когда обо всём узнал. — Теперь иди обратно на этот хренов луг и забирай снарягу! И мне плевать, как ты это сделаешь! - проорал он и расколотил зеркало, которое уже давно раздражало его каждый раз, когда он приходил. Галке повезло чуть больше - ей досталась только звонкая пощечина, оставившая на скуле черный кровоподтек и следы от длинных волчьих когтей. На стене осталась висеть круглая, простая, без всяких украшений рама, чудом уцелевшая после удара тяжелого кулака Зверя. Осколки валялись под ней, прямо у стены. Галка присела на корточки, боязливо схватила кончиками ногтей один покрупнее и перевернула зеркальной стороной вверх. Посмотри на себя. Посмотри, во что ты превратилась. В Лесу нередко всё складывалось не в твою пользу, как бы ты ни старался. Любая ошибка могла стоить жизни. Чтобы не сойти с ума от безысходности, приходилось искать преимущества даже в наказании. Галка нашла себе такое преимущество. Когда для неё всё начиналось сначала, он могла, наконец, спокойно, без страха и отвращения посмотреть на своё лицо. Да, его и близко нельзя было назвать красивым, но с этим Галка уже давно смирилась. Ей хватало того, что первые часы, а если повезёт — сутки, кожа была чистой и белой. Ею можно было даже любоваться. В этот раз она опоздала. Лицо уже пошло тёмными пятнами. С правой стороны вдоль переносицы, а потом — по щеке к подбородку тянулась влажная размазанная красноватая дорожка. Начиналась она на лбу, почти над глазом, где Галка уже давно ощущала острую болезненную пульсацию. Там кожа вздулась, лопнула, и наружу показался кончик жёсткого чёрного стрежня - будущее перо. Совсем скоро точно такие же пятна покроют всё её лицо, потом - всё тело, и она не сможет спать, пока перья не вырастут окончательно. И, словно этого было мало, слева от скулы по всей щеке расплылся черный с желтоватыми краями кровоподтёк, из-за которого даже слегка припух глаз. Галка тихонько всхлипнула, стирая с лица мокрую, щекочущуюся дорожку, облизнула пересохшие губы, потерла рукой урчащий живот. Волк должен был прийти совсем скоро, и его возвращения она боялась даже больше голода или жажды. Зверь помогал ей, но в своей жестокой манере, он бы не потерпел отказа подчиняться. Вряд ли он наказал бы её, как наказывал Лес, но лишить еды или залепить еще одну пощечину мог. Но он был прав - вечно оставаться в доме было нельзя. Всё небогатое снаряжение, выданное Птице расщедрившимся Волком, теперь лежало на Белом лугу - в месте, где окончился её неудачный поход. А своя одежда - единственное, что осталось у Галки, - совершенно не подходила для блужданий по таким опасным местам. Для похода годились только высокие грубые ботинки, остальная же часть жалкого и истрепавшегося одеяния Птицы — посеревшая от грязи рубашка с коротким рукавом и изодранные длинные шорты - была слишком открытой. Твари, жившие на деревьях, прятавшиеся в высокой луговой траве быстро сбежались бы на её белую, почти светящуюся на солнце кожу, запах крови от обраставшего перьями тела. Нужно было поискать что-нибудь другое, укутаться в старые пыльные тряпки до самых ушей, прежде чем пытаться достать потерянное снаряжение. Галка со вздохом поднялась. Оторвала от рубашки рукав, обмотала им осколок зеркала, который держала в руке и положила в карман. Задержалась перед дверью в коридор, словно преодоление одного дверного проема было для неё тяжелым испытанием, и вышла из комнаты. Она шла выполнять приказ Волка, еле переставляя ноги, кукожась и норовя разреветься, словно тот, как минимум, пригрозил её пристрелить. Входную дверь галкиного дома подпирал старый беззубый рояль. Одна ножка была без колеса, но даже окажись оно там, Птица не смогла бы сдвинуть тяжелый инструмент ни на миллиметр. Она с трудом оттащила в сторону лежавший на боку посреди комнаты небольшой комод, скользнула через открывшуюся дыру в подпол, проползла под домом и оказалась снаружи. Было прохладно, легкий ветер шелестел листьями в широко раскинувшихся над головой древесных кронах. Под открытым небом голова быстро перестала кружиться, но вместо сжимавшихся стен Галку теперь пугало ощущение, что за каждым кустом таится опасность. Будто весь мир ненавидел её и только и ждал момента, чтобы накинуться и убить. «Как мне туда добраться? Да ещё и… меня просто убьют!» Лес был пристанищем тяжелого густого мрака, который рассеивался лишь там, где деревья немного расступались, давая возможно. Под их ветвистыми кронами, среди толстых узловатых корней скрывались опасные существа. Но чем мог быть опасен луг — сплошное открытое пространство, безмятежно раскинувшее ковер белых цветов под лучами дневного солнца? Галка думала так же, когда впервые решилась туда пойти. Теперь открытая местность вызывала у неё приступы панического ужаса, равно как и тесные замкнутые помещения, в которых она быстро начинала задыхаться. И все же ей нужно было туда вернуться. Но к этой вылазке следовало подготовиться. План был предельно простым: нужны были отвлекающий маневр и что-нибудь для маскировки, чтобы хоть на короткое время остаться вне поля зрения тварей, незаметно заселивших луг. Ни того, ни другого в убежище Птицы не нашлось.Почти любую мало-мальски полезную вещь в этих местах нужно было искать или у Волка, или у местных. «Местным» можно было назвать почти любого обитателя Леса, но обычно этим словом называли людей, живущих в нескольких крохотных, раскиданных по всем более-менее свободным от деревьев местам поселениях. Несмотря на царившие в Лесу голод и запустение они как-то умудрялись не только выживать, но и сохранять численность. Галка редко приближалась к их домам, но чуть ли не каждый раз видела на улице незнакомых детишек. Худые, очень жилистые, они вяло пытались предаваться обычным детским забавам, когда взрослые ненадолго оставляли их в покое. Это были те, кому удалось вырасти в тяжелых общинных условиях. Их кормили ровно столько, сколько нужно было, чтобы не умереть с голоду, они начинали работать и защищать поселение наравне, едва успев подрасти, и шли на корм скотине или собственным товарищам по играм, если оказывались слишком слабыми, чтобы выжить. Иногда в поведении местных проскальзывало что-то, что позволяло узнавать в них людей, однако открыто приближаться к ним не рисковал даже Волк. Они жили замкнутыми очень сплоченными общинами со строгой иерархией и жесткими порядками. Иногда между поселениями или внутри их возникали конфликты, но они никогда не перерастали во что-то масштабное: слишком велика была внешняя угроза, чтобы позволять себе настоящую войну. В честь примирения местные устраивали праздники, на которых виновников раздора, реальных или мнимых приносили в жертву, дабы сплотить остальных. Жертвоприношение совершалось так, чтобы удовлетворить жажду зрелищ, но не привести в негодность тела. Есть хотелось всем, в том числе и скоту, а посевы далеко не всегда дозревали до жатвы. Наученные горьким опытом общин, медленно умиравших от голода, рассыпавшихся по Лесу на верную смерть или сходивших с ума от отчаяния, эти люди отказались от устаревших традиций в пользу выживания. Быстрое оплодотворение вместо любви, долгих ритуалов ухаживания и вступления брак: общие мужчины, которым было всё равно, с кем ложиться, общие женщины, которым было всё равно, от кого рожать, общие дети, которые никого не называли «мамой» и «папой». Те, кому удавалось избежать расправы со стороны бывших земляков, навсегда становились