Лес. Эскаписты

Лес замер, притих, изгнав ветер из-под своей сени, и теперь стоял совершенно неподвижный. Словно что-то привлекло его внимание, и он наблюдал, охваченный недобрым любопытством, забывая притворяться неживым. На всех, кто был достаточно проницательным, чтобы заметить перемену, это действовало угнетающе: никто не знал, что именно стало причиной затишья, и чем оно обернётся. Она не ведала, что всё вокруг подчинялось немой, настойчивой воле Леса, но даже ей воцарившаяся тишина казалась странной и напряжённой. Ни тонких птичьих перекличек, ни шелеста листьев: лишь с каждым шагом под ногами, которые сами несли её непонятно куда, невыносимо громко хрустела трава. Впереди, спиной к ней неподвижно стоял очень высокий широкоплечий человек с массивной, крепко сбитой фигурой. В тёмной одежде, с натянутым на голову капюшоном, почти сливающийся с лишенным красок миром вокруг, издали он показался женщине очень странным, одиноким деревом с обрезанными ветвями. Она двинулась вперёд, даже не задумываясь, и первый же шаг выдал её присутствие. Человек обернулся. Она замерла. Капюшон скрывал выпуклую и угловатую собачью морду на короткой мощной шее.

***

Дверь подвала сама собой закрылась с гулким металлическим хлопком. От свиста ржавых петель уши Волка машинально прижались к голове. Сколько раз уже напоминал себе их смазать, но так и не собрался. Возможно, потому что после Ночлега он вечно обещал себе сделать это, когда вернётся, а после Бдения становилось уже просто не до того. Старый ключ повернулся в замке, и по тихому дому гулким эхом разнеслись тяжёлые шаги вылезающего из своего логова Зверя. Поднимаясь по лестнице, он чиркнул толстым тупым когтем по крашеной стене, оставляя резкую светлую черту отдельно от целого ряда других пометок: четыре прямые полосы и одна поперечная, перечеркивающая их. Они обозначали не дни, а целые циклы. Если какой-то из них прерывался, Волк бросал его, не заканчивая, и начинал новую последовательность. Такого не было уже долго: он хорошо держался. Правда, ему давно казалось, что количество и положение отметок меняется, пока он не видит, но всё равно продолжал оставлять их, уже по привычке. Довольно потягиваясь и с хрустом разминая теплое, вялое со сна тело, Волк пересек тёмную, лишь местами прорезанную тонкими прозрачными лентами света комнату, абсолютно пустую и потому казавшуюся очень просторной. Когда-то она играла роль кухни и столовой одновременно, а теперь стала совершенно безликой, не сохранив ни единого следа тех, кто когда-то здесь жил. В воздухе висели душные, резкие запахи пыли и хозяйственного мыла: все помещения в доме периодически выдраивались до стерильной чистоты. Приостановившись на пару секунд, чтобы мельком заглянуть в широкую щель между закрывавшими окна досками, Волк прошёл по узкому коридору, мимо выцветших полосатых обоев тошнотной расцветки, увешанных пустыми, беззубыми зеркальными рамами разных форм и размеров. Сами зеркала уже давно были выбиты и приспособлены под другие нужды, он не видел в них никакого смысла и более того: посеребрённые стекла вызывали у него приступы нервозного раздражения. Пред входной дверью Зверь остановился, бережно прислонил к стене ружьё, скинул с плеча рюкзак и опустился рядом с ним на колено, в очередной раз проверяя, чтобы всё необходимое было на месте: ему предстояло провести вдали от убежища несколько суток, а возвращаться сюда просто так было нельзя. Дом, в котором он расположился, выглядел нарочито необжитым: окна закрыты кое-как, входы не заколочены и не завалены. Никакого шума, никаких бытовых работ: никаких следов, которые могли свидетельствовать о том, что здесь кто-то живёт, Волк не оставлял. Со стороны убежище казалось обычной одиночной, давно заброшенной деревянной хибаркой, и это с успехом отводило от него всё нежелательное внимание. Он сделал этот дом одним из самых спокойных мест в Лесу и, как бы это ни было обидно, приходилось бывать в нём как можно реже. Только так покой можно было уберечь. Раньше в убежище иногда заходили случайные гости. Как правило — одиночки, рыскавшие по округе в поисках чего-нибудь полезного. В большинстве случаев они просто осматривали пустые комнаты и уходили прочь: то, что с виду удобное место с самого начала никто не обжил, было нехорошим знаком. Изредка кто-то мог остаться на ночь. Те, кому приходило в голову попытаться вскрыть подвал, больше оттуда не выходили. Ход был рискованный, но со временем он себя вполне оправдал: Волку не приходилось охранять дом ночами и бежать к нему через весь Лес с первыми сумерками, тратя драгоценное дневное время. Старый, но прочный туристический рюкзак вмещал в себя всё, что могло пригодиться Зверю во время его походов по Лесу, практически всегда оставаясь на четверть пустым. Большую часть места занимали бутылки с водой, щелоком и самопальным розжигом, чугунный котелок, заостренная лопатка и сверток с походным ремонтным набором. Сбоку на самодельном креплении из плотного капронового шнура висел обыкновенный топор для колки дров с исцарапанным лезвием и гладким, отполированным топорищем. Когда-то с такими рюкзаками ходили челноки — предприимчивые торгаши, которые не боялись путешествовать по Лесу, Волк хорошо это помнил. Потом угасла и торговля: людей стало мало, те, кому удалось выжить, были на порядок злее и держались особняком. В какой-то момент в чью-то светлую голову пришла мысль, что таскающих с собой кучу ценных и дефицитных вещей торговцев проще убивать и обирать. Сейчас отношения между оставшимися поселениями стали проще, но менялись они очень редко и только между собой. Отдельные люди не торговали вовсе: всё мало-мальски полезное стало исключительно общим. На входе Зверь привычно пригнул голову перед низкой притолокой. Черные ноздри шумно, с удовольствием втянули прохладный воздух с горьким привкусом полыни, которой он постоянно натирал одежду и вещи. Первый день всегда был самым лёгким: голова свежая, мышцы приятно гудят — требуют движения. Только живот со сна крутит от голода. В такие моменты Волк даже радовался, что давно не хранил пищу в доме: не было соблазна сначала перехватить что-нибудь по мелочи, а потом по инерции начать сметать с полок всё подряд. Сосущее чувство само проходило через какое-то время, если на него не обращали внимания, хотя для этого и приходилось постоянно искать себе отвлекающие занятия, не дававшие ходу ни лишним мыслям, ни жалобам пустого живота. О самом голоде того же самого сказать было нельзя: что бы там ни говорили о месяцах без еды, а на 6-7 сутки на одной воде нормальные люди уже начинали тихо вянуть, жевать землю или откровенно сходить с ума. Волк, да и все, кого к людям не относили, могли продержаться и дольше. Это было неприятно, но не наносило существенного вреда. Важно было видеть разницу между разумной экономией запасов и пустым членовредительством: чтобы двигаться, нужны силы и мышцы, а еле стоявшие на ногах от недоедания глисты сами быстро переходили в разряд еды. Зверь давно свел свою жизнь к простому распорядку, который значительно её упрощал, позволяя особо не страдать от выходок Леса и его обитателей. Существовать, как в ловушке, на привязи у превращённых в крошечные форпосты домов, подобно всем остальным он не желал, и это заставляло его идти на опасные эксперименты, нарушать все общепринятые законы. Не встречать ночь в поле — одно из первых правил, которые вдалбливают в головы детям, как только они начинают что-то соображать и более-менее активно шевелить ногами. Оно серьёзно увеличивало шансы прожить лишний день. И Волк на это условие плевать хотел. Большую часть своего времени он проводил под открытым небом. Это было рискованно, всегда требовало ежедневного упорного труда и несколько раз чуть не стоило ему шкуры. Первое время было тяжело. Потом Лес успокоился, и выяснилось, что «правило» было выдумкой слабаков, не способных ни думать своей головой, ни приложить достаточно усилий, чтобы сделать свою жизнь лучше. Волк своего добился, и это позволяло ему не просто быстро и мобильно перемещаться по Лесу, но и держать под контролем довольно большой кусок жизненного пространства. Тяжело найти что-то по-настоящему ценное на дороге, истоптанной вдоль и поперёк. Но, ломясь в непроходимый бурелом, не стоит надеяться, что тебя наградят за одну лишь попытку его пройти. Рюкзак вернулся на плечо, на шею лег широкий ремень, и классическая переломная «горизонталка» заняла свое место у груди Волка. Начинались первые сутки Бдения. Вся его жизнь сосредоточилась вокруг четырех лагерей, которые как бы отгораживали центральную часть свободных от Леса земель. Два из них располагались за лугом и церковью, ближе к Пятиэтажкам, остальные — в южной части Леса, где уже давно мирно гнили несколько заброшенных поселений. Такая расстановка Волка не особо устраивала, но других, более подходящих возвышений, которые легко было бы очистить от деревьев, в округе не было. Каждый лагерь представлял из себя три круга обороны. Основным средством защиты был огонь. Яркое, горячее, шумное пламя: оно заставляло всю находившуюся поблизости лесную нечисть, блуждала ли она среди деревьев