изгоями и скрывались, пытаясь выжить в одиночку. Приближаться к поселениям местных было самоубийством - внешность Птицы для местных была веским поводом убить её на месте. Зверь со своим скарбом без веской причины не расставался и не делал ни для кого исключений, если не брать в расчет находящую изредка блажь. Было бы наглостью заявляться к нему с какими-то просьбами сейчас, когда он так сердит на неё. Поэтому, поразмыслив, Галка решила пойти к Пятиэтажкам. Это было небольшое поселение, которое погибло одним из первых, а до этого считалось едва ли не оплотом цивилизации в этих глухих местах. Пятиэтажка там была только одна, но её имя с гордостью носил весь поселок. Галка смутно помнила, что часто бывала в нем в лучшие его дни, когда он был приветливым, ярким, и нарядным. С уходом людей свет перестал появляться в окнах домов, и по ночам их пустые глазницы с торчащими нервами выломанных рам и металлических решеток наводили ужас. Посёлок стоял, полностью покинутый, и никто не смел даже пытаться приспособить его для жизни. Дома давно обобрали, и Лес быстро вернул их себе: деревья прорастали прямо у фундамента, обнимали стены узловатыми ветвями, выдавливали сохранившиеся стекла и лезли через выбитые окна-глаза внутрь, в пустые, вынесенные подчистую комнаты. Однако сама Пятиэтажка славилась тем, что в ней, нет-нет, а находилось что-нибудь ценное. На это Галка и надеялась. От убежища Птицы до Пятиэтажек можно было идти от получаса до половины суток в зависимости от того, какую дорогу подкинет Лес. Время шло хаотично, как ему вздумается, и для каждого — по-своему, поэтому без часов любое более-менее длительное путешествие по здешним местам становилось в разы опаснее. Галке, умудрившейся потерять на лугу всё своё снаряжение, пришлось тащить с собой огромный и тяжелый механический будильник, стоявший в её доме ещё с каких-то незапамятных времен. Галка, крадучись выбралась из оврага, в котором прятался её дом. В Лесу давно наступил день, но она оглядывалась на каждый куст, вглядывалась в кроны деревьев, боясь, как бы ей на голову не спрыгнула загулявшаяся оголодавшая тень. Звуки собственных шагов казались Птице шорохами чужих лап, и она то и дело вздрагивала, стискивая во вспотевшей руке осколок стекла. От страха к горлу подкатывали слёзы, и она с трудом сдерживалась, чтобы опрометью не броситься назад к дому, силой заставляя себя идти дальше. Бешено колотившееся птичье сердце немного успокоилось лишь, когда деревья вокруг немного расступились, давая ей рассмотреть распластавшееся над Лесом тяжелое белое небо. Но стоило Галке с облегчением вздохнуть, как под ногами мерзко захлюпало. Она с удивлением опустила глаза на проступающую сквозь траву мутную жижу. Воды было так много, что ботинки Галки утопали в ней до самых носков. «Ну вот, сейчас все ноги промочу. Откуда тут вода? Дождей уже давно не было». Её укололо чувство тревоги. В Лесу ничто никогда не случалось просто так. Галка невольно содрогнулась от мысли, что он мог собирать воду, чтобы затопить её дом и заставить её выйти наружу. Это могло означать, что вечером ей уже некуда будет возвращаться. Галка снова всхлипнула и вытерла глаза предплечьем. “Ничего… ничего, если вода не уйдет - пойду к Волку, уговорю его взять меня к себе. Он же не злой, он всё поймет… он меня не оставит”. Ей оставалось только идти дальше, шмыгая носом и вытирая слезящиеся глаза.Через несколько минут Галка продрогла насквозь. Но ей повезло: когда из-за деревьев показались серые бетонные спины домов, часовая стрелка на будильнике успела передвинуться всего на два деления. Центр посёлка уже не мог никого привлечь остатками пестрых вывесок: бесконечно рыскавшие вокруг в поисках хоть чего-нибудь мало-мальски полезного люди вынесли всё, вплоть до магазинных полок, а кое-где даже начинали отдирать полы и отделку. На всякий случай держась поближе к зданиям, Галка шла прямо к Пятиэтажке. Она гордо возвышалась над остальными домами и, казалось, надменно смотрела на движущуюся внизу фигурку мрачными провалами окон. Люди, когда-то жившие в её бетонном нутре, давно умерли, а Пятиэтажка всё ещё жила своей жизнью, умудряясь даже иногда играть чужими, заманивая к себе, как отчаявшихся, потерявших всё бедолаг, так и обыкновенных любителей наживы. «Плохое место…» Галка подкралась к заколоченной двери подъезда, помялась у входа, окидывая здание опасливым взглядом. Потом вздохнула и неуклюже влезла в окно на первом этаже. Квартира отчего казалась Галке знакомой, хотя была разворована и ободрана догола, как и все остальные. Птица нечасто бывала в Пятиэтажках, но странное, ничем не объяснимое чувство жалостной ностальгии окутывало её, стоило ей войти внутрь. Она быстро огляделась, проверяя, не появилось ли в комнате что-нибудь полезное, и её взгляд невольно зацепился за орнамент из покрывшихся ржавыми пятнами, потускневших мраморных бусин, тянувшийся вдоль стены тонкой полосой. Над ним по всей комнате были вбиты изящные крючки с облезшей побелкой. Глядя на них, Галка почти видела некогда ослепительно-белые стены, свисающие с крюков плетеные корзинки, из которых свешивались тонкие побеги вьюнков. Она закрыла глаза, тряхнула безволосой головой, стряхивая наваждение и двинулась дальше, в коридор. Такие же видения будут преследовать её в каждой комнате - она хорошо это знала. Всплывающие перед внутренним взором образы порой завораживали Птицу, и все же от них ей становилось не по себе. Задерживаться в Пятиэтажке дольше, чем это было необходимо, она не хотела. Галка принялась, крадучись, шнырять из одной брошенной квартиры в другую. Даже двигаясь с предельной осторожностью, она довольно быстро поднималась всё выше и выше: мельком осматривалась, ожидая, что взгляд сам зацепится за что-нибудь необычное, заглядывала в попадавшиеся время от времени обгоревшие мусорные кучи. Тратить время на тщательный обыск пустых, ободранных догола помещений не было смысла. Если в Пятиэтажке что-то и было, оно или лежало на виду, или было спрятано так, что, ищи не ищи — всё равно не увидишь. Добравшись почти до самого верха, Птица заметно приуныла: ей не везло - оставался последний этаж, а она так ничего и не нашла. Дверь на крышу не открывался, вход в левый тамбур казался вваренным в стену. Галка заглянула в единственный открытый проход: тот был погружен во мрак, даже выбитые квартирные двери зияли в нем черными провалами, не пуская наружу ни единого луча света. “Может… может не надо?” - подумала Птица, ежась от явственного предчувствия, что ничего хорошего её там не ждет. Потом вспомнила перекошенную от злости горбатую морду Волка и осторожно шагнула вперед. Она старалась ступать так тихо, чтобы не слышать собственных шагов. Темнота вокруг был неприятно густой, скрадывая очертания коридора, и Галка шла почти на ощупь, касаясь пальцами стены. Подкравшись к первому дверному проему, она заглянула внутрь и вдруг испуганно замерла. Внимательный птичий глаз вовремя заметил движение в сумрачной коробке прихожей, но предательское эхо её последних шагов уже проскользнуло туда. Кто-то также настороженно застыл в полумраке квартиры прямо напротив неё. Птица задержала дыхание и медленно подняла руку, прикрывая яркие, белесо-голубые глаза свободной ладонью. Она смотрела сквозь щели между пальцев, ожидая, пока кто-то с той стороны снова шевельнётся. Свободной рукой она продолжала стискивать злополучный будильник, а её единственное оружие - осколок зеркала - лежал в кармане шорт. Темное пятно напротив неё начало тихо двигаться. Зашуршала одежда. «Уходит? Пойдёт проверять?» Галка вся сжалась, нервно облизнула пересохшие губы, но не могла решиться присесть на корточки или отступить назад. Нерешительные, напряженные движения незнакомца подсказывали, что он тоже почти ничего не видит. Если он подумает, что ему показалось, если не натолкнется на неё в темноте… Звонкий щелчок эхом отскочил от стен, и прямо в лицо Галке ударил луч ослепительно-белого света. Внутри у Птицы что-то взорвалось, едва не заставив её умереть на месте. Полуослепшая, она по-заячьи взвизгнула, дернулась в сторону и, ничего не соображая, вслепую помчалась прочь. Гулкие беспорядочные удары пульса в висках казались ей звуками погони. Перед носом вдруг вынырнула лестница и, чудом удержавшись на ногах, Галка слетела с неё вниз, врезалась в стену лестничной клетки. Она прижалась всем телом к холодному бетону, пытаясь услышать хоть что-то кроме гулкого, беспорядочного биения собственного сердца. «Пронесло?» По пустым коридорам отчетливо разнесся быстрый, приближающийся стук каблуков. — СТОЙ, СУКА! ОСТАНОВИСЬ! Галка ринулась было вниз, и вдруг резко остановилась, повиснув на жалобно скрипнувших, проржавевших металлических перилах, в которые машинально вцепилась пальцами и едва не сорвавшись в зияющую у её ботинок черную пропасть. «Как это, нет лестницы?!» Замешкавшись всего на несколько секунд, Галка оттолкнулась от перил, крутанулась на месте и побежала обратно наверх, в коридор. Там её встретил острый свет фонаря, за которым не было видно владельца. Птица попятилась, закрывая глаза обеими руками. Стены резануло эхо надрывных рыданий, в которых вперемешку с горечью звенела ярость. - ТЫ ОСТАВИЛА МЕНЯ! БРОСИЛА ОДНУ! Искаженный рыданиями голос казался ни мужским, ни женским. Остановившийся напротив Галки человек размахивал чем-то тяжелым и длинным, с металлическим дребезжанием бил и скреб по полу и стенам, пытался лепетать сквозь слезы, но она уже не разбирала слов. Машинально пригнувшись и закрыв голову руками, когда в воздухе очередной раз засвистел металл, она юркнула в коридор, из которого недавно пыталась сбежать. Птица слепо метнулась в первый же дверной проем, но вместо пустой квартиры обнаружила за ним новый коридор. Лестницы не было, только проход на очередную площадку с зевами погруженных в черноту квартир. Она металась между ними, слыша, как сзади её догоняет спотыкающийся, но стремительный стук каблуков. Один раз Пятиэтажка с издёвкой подкинула Галке целую лестницу вниз: опьянённая острой радостью, та пробежала едва ли не десяток одинаковых пролетов, прежде чем поняла, что остаётся на пятом этаже, как бы ни старалась. Дом отказывался её выпускать. Остановись. Остановись и посмотри, что ты натворила. Гонка по превратившемуся в темный лабиринт зданию, казалось, длилась уже целую вечность. Свет преследовал её по пятам вместе с металлическим скрежетом, не давая ни отдышаться, ни укрыться в тени. Голос преследователя охрип от бессвязных криков, угроз, отвратительных оскорблений и почти ласковых просьб остановиться. В какой-то момент её преследователь вдруг зашелся надсадным кашлем, и Галка поняла, что оторвалась: звонкий топот нагоняющих шагов больше не отдавался у неё в ушах вместе с дробным биением крови. Заскочив за угол, Птица вдруг поняла, ощутила тем же самым внутренним чутьем, которое подбрасывало ей давно утраченные образы опустевших комнат: это была та самая квартира, в которой она столкнулась с чужаком. Проскочив прихожую, Галка попала в просторную, залитую мертвенно-белым светом комнату, быстро огляделась, упала на четвереньки, отползла вдоль стены в сторону наваленной в кучу переломанной, полусгоревшей мебели и сжалась в комок. Через несколько долгих секунд луч фонаря врезался в стену коридора, заметался по ней и рассеялся, поглощенный светом бледного лесного солнца. Преследователь не услышал её тяжелого дыхания только потому, что сам громко хрипел, задыхаясь от долгой погони. Галка, сначала осмеливавшаяся лишь осторожно цеплять глазами маленькие, обутые в полусапоги на небольшом каблуке ноги преследователя, нерешительно подняла взгляд. На фоне пустого окна, в которое снаружи лился мертвенно-белый свет, резко темнела невысокая, бесформенная от мешковатой одежды фигура. Она стояла к ней спиной, выглядывая из окна наружу, жадно глотала воздух, заходясь хриплым кашлем. Глаза Птицы начинали различать рассыпавшиеся по плечам грязные кудрявые волосы, пятна протертых ниток на темной куртке, но её это уже не волновало. Она занесла руку с тяжелым будильником, который всё это время так и таскала с собой. Тот выскользнул из влажных пальцев, описал дугу в воздухе и, звякнув, ударил точно в затылок. Фигура дернулась, окаменела, качнулась взад-вперёд, словно раздумывая, и наконец мягко вывалилась из пустого оконного проема. Снаружи раздался глухой звук удара. Птица вздрогнула. Некоторое время она сидела на полу в оцепенении, не в силах пошевелиться. Грудь стиснуло внезапное удушье, сердце никак не хотело успокоиться, пальцы мелко дрожали. Она не могла понять, что произошло и почему. Почему вдруг рука сама поднялась и… Нет. Желание назваться жертвой не имеет ничего общего с тем, чтобы по-настоящему ею быть. Галка спускалась вниз, придерживаясь рукой за стену. Очень медленно — ноги едва держали её и тряслись, грозясь отняться после каждого шага. В свободной ладони у неё был зажат злополучный будильник. Пятиэтажка приняла свой обыкновенный скучный, безжизненный облик: ни намёка на сотни раз разветвлённые и закольцованные коридоры и обвалившиеся лестницы. По пустым квартирам гуляли сквозняки, шевеля кучки бумажного мусора и осыпавшейся краски, квартиры, у которых ещё остались двери, распахнули их, охотно показывая пустое, зияющее нутро. Мешком вывалившись из окна, Галка некоторое время сидела на земле, дрожа от усталости и испуга. Из ступора её вывело мерное тиканье будильника, которое она не слышала из-за стука крови в ушах. Она тут же вскочила, пошанулась на ватных ногах и, оглядевшись, увидела труп. Он лежал ничком, отвернув в сторону голову, под которой растеклась небольшая багровая лужица. Это была женщина, не то уже старая, не то просто изъеденная морщинами раньше срока. “Почему она говорила, будто я её бросила?” Галка вгляделась в сухое, пожелтевшее лицо женщины. Ей чудилось что-то знакомое в собравшихся у краев темных глаз морщинках, в засаленных, вьющихся крупными кудрями волосах, на концах которых блекло алели остатки краски. В одной руке женщина даже после смерти сжимала длинный, покрытый хлопьями ржавчины кусок арматуры, в другой — всё ещё включенный фонарь, луч которого вяло растёкся по остаткам асфальтовой дорожки, смешавшись с дневным светом. Огромные, как блюдца, белесо-голубые глаза Птицы радостно заблестели. Фонарь. Металлический, с короткой ребристой ручкой, широким отражателем и большой красной кнопкой. О такой удачной находке она не могла и мечтать. Забыв о смутном чувстве узнавания, Галка начала изучать одежду женщины. Длинная джинсовая куртка с поясом и такие же брюки. Вещи добротные, по местным меркам — новьё. Только изящные, но непрактичные полусапожки выглядели странно, совсем не к месту. Пятиэтажка действительно не оказалась пустой. И сейчас она, нет, все дома вокруг смотрели на Птицу с насмешкой: «Что же ты? Бери, заслужила». Галка пошатнулась, вытянула руку, ища опору, ощутила ладонью шероховатый ствол дерева и в ужасе оттолкнулась от него, упав коленями на землю. К горлу подкатил кислый ком, и она зажала рот руками и зажмурилась, жадно втягивая носом прохладный лесной воздух. “Нет. Нет! я не хочу...” Черные листья обступивших Пятиэтажки деревьев тихо зашелестели, будто Лес усмехнулся, глядя, как Птица корчится на земле рядом с трупом, глотая слезы и подступившую к самой глотке тошноту, брезгливо обхватывает дрожащими, влажными пальцами жидкую прядь вьющихся волос, сдвигает их в сторону, на приоткрытые глаза мёртвой женщины, как она судорожно ощупывает труп, хватает его то тут, то там, пытаясь снять одежду. Холодное, безвольное тело ворочалось тяжело и неохотно, рукава куртки отказывались слезать — мешали фонарь и железная палка. Птице пришлось выдирать их из остывающих рук, разжимать по отдельности каждый палец. Ткань с трудом скользила, обнажая сухую желтушно-бледную кожу. Она всё ещё хранила тепло и кисловатый запах давно не мытого тела… Галка шла вперёд с самоубийственной беспечностью, не замечая ничего вокруг. Будильник глухо тикал в такт её шагам из широкого кармана новенькой джинсовой куртки, вынутый из мертвой руки кусок арматуры царапал ладонь ржавыми наростами. В ботинках хлюпало, но она не чувствовала этого до тех пор, пока холодная вода не промочила новые джинсы почти до коленей. Каждый шаг стал даваться всё труднее и труднее, пока, на мгновение очнувшись, Птица не поняла, что стоит посреди трясины, которая возникла из неоткуда и расплылась вокруг, до неузнаваемости меняя привычный пейзаж . Впереди, как и прежде, начиналась роща, в которой скрывался её дом. Но теперь до неё было не меньше сотни метров сплошной серо-зеленой топи. В почти выгоревшем птичьем нутре вновь начал тлеть, почти мгновенно разгораясь, мучительный ужас. «Нет-нет-нет-нет-нет… Пожалуйста!» Птица, не выдержав, сорвалась с места и неуклюже поскакала к деревьям, высоко задирая острые коленки. Первые десять шагов ей везло. Потом одна нога резко провалилась в болото, завязла по самую щиколотку. Галка рванулась, выпрыгнула на островок сухого дерна, но соскользнула и оказалась по пояс в трясине. Это был конец, но Птицу вдруг охватило странное, болезненное равнодушие. Страх неминуемой смерти всё еще царапался где-то внутри, но она не могла заставить себя ни шевелиться, ни думать. Галка опустила кисти в воду и стояла, понемногу замерзая. Можно было лечь на живот, попытаться дотянуться добытой арматуриной до суши. Можно было кричать в надежде, что первым её услышит оказавшийся поблизости Волк, а не спавшие в древесных кронах тени. Но зачем? Зачем жить, если твоя жизнь больше ничего не стоит? Если в ней не осталось ничего, кроме боли, страха и унижений? Холод перестал её беспокоить. День понемногу проходил, хоть всё вокруг и казалось застывшим: черные, как уголь деревья, белое, как молоко небо. Болото затягивало понемногу, не торопясь, словно смакуя. И невозможно было понять, сколько времени прошло, прежде чем Галка вдруг увидела кого-то. Она бы не обратила ни малейшего внимания на человеческую фигуру, вынырнувшую из-за тесной кучки деревьев на отдалении, будь это привычный, бесцветный силуэт одного из местных. Но тот человек выделялся на фоне Леса, как капля желтой краски на черно-белом рисунке. Он был ярким, его не заметил бы только слепой. Острый птичий взгляд ясно различал светлые волосы и кожу необычно тёплого, живого оттенка. Сердце начало ускорять свой бег. Птица вцепилась взглядом в бредущую мимо каплю света, попыталась махнуть ему рукой, а потом не выдержала и закричала. “Помогите!” *** Доктор М. был клиническим психологом с почти десятилетним опытом практики и одним из тех людей, для которых жизнь заключалась в их работе. Будучи вполне обаятельным, располагающим к себе человеком, он странным образом умудрялся оставаться холостяком, празднуя, одну за другой, свадьбы своих университетских друзей. Отодвигая в сторону роли мужа и отца, он предпочитал оставаться просто Доктором М., понимая, что не сможет разделить себя поровну на всех. И, вопреки расхожему мнению, это не делало его одиноким. Возможность совершать многочасовые прогулки в любое время суток была одним из преимуществ холостяцкой жизни. Доктор М. любил бродить одними и теми же маршрутами, раз за разом прокручивая в голове бесчисленные анамнезы. Сведения о текущих пациентах часто вызывали в памяти ассоциации со старыми клиническими случаями, запуская бесконечный круговорот данных, из которого он изредка выныривал, чтобы взглянуть на время на экране телефона. Доктор М. упустил момент, когда всё стало таким странно серым. Присыпанная красным песком дорожка лесопарка куда-то делась — ноги по щиколотку зарылись в траву. Он остановился и поднял голову. Белое небо. Чёрные деревья. Серая земля. Телефон пропал из рук, в кармане остались только новенькая записная книжка и ручка. Слишком удивлённый, чтобы по-настоящему испугаться, Доктор начал быстро озираться и только тогда услышал крик. Сначала он коснулся его ушей будто сквозь толстое стекло, а потом вдруг зазвенел, стал резким и громким. Доктор вдруг замер, испуганно заглотил ртом воздух, а потом ринулся на крик. Он задыхался - не от бега, от страха не успеть. Все, что он видел перед собой - по пояс ушедшую в землю тонкую фигурку в слишком большой, мешковатой одежде. Увидев, что он бежит, Галка удивленно застыла, перестав кричать, а потом яростно замахала руками: - Осторожно! Тут болото, болото! Стойте! Доктор М. затормозил, резко подавшись вперед и только теперь заметил окружающую Птицу трясину. Он огляделся, лихорадочно соображая, что делать, потом заметил, как она ложится на подернутую густой серой ряской воду, будто собираясь плыть. - Погоди, что ты делаешь?! Галка вытянула руку с зажатым в ней обломком арматуры. Кусая губы от напряжения, она изо всех сил старалась достать её концом до края берега, на котором стоял Доктор. Тот нетерпеливо подался вперед, но почва под ногами опасно промялась. На мгновение замешкавшись, он бросился на землю, подполз к воде, почти ложась на неё грудью и вытянулся, пытаясь достать до протянутой ему палки. Ржавчина царапнула пальцы, потом - ладонь, и Доктор едва не вздохнул от облегчения. - Всё будет хорошо, - сказал он, глядя в широко распахнутые, плачущие глаза Птицы. - Я тебя вытащу. Она всхлипнула и вдруг улыбнулась. И болото с сожаление разжало хватку, отпуская свою добычу. Доктор М. опомнился только, когда опасность миновала, и Галка, отряхиваясь и дрожа, не то от холода, не то от страха, выбралась на сушу. Он вдруг понял, что не может оторвать взгляда от её лица. Казалось, оно всё — одни огромные, выпуклые неестественно круглые глаза с резко обведенной черным радужкой бледно-голубого цвета. Бледная кожа Птицы вся была перемазана какой-то грязью, а левую скулу уродовал огромный, почти черный синяк. Доктор не сразу понял, что смущало его больше всего: у неё не было ни волос, ни бровей, ни ресниц. Смущённая его взглядом, Галка накинула капюшон и отвернулась, прижимая грубую ткань к лицу. Доктор поспешно отвел глаза. По его светлой рубашке расползалось сырое пятно. Ему стало холодно, и он машинально обнял себя руками, окидывая расстилавшийся вокруг черно-белый мир растерянным взглядом. Лихорадочное желание во что бы то ни стало спасти тонущую Птицу прошло вместе со страхом опоздать, и он словно заново проснулся, второй раз за этот странный день обнаружив себя неизвестно где. — Ты… ты в порядке? — спросил он у мнущейся в стороне Птицы. Та с опасливым любопытством покосилась на него из-под капюшона и неуверенно кивнула. — Да. Это из-за вас... то есть... благодаря вам, спасибо! Только… - она замешкалась, будто боясь разозлить своего неожиданного спасителя излишней назойливостью. - ...