при свете дня или просыпалась с наступлением ночи, сбегаться на лагеря. И не чувствовать за жаром костра тепло живого тела. Первый день всегда был посвящён обходу. Нужно было убедиться, что в каждом лагере припасено достаточно топлива, чтобы пережить ночь, подготовить костры и убрать всю растительность, которая могла случайно вспыхнуть или послужить трамплином для существ, имевших пакостную привычку неожиданно десантироваться на голову жертве из крон деревьев. Одновременно Волк осматривал близлежащую местность, чтобы убедиться, что она не изменилась, пока он спал, и все ключевые объекты расположены там же, где и раньше. Или, что на территорию, которую он считал своей, не забрались незваные гости. Дни со второго по четвертый полностью занимала обыкновенная хозяйственная работа. Дел было по горло: нарубить топлива, выгрести из костров золу и сварить щелок, часть которого потом разбавлялась спиртом, становясь одновременно горючей жидкостью и антисептиком; проверить состояние колодцев в ближайших заброшках, наносить воды и прокипятить её; пополнить запасы пищи, починить повреждённые инструменты. Всё подчинялось ряду простых правил. Хочешь взять что-то из загашника — сначала найди, чем это заменить. Все дефицитные вещи и инструменты должны содержаться в образцовом порядке, чтобы прослужили как можно дольше. Если появился лишняя провизия, нельзя расслабляться и набивать живот — пригодится на чёрный день. Волк следовал этим принципам с маниакальным педантизмом. Такую жизнь нельзя было назвать лёгкой: одно только содержание лагерей требовало постоянной кропотливой работы. Но потраченные усилия вознаграждались независимостью, а это было именно то, чего он добивался: возможность бороться вместо того, чтобы прятаться; не бояться, что ты рухнешь на ровном месте от слабости и голода и не сможешь больше подняться; не считать потерю коробка спичек в буквальном смысле концом света. Пятый день был самым тяжелым. Даже привыкший к постоянным пешим марш-броскам и тяжёлой работе и явно не обделённый физической выносливостью Зверь не мог спокойно вынести несколько суток без сна и практически без отдыха. Пятый день был его пределом. Его нужно было просто пережить, заставляя себя фокусировать постоянно разбредающееся внимание. Много перемещаться в таком состоянии было опасно: слишком велика вероятность по рассеянности вляпаться в неприятности, поэтому Волк, в большинстве случаев проводил эти сутки самом отдаленном от убежища лагере, оставлял ночью яркий след своего присутствия и исчезал, уходил отдыхать туда, где его никто не догадался бы искать. Ночёвка становилась настоящей отрадой. Несколько дней, на которые Волк мог забыть о существовании Леса и просто спать, изредка просыпаясь от сушащего горло чувства жажды. Изнурённое сознание проваливалось в приятную, лишенную любых ощущений, мыслей и воспоминаний тьму. Потом голову постепенно наполняли мельтешащие образы, иногда ясные, чаще — полуразмытые, он начинал просыпаться всё чаще, пока цикл не начинался сначала: сборы в дорогу, проверка снаряжения, зарубка на стене, мимолётный взгляд в окно и Лес, с шелестом раскрывающий черно-белые объятия. Ближайшие дни должны были выбиться из привычной рутины. Проблема заключалась в местных. Они терпеть не могли «нелюдей», и Волк платил им той же монетой, не упуская ни единой возможности продемонстрировать свою ненависть наглядно. После нескольких крупных стычек люди старались держаться подальше от его территории, но кое-что поменялось, и теперь у Зверя был веский повод думать, что долго это не продлится. Войны не случилось ни на первые, ни на вторые сутки. Патрулируя место, где ожидался прорыв, он не находил ни нарушителей, ни их следов, но особого облегчения не испытывал. То ли опыт предыдущих встреч, то ли обострённая, доходившая до паранойи подозрительность, подсказывали: они не боятся, просто не хотят идти в открытую, замышляют что-то, готовят ловушку. Волк уже два дня был на взводе и еле сдерживался, чтобы самому не пойти и не сжечь к чертям собачьим поселение местных, лишь бы успокоиться. Его режим имел один серьёзный недостаток: потребность в хорошем длительном отдыхе. И он не сомневался: по закону подлости именно в тот момент, когда ему нужно будет уходить, всё и начнётся. Третий день омрачился внезапной выходкой Галки. Точнее, тем, что он о ней узнал. Возвращаясь в лагерь, Волк с досадой и недоумением посматривал на костяшки руки. На короткой и гладкой тёмной шерсти были видны капли крови. Он сам не понял, почему вдруг вышел из себя. Дурной Птице повезло, что