вы же не отсюда, правда? Как вы здесь оказались? — Не отсюда… - Доктор М. развел руками и в очередной раз огляделся. - Но я сам не понимаю, как тут оказался. Где мы? Что это за место? — Это… Лес. — Галка произнесла это почти удивленно. Словно это было так очевидно, что даже спрашивать было странно и нелепо. Доктор М. кивнул. Почему-то этот ответ его удовлетворил. Хотя ответ Птицы не сказал ему ровным счетом ничего, ему не хотелось больше ни о чем её спрашивать. Словно что-то мягко и ненавязчиво убаюкивало его пытливый, энергичный ум. Или ты и сам прекрасно знаешь ответы на все свои вопросы. — Темнеет. Скоро снаружи будет опасно, - пробормотала, все еще прячась от Доктора за капюшоном. Он поднял голову на небо: заходящего солнца не было видно, но оно действительно стало темнее, словно пространство вокруг постепенно затягивало мглой. - Так странно, я… - Доктор М. машинально поднес руку к лицу, но часов на ней не оказалось. - Что значит, снаружи будет опасно? - Ночью просыпаются тени и призраки… монстры, от которых нужно спрятаться до рассвета, - заметив недоверчивый взгляд Доктора, Птица принялась нервно тараторить. - Просто поверьте мне, я не вру! Вы сами всё увидите, как только ночь наступит! Она смущенно подняла на него огромные голубые глаза и добавила — Я не знаю, как вы сюда попали, но, наверное, вам некуда сейчас идти. — А я у вас в долгу, поэтому могу… В общем, вы можете переждать в моём доме. Вот. — Птица окончательно стушевалась и снова опустила голову, пристально изучая носки собственных ботинок. - Погоди... Как тебя зовут? - Галка. А вас? - Доктор М, - Доктор весело улыбнулся, и уголки широких галкиных губ тоже невольно дернулись, пытаясь приподняться. - Смешное имя! - ляпнула она и тут же испугалась собственных слов. - Извините… я не в том смысле… в смысле, я… - Да всё хорошо, я знаю. Меня так пациенты называют. Дети - я, вообще-то, детский врач. Их это тоже очень смешит. Галка смущенно заулыбалась и, осмелев, легонько потянула Доктора за рукав. — Пойдёмте. Не надо тут долго стоять. Он не знал, почему послушался, но покорно шёл следом за быстро семенящей вперед Птицей. Та постоянно оглядывалась и всё ускоряла и ускоряла шаг так, что доктор едва за ней поспевал. Они быстро ушли с открытого пространства и начали углубляться в рощу. Стало заметно темнее, несмотря на то, что деревья здесь росли не слишком густо. «Что же тогда творится в чаще?» — подумал Доктор, глядя на тянущуюся вдоль горизонта, насколько хватало взгляда неровную, зубчатую, абсолютно чёрную полосу леса. Галкиным убежищем оказался небольшой двухэтажный дом, который прятался на самом дне широкого оврага: сначала им навстречу вынырнул серый ребристый скат крыши, потом — голая деревянная стена, к которой уже подобрался вплотную густой растрепанный подлесок. Они спустились по пологому склону прямо к ней, не сворачивая в сторону входа. Галка уже готовилась опуститься на четвереньки и шмыгнуть в подпол, как вдруг остановилась и растерянно посмотрела на Доктора. — Ой, вообще-то вы тут не пролезете. Придётся через другой вход. — А почему не войти, как обычно, через парадный? — недоуменно спросил Доктор М., следуя за ней к другой стороне дома. — Он заколочен. — Что? Зачем? — Чтобы нельзя было просто так вломиться. — объяснила Птица, останавливаясь у задней двери. — Этот вход не для меня делался, так что сама я открыть не смогу. Тут небольшая дырка есть — как раз руку просунуть. С той стороны дверь закрыта на щеколду и подпёрта стулом. Вам придется как-то его отодвинуть. Доктор М. Был далеко не низкого роста, но, возясь с громоздких запирающим механизмом, который трудно было назвать обычной щеколдой, он чувствовал, что длины рук ему еле-еле хватает, чтобы прихватывать и подталкивать кончиками пальцев засов, располагавшийся, почему-то низко под дверной ручкой. Его нельзя просто так повернуть и выдвинуть: стопор постоянно на что-то натыкался, и его приходилось бесконечно крутить то вверх, то вниз. Убрать подпиравший дверь тяжелый деревянный стул оказалось гораздо проще. «Да что это за замок такой?» Галка терпеливо ждала, зябко обняв себя за плечи. Она промокла насквозь, и начинала замерзать под гулявшими по Лесу холодными сквозняками. Провозившись с хитрой защёлкой не меньше пяти минут, за которые его рабочая рука успела десять раз отсохнуть, Доктор, не спрашивая вошёл и с любопытством взглянул на механизм. Огромная щеколда была намертво вделана в дверь: если выдирать, то только с мясом. И вместо обычных двух карманов для запора сверху и снизу — целый лабиринт. В ответ на молчаливый вопрос, Птица смущённо пожала плечами. — Так надо. Нельзя, чтобы дверь можно было просто так открыть снаружи. Это во всех домах, где кто-то живёт, не только у меня. — Почему? Зачем все эти ухищрения? От кого вы прячетесь? Лицо Галки, которое она, забывшись, перестала отворачивать в сторону, резко помрачнело. Она несколько раз открывала рот, тщась что-то сказать, но каждый раз умолкала. — От всякого. — наконец ответила она. — Вы сами увидите. В Лесу очень опасно по ночам. В доме было очень темно и душно — заколоченные окна почти не пропускали в комнаты свет и свежий воздух. Тонкие белые лучики тянулись из щелей между досками, рассеивались по полу, по стенам, отражались от мириад мягко дрейфующих через весь дом пылинок. Галка ориентировалась в знакомом пространстве свободно, несмотря на темноту, а Доктор остановился у входа не решаясь идти дальше, пока глаза не привыкли к полумраку, хотя гулкое эхо от их шагов подсказывало, что в комнатах почти нет мебели. В доме действительно царило запустение: он выглядел заброшенным и одряхлевшим, хотя частично сохранившаяся отделка всё ещё напоминала о былом аристократизме. Вскоре обнаружились остатки некогда дорогой, стилизованной под старину мебели: она вся была разобрана на части или подпирала двери и загораживала окна, оставляя открытыми только коридор, прихожую и маленькую комнату. Главный вход был заколочен наглухо - дверь охранял громоздкий чёрный рояль. Доктор М. подошёл к нему, провел ладонью по шершавой поверхности, с которой давно слез весь лак, открыл заедающую крышку, хотел пробежать пальцами по оставшимся клавишам, но почему-то передумал. — Ты всегда здесь жила? — Нет. Он уже стоял заброшенный, когда я сюда пришла. — А что со вторым этажом? — Он забаррикадирован — не проберёшься. Тут ещё и мансарда есть, но её тоже пришлось завалить. Такой дом, наверное, здорово было иметь раньше, - бледные губы Галки растянулись в мечтательной улыбке. - А сейчас, чем больше в убежище входов и выходов, тем хуже. Поэтому всё заколачивают. Галка сняла вымокшую куртку, оставшись в заношенной, местами дырявой серой рубашке с коротким рукавом. Доктор не был уверен, кажется ли ему это из-за слабого освещения, но на коже Птицы, на руках, шее, на голом затылке и на лице он различал небольшие тёмные пятна: одни почти черные, другие — чуть бледнее. — Где ты так сильно расшибла лицо? - спросил он. Галка тут же напряглась. — С лестницы упала и ударилась. — ляпнула она, и они оба чуть не скривились, ощутив всю неправдоподобность этого объяснения. — Правда. Здесь неподалёку есть заброшенные многоэтажные дома. Я лазала там и упала. «Вот дура. Надо же было вспомнить именно это», — с досадой подумала Птица, ежась под скептическим взглядом Доктора. — Дай, хотя бы взглянуть, — со вздохом попросил он.. — Такие ушибы нельзя просто так оставлять. — Не нужно. Само пройдёт, — она мотнула головой и отвернулась, машинально прикрывая ладонью расползшийся по скуле синяк. Доктор озадаченно нахмурился и начал нарезать по прихожей широкие круги. На глаза ему снова попался рояль. — А ты умеешь играть? Удивлённая неожиданным вопросом, Галка прекратила возиться со своей промокшей курткой и выглянула в коридор. — Нет. Так, тыкаю пальцами по клавишам. Но он всё равно звучит красиво. Но, вообще, нельзя этого делать. — Почему? - удивился Доктор. — Может услышать кто-нибудь нехороший. В Лесу ни один звук не оставался незамеченным, равно как и тишина. Порой самый тихий разговор здесь звучал громче самого отчаянного крика. — Но тебе нравится? Чем ты любишь заниматься? Лицо Галки удивленно вытянулось, а голые брови ползут вверх. Она задумалась. — Я люблю смотреть на звёзды, если ночь спокойная и ясная. Люблю рисовать, если есть, чем и на чём, придумывать сказки и… — она осеклась, поморщилась. — Только это всё — для дураков. Её голос прозвучал неожиданно резко, будто эти слова произносила не она. — С чего ты взяла? — С того, что эти вещи бесполезны. Сказками не зажжешь свет, не добудешь еду и воду, а пока пялишься в небо, тебя могут сто раз убить! - Убить? - Да! - в глазах Галки вдруг заблестели слезы. - В Лесу всё пытается тебя убить! Постоянно! Доктор не хотел настаивать на его продолжении, но чувствовал, что нужно сделать что-то ещё. Руки сами по себе зашарили по карманам. Доктор М. вытащил из кармана маленький толстый блокнот в светлом кожаном переплёте и блестящую пузатую ручку с золотистыми ободками и молча протянул Галке. Та машинально взяла, растерянно посмотрела на подарок. Глаза у неё радостно сверкнули, но Птица, вдруг ужаснувшись, поспешно попыталась отдать его обратно. — Вы чего? Зачем… мне не нужно. Доктор быстро спрятал руки за спину и добродушно улыбнулся. — Нужно. Обратно не возьму, так что — забирай. Галка держала вещи осторожно, словно боялась, что от малейшего нажатия они рассыплются в прах. В серо — белых птичьих руках они казались безумно яркими и цветастыми. Даже ручка была другого, теплого, аспидно-яркого чёрного цвета и сияла на фоне тусклых дымчатых рукавов потрепанной галкиной одежды. Птица выглядела так, словно сейчас расплачется. — Спас-сибо. — Прерывисто прошептала она, кусая губы. В Лесу не делали подарков. Любую вещь, ценную или бесполезную, можно было только выторговать или отобрать. Практически у любого где-то, да была припрятана куча хлама, который он никогда не использовал, но с которым никогда не расстался бы добровольно. Галка не понимала Доктора М. ровно настолько, насколько он не способен был понять её. Но это непонимание удивительным образом не превращалось в стену между ними. Будучи явно выходцем из какого-то другого мира, доктор, почему-то внушал ей доверие: во взгляде, выражении лица, в движениях и голосе не было и следа безумия, делавшего большую часть жителей Леса непредсказуемыми и опасными. Но, что важнее, Птица не видела ни отвращения, ни презрения, ни пренебрежения, как бы ни старалась поймать хоть тень этих чувств, когда он обращался к ней. Это обезоруживало её. Галка разрывалась между привычной подозрительностью и симпатией, смешанной с искренней благодарностью. Затерявшись среди непривычных переживаний и мыслей, она едва не забыла, что у неё осталось на сегодня одно важное, так и не законченное дело, а когда вспомнила — резко помрачнела и принялась поспешно натягивать обратно сырую куртку. — Мне нужно уйти ненадолго. Доктор нахмурился. — Одной? Так не пойдёт, ты говорила, что вечером тут опасно выходить наружу. Идём вместе. Серые щёки Галки слегка порозовели. Несколько секунд она колебалась, но потом покачала головой. Позволить ему увидеть то, ради чего она прожила этот день, Птица не могла. — Это недалеко и ненадолго, ничего не случится. Пожалуйста, просто побудьте тут. Если что-то странное увидите — закройтесь в дальней комнате, спрячьтесь и до утра не выходите.ка. — Что? Зачем? Галка спешила, практически не пытаясь скрываться и осторожничать: идти до луга было совсем не далеко, но насколько удачно всё сложится дальше, она не знала и боялась не успеть вернуться до темноты. Сквозь висящие широкими, лохматыми клоками облака местами проглядывало бледно-желтое закатное небо. Огромный благоухающий луг был единственным местом в Лесу, где деревья не росли совсем, уступая место густой очень высокой поросли трав, в которой человек среднего роста запросто тонул по самую макушку. Среди местных ходили байки, что там растут ядовитые цветы, сок которых травит корни деревьев, но забираться далеко, чтобы проверить их подлинность, никто не смел — боялись. И Птица прекрасно знала, почему. Сегодня она хорошо подготовилась, лучше, чем в прошлый раз: у неё были и подходящая маскировка, и отвлекающий маневр, но воспоминания о прошлой вылазке всё равно заставляли её трястись от страха. Однако отступиться было нельзя: Лес дал ей все возможности, и не использовать их, значило обречь себя на наказание. Галке даже казалось, что он вступил в сговор с Волком, иначе почему они оба требовали от неё одного и того же? Птица старалась не поднимать глаза на пушистую, местами укрытую тенями, местами — мягко светящуюся под лучами заходящего солнца стену трав. Хорошо, что не нужно было нырять в неё далеко: она бы наотрез отказалась идти и не смогла бы заставить себя, какие бы последствия это не сулило. Остановившись немного поодаль, там, где заканчивалась роща, Галка вытащила из кармана блокнот и ручку и некоторое время пристально рассматривала. В другой руке металлически поблескивал трофейный фонарь. Она знала, что сказал бы Волк. Он всегда безошибочно выбирал самый практичный вариант из всех возможных. Он бы скривился: «Чего тут думать? Это блестящее барахло только для одного и годится, такой шанс приберечь полезную снарягу». Но у слабовольной Птицы никогда не получалось жить, как он: борясь лишь ради того, чтобы не умирать. Даже страх наказания не мог заставить её совсем отказаться от вещей, которые приносили ей радость. Устройство цивилизации позволяло людям забыть о выживании. Они могли заниматься чем угодно, не ожидая никакой выгоды, кроме удовольствия. Но какой-то необъяснимый страх заставлял их превращать свою жизнь в борьбу за жизненные ресурсы, в которой не было места «бесполезным», не имеющим конечной цели вещам. Им бесконечно приходилось искать равновесие между отравленным иллюзорными страхами существованием и жизнью, которой они по-настоящему хотели. «Если повезет — найду свой фонарик там, где потеряла. А Волку просто ничего не буду об этом рассказывать, и тогда он не рассердится». Не давая себе передумать, Галка щелкнула переключателем и, замахнувшись, с силой швырнула фонарь в сторону деревьев с другой стороны. Резко очерченный луч света несколько раз рассек сумеречное небо и с шумом исчез в зарослях, немного не долетев до нужного места. Галка на всякий случай отвернулась и вытянулась в струнку, прячась за толстым древесным стволом. За спиной раздались частые, шумные топотки, воздух наполнил звенящий гул. Дождавшись, когда он немного утихнет, Птица выглянула из-за своего укрытия. К другому краю поля, туда где приземлился необычный снаряд, по траве шла волна, на поверхности которой иногда мелькало что — то блестящее. Галку начало трясти от страха и адреналина. «Сейчас, пока не вернулись! Раз, два…»

***

Птица вернулась домой, когда темнота уже почти полностью накрыла Лес, закрыла вход в подпол небольшим комодом, с грохотом повалив его на пол, и тут же принялась гасить лампы, отказываясь отвечать на любые вопросы доктора, который уже сто раз успел пожалеть, что не настоял на своем и не пошёл с ней. Глаза у неё были совершенно дикие. Как оказалось, почти вся мебель в дальней комнате тоже предназначалась для баррикад, поэтому что, закончив со светом, Галка начала стаскивать её к двери. Доктор поспешно присоединился к ней. — Ладно, дай угадаю: ночью здесь нельзя спать. — он произнёс это с лёгким смешком, словно пытался пошутить. Галка была предельно серьёзна. — Почему, можно. Только опасно, и вряд ли вы сможете. Лучше потерпеть до утра, даже если сильно устал. — она суетилась и говорила шёпотом. Закончив, Птица встряхнула начавшими ныть руками и пристально посмотрела на доктора. В темноте он различал только едва-едва видимый светлый силуэт лица и глаза: два жутких, резко отсвечивающих голубым идеальных круга. — Послушайте внимательно. Теперь нужно просто тихо дождаться, пока ночь не закончится. — Просто сидеть и ждать? — Да. Сядьте где-нибудь так, чтобы вас не было видно из окна и постарайтесь не шевелиться, но… — Птица замялась, ей сложно было объяснять словами то, что каждый житель Леса и так интуитивно понимал. — … как бы и не оставайтесь на одном месте долго — переходите иногда… в общем, просто делайте, как я, и всё должно быть нормально. — А если нет? — тихо спросил доктор. Галка подошла и осторожно вложила в его руку кусок арматуры. — Придётся драться. Жить тихо, не нарушая чужой дрёмы звуком своего голоса, не поднимая головы, не задевая взглядом того, на что не следует смотреть. Идти, неважно, куда, хоть кругами, главное — понемногу, медленно, даже не думая никого обгонять. Но и останавливаться нельзя, чтобы не утратить иллюзию деятельности. Так можно бесконечно скрываться среди толпы, где каждый второй играет в прятки с самим собой, думая, что его ищут. Доктор М. до конца не верил, что Птица не шутила. Но она ушла в другой конец комнаты и села на корточки в углу, плотно завернувшись в куртку и опустив голову. Глаза пропали, и вместе с ними она полностью исчезла в темноте, становившейся с каждой минутой всё более и более густой. Тонкие узкие лучики белого лунного света снаружи еле-еле пробивались сквозь неё. Галка молчала, доктор не решался нарушить странную, гнетущую тишину, которая наполнила дом с уходом солнца. Ничего не изменилось, только ему казалось, что стало чуть тяжелее дышать. Но это была ещё не ночь. Настоящая Ночь обрушилась на них только несколько минут спустя. Хруст и шелест примятой травы, шорох трущейся о кожу одежды, и шаги, шаги, шаги: быстрые, медленные, ускоряющиеся, шаркающие, топающие, словно кто-то с силой вколачивает пятки в землю. Множество сливавшихся, перекрывавших друг друга звуков, постепенно переполняли ночную тишину, растягивали воздух, как наполняемый водой воздушный шарик, становились все ближе и отчетливее. Доктор чувствовал, что начинает нервничать: дышать стало ещё тяжелее, голову сдавило, на лбу и под носом выступила испарина. «Что там? Что там такое?!» Он не выдержал и поднял глаза на окно. Слабые-слабые прозрачные полоски света, проникавшие в комнату через щели между досками, мигали, как семафоры. Кто-то сновал мимо окна туда-сюда, совсем близко, чуть ли не отирая боками стены. И не один — многочисленные осязаемые тени роились вокруг дома. Доктору казалось, что он чувствует их движение кожей. Кто-то забормотал. И ещё один — чуть ближе. И снова — прямо за стеной, к которой он, сам того не замечая прижимался. И опять, уже как будто в голове. Бесполые, почти одинаковые голоса, сначала они слились в равномерный, всё нараставший и нараставший гул вместе с шорохами. Воздух прорезал высокий резкий, похожий одновременно на истеричный смех и собачье взлаивание звук, заставив мужчину резко вздрогнуть. Ему ответили низкий гогот и насмешливое улюлюканье, бормотание за стеной стало громким и недовольным, а потом вдруг сменилось гневным рыком. Доктор М, задыхаясь стиснул пальцами рубашку на груди и тянул в сторону. Ему начало казаться, что он сидит где-то посреди тесной, норовящей раздавить и затоптать его толпы, виски словно стиснуло стальным обручем, от многочисленных голосов звенело в ушах, и каждую секунду он ждал, что одна из мельтешивших, рябивших в глазах теней вдруг остановится перед окном и посмотрит прямо на него. И арматура, оцарапавшая ему щёку наростами ржавчины, не поможет, ничто не поможет, когда легион призраков, сметя баррикады ворвётся в комнату и поглотит его, беспомощного, сжавшегося в комок от ужаса, и девчонку, скрывавшуюся где-то рядом в темноте… — Доктор, не смотрите на них. — Доктор М. дернулся, не закричав только потому, что горло сдавило спазмом: шёпот Птицы, даже совсем тихий, застал его врасплох. — Они могут почувствовать. Нет, не закрывайте глаза, просто смотрите перед собой. Он почувствовал, что Галка осторожно тянет его за рукав, нащупал в темноте её руку и намертво вцепился. Она заставила его встать и сделать на подгибающихся ногах несколько шагов в сторону. Теперь они сидели у стены вместе, плечом к плечу — доктор, уже толком ничего не соображая, наотрез отказывался отпускать маленькую птичью кисть. Встать, пройти немного вдоль стены, аккуратно опуститься по ней, заставить себя отвести глаза от окна: сколько раз они повторили этот ритуал под непрекращающийся гул, шорох, топот, бормотание, хохот и взвизгивания он не знал. Страх не оставлял в голове места для мыслей, и ему ни на секунду не становилось легче. В какой-то момент Доктор М. вдруг очнулся: в голове промелькнула неожиданно ясная мысль, что он больше не выдержит и сейчас просто упадёт в обморок или умрет на месте. Следом он услышал своё собственное тяжелое дыхание. Потом понял: в ушах звенела тишина. Мужчина открыл глаза. Непроглядная, неестественно чёрная темнота рассеялась, её заменил густой рябящий полумрак, в котором уже слабо, но различались очертания предметов. Он сидел, привалившись спиной к стене и прижав колени к груди. — Доктор, утро наступило. Доктор М. повернул голову, и откуда-то сбоку вынырнуло лицо Галки. Точнее, край лица: она снова натянула на голову капюшон. Сообразив, что до сих пор стискивает её руку в своей, доктор осторожно разжал ладонь. Птица тут же вскочила на ноги и отошла к окну, нянча отсохшую кисть, которая теперь болела и кололась. — Нам повезло: довольно спокойная ночь была. — сказала она, зачем-то отвернувшись в сторону. — Это «довольно спокойная»? — Доктор начинал понемногу приходить в себя. Он медленно разогнул одеревеневшие ноги, попытался подняться, оттолкнувшись руками от пола, вдруг понял, что вторая рука чуть ли не срослась с куском арматуры: кожа местами прилипла к металлу, ребристая поверхность металлической палки продавила в ней глубокие, болезненные вмятины. Мужчина чувствовал себя буквально выгоревшим: чувства притупились, больше не было ни страха, ни любопытства. Галка исподтишка наблюдала, избегая поворачиваться лицом. Доктор выглядел помятым, под глазами залегли усталые тени, сам взгляд пока ещё был бессмысленным и пустым, прежде аккуратно зачесанные назад светлые волосы разметались, несколько прядей прилило к лицу. Она с сожалением отметила, как он померк после пережитого. — Да. Хорошая ночь, даже внутрь никто не ломился. Всё нормально, вы со временем привыкнете. — Привыкну? — Доктор М. посмотрел на неё тяжелым взглядом. — К такому нельзя привыкать. Никому. Галка вздохнула, подошла к сдвинутой у двери мебели, со свистом потащила на себя громоздкое кресло. — Ничего не поделаешь, приходится. — Значит, надо уходить отсюда. Окончательно придя в сознание, он подошёл к Галке и заглянул ей в лицо. Та не успела отвернуться, и даже при слабом освещении, доктор увидел: вчера ему не показалось. Лицо Птицы было усыпано отчётливо заметными черными пятнами. Небольшие, вытянутой формы, под ними кожа казалась воспалённой, шла буграми, местами на её поверхности выступали уже черные струпья, а на лбу, ближе к глазу от его дыхания колыхалось что-то похожее на короткий мягкий пух. Доктор изумленно застыл, а лицо Галки мгновенно скривилось от обиды и раздражения. Она отшатнулась в сторону, раздосадовано поджав губы. Повисло тяжелое неловкое молчание. — Нельзя из Леса никуда уйти. — мрачно процедила сквозь зубы Галка несколько долгих минут спустя. Она так и стояла в стороне, нахохлившись и плотно сплетя руки на животе. Доктор вдруг испытал острую смесь стыда и вины. Деликатно не глядя в сторону Птицы, он начал медленно освобождать выход, раздвигая мебель. — Почему нельзя? Она задумалась, подбирая слова. — В места, где густо растут деревья нельзя лезть — умрешь. Конечно, тут хватает пространства, чтобы жить, но дальше границ, где начинается чаща пройти невозможно. Мы, как бы окружены Лесом. Куда ни пойдёшь — он повсюду. — Галка говорила еле слышно, практически бурчала себе под нос. Доктор М. нахмурился, повернулся к ней, прервав своё занятие. — Погоди-погоди, ты сказала, умрёшь? Как это? От чего? — Деревья убьют. — последовал короткий, убийственно простой ответ. Доктора пробил холодный пот. Перед глазами на мгновение промелькнули картины совсем недавно ушедшей ночи, и полный скепсиса голос в его голове замолк, не успев ничего сказать. После увиденного им то ли наяву, то ли в страшном сне этой ночью он готов был поверить, что деревья здесь могут убить. — Но можно же как-то выбраться. Выжечь, прорубить дорогу? Неужели никто не пробовал? Галка растерянно пожала плечами и посмотрела на доктора с таким недоумением, словно сама мысль об этом заранее казалась ей жуткой глупостью. — Всем известно, что оказаться в чаще — это верная смерть. Но никто не знает, где заканчивается Лес, и есть ли что-то за ним. Пытаться жить здесь, где более-менее безопасно — всё, что мы можем. Все знали, что будут сложности, представляли, какое наказание за попытку бегства их будет ждать. О возможной награде Лес молчал, и это было равносильно тому, как если бы её не было. Такой расклад никого не устраивал. Они могли мечтать о лучшей жизни сколько угодно, но когда приходило время действовать, страх охватывал их, парализовывал, не давал шевельнуться. Они возвращались к своей привычной жизни, думая, что не преуспели, но на деле — даже не попытавшись. Таковы были люди Леса: достаточно сильные, чтобы стерпеть любые издевательства, но не способные даже подумать о том, чтобы изменить свою участь. — Так не пойдёт. — Джошуа решительно мотнул головой. — Я как-то сюда попал, а значит, могу и выйти. Все могут. Покажи мне эти границы, за которые нельзя заходить. — Зачем?! — изумленно воскликнула Галка, мгновенно забыв о своём лице и глядя на доктора, как на умалишенного. — Там опасно. И я уверена, что вы ничего не найдете. Наверняка многие пытались, но если бы у кого-то и получилось, все бы уже давно сбежали! — Значит, нужно найти тех, кто пытался и узнать, что они делали. Или попробовать самим. — Но… — Пожалуйста. Я более чем уверен, что ты сама хочешь, чтобы этот кошмар прекратился. Галка усмехнулась. Он даже не представлял, насколько ей этого хотелось. Впрочем, как и каждому, кто жил здесь, независимо от того, привык он к страшным забавам Леса или нет. Она ненадолго задумалась, потирая пальцами губы. Можно было отвести его к местным. Те бы обязательно приняли доктора: он прекрасно подходил им. А там — и байки и реальные рассказы тех, кто застал время, когда кто-то ещё пытался бороться с Лесом. Только он бы тогда стал одним из них, одним из этих отвратительных серых людей. Одна мысль о такой перспективе приводила Галку в ужас. Тогда оставались Волк и Полоз. Они бы помогли ему, хотя бы объяснив нормально, как здесь жить, а там бы доктор и сам разобрался, хочет ли он пытаться сбежать или нет. Но искать их по всему Лесу смысла не было: рано или поздно они сами заходили навестить дом в овраге. — Я могу показать вам границу. Только не подходите к ней близко. Пожалуйста. Здесь нужно вести себя очень-очень осторожно. В голосе Галки зазвучали почти умоляющие нотки. Джошуа посмотрел на неё с тревогой и удивлением. — Ладно. Я обещаю.

***

Они вышли из дома, только когда снаружи окончательно воцарился привычный для этих мест молочно-белый день. Доктор с ужасом смотрел на землю и росшие у стен кусты: всё истоптано и измято, словно ночью тут прошло стадо слонов. Ближайшая от них граница лежала прямо за Лугом, но Галка не согласилась бы пересечь его даже под страхом смерти. Оставалось идти мимо Пятиэтажек и дальше, туда, где кучкой располагались маленькие поселки местных. Они шли той же дорогой, что и вчера, лишь немного отклоняясь в сторону. Под ногами с хрустом проминалась совершенно сухая, желтовато-серая трава. — Вчера здесь было болото. — с удивлением отметил доктор. — Разве нет? — Это было вчера. — коротко отозвалась Галка. Она нервничала и постоянно смотрела на часы. По потемневшему запястью местами была размазана кровь. Идти пришлось без остановок, и доктор, не привыкший долго и быстро путешествовать пешком, чувствовал себя выдохшимся. В этот раз Лес не дал им форы: дорога заняла много времени. Несколько раз Галка резко останавливалась и приседала на корточки, утягивая за собой и доктора. Он не замечал ничего опасного, но доверял её глазам и покорно пригибался, прячась среди травы и густого кустарника. Подозрительность осторожной до паранойи Птицы уберегала их от ненужных встреч. Граница даже здесь, вблизи казалась почти идеально чёрной — так густо росли деревья. Она надвигалась, нависала над их головами. Неестественно огромные деревья смотрели с высоты, темные, словно обугленные, но не лишённые листвы. Доктор замедлил шаг, завороженно разглядывая их: они внушали ему одновременно уважение и трепет. По ушам ударил резкий хлопок. Галка шарахнулась и тут же упала на землю, доктор — за ней. Звонко треща крыльями, из кустов вылетело несколько птиц, и вокруг воцарилась глухая испуганная тишина. И в ней разнесся, нарастая, чей-то бешеный, полный боли крик. Птица приподняла голову над травой, вглядываясь куда-то вдаль. А потом вдруг вскочила и метнулась вперёд, прямо туда, где только что затих страшный вопль. — Стой! Куда?! «Там же явно стреляли! Что, чёрт возьми, она творит?!» Доктор М. поднялся и кинулся следом, почти не раздумывая. Между редкими темными стволами на другой стороне перелеска, там, куда бежала Галка, ему мерещились чьи-то тёмные фигуры.