первым под раздачу попало злополучное зеркало, а ей досталась только затрещина. Удар тяжелого кулака мог легко проломить ей голову. Утрата контроля над ситуацией была недопустима, потому что она легко могла привести к гибели. Смерть вызывала ужас у всех без исключения. А у Зверя страх, недостаточно сильный, чтобы полностью его парализовать, быстро переходил в ярость. Вечер четвертых суток застал Волка на пути к одному из южных лагерей, располагавшихся между заброшенной деревней и Стоячим болотом. Напряжение последних дней не прошло для него бесследно: походка Зверя стала тяжёлой и замедленной. Иногда он принимался резко крутить головой, ловя на периферии зрения разноцветных мерцающих чертей, хрипло гудел с досады, выпрямлялся и ускорял шаг, чтобы через несколько сотен метров снова впасть в чуткую, тревожную полудрёму. Из оцепенения Волк вышел, уже вытянув шею и подозрительно водя носом. Тело само машинально остановилось, когда обоняния коснулся странный запах, знакомый и незнакомый, приятный и отталкивающий одновременно. Тонкий аромат, который даже чуть притупленный нюх привычно разбивал на составляющие: спирт и что-то сладкое, очень душистое, непривычно щекочущее горло. «Это… духи, что ли?» О том, чтобы кто-то в Лесу в здравом уме стал бы пользоваться парфюмерией в её прямом назначении, не могло быть и речи. За спиной, где-то совсем близко с явственным треском сломалась ветка, и Волк обернулся. В ладонь тут же опустилось гладкое цевьё ружья: цветастая точка, которую он несколько минут назад намерено проигнорировал, приняв за очередную мелкую галлюцинацию, теперь явственно вырисовывалась в человеческую фигуру. Глаза резанул непривычно яркий цвет — она вся, с ног до головы, была в красном. Волк быстро направился в её сторону, зычно рявкнув: — Эй, там! Стоять на месте! «Это что ещё такое? Оборотник? Да нет, херня, не бывает таких. Или это я уже начинаю глючить? Ты гляди, какая послушная, стоит — не шелохнётся, мать её за ногу… да дернулась бы уже, и дело с концом!» Сонное оцепенение окончательно спало, и каждым шагом его все сильнее охватывало нервное раздражение: он ждал нарушителей, но не таких. С пронырливыми, опасными и не очень умными местными крысами всё решалось просто. Что делать с этой находкой Волк себе не представлял. Женщине повезло: она ошарашенно замерла и ни единым движением не давала Зверю повода с чистой совестью пристрелить её, избавляя себя от мук выбора. Она вся сжалась, крепко прижимая к груди крошечную прямоугольную сумку с тонким ремешком, окружённая тем самым сладковатым ароматом духов, который учуял Волк. По одной только одежде уже можно было сказать наверняка, что она не отсюда. Красное пальто из мягкого материала почти закрывало темную юбку до колен. Низкая, до лодыжек, остроносая изящная обувь на шнуровке и подобранный им под цвет атласный бирюзовый шейный платок, в котором прятались кончики волос, небрежной копной опушивших голову. Они тоже были красными, с более темными корнями. Цвет был ей к лицу, несмотря на то, что оно уже приобрело мелкие специфические черты, говорившие о возрасте: мелкие мимические морщинки у правильной формы губ и в уголках светлых, зеленовато-голубых глаз, выраженные носогубные складки. Невысокой, грациозной барышне с растерянностью и испугом взиравшей на Волка снизу вверх было явно не меньше тридцати лет, хотя она не выглядела, как типичная стареющая тётка, менявшая, по ощущению, уже четвертый десяток. Что-то в её облике показалось Зверю смутно знакомым, но он тут же отбросил эти мысли: таких людей в Лесу никогда не было, и быть не могло. — Заблудилась? Он недобро ухмыльнулся. Классическая картина: несчастная хрупкая леди в темном нехорошем месте наедине с темным, нехорошим, двухметровым амбалом. Не хватало только полной луны, пронзительного крика и принца белом коне, бегущего на помощь, впопыхах натягивая нижнее обмундирование. Женщина машинально попятилась, чуть приоткрыла рот, судорожно вздохнула. А потом вдруг выдала, совершенно не изменившись в лице: — Да. Автобусом, видимо, ошиблась. Опять. Теперь оторопел уже Волк. Его глубоко посаженые глаза изумлённо округлились. Повисло неуклюжее молчание: она пыталась переварить сказанное, он — услышанное. Наконец, Зверь с фырканьем тряхнул головой и произнёс, едва сдерживая хохот: — Какой, нахрен, автобус? Тут уже сто лет ничего не ходит, — силой возвращая морде серьёзное выражение, он приказал уже совершенно другим, не терпящим возражений тоном. — Плащ снимай и бросай на землю. Сумку тоже. Без глупостей. — Что? — она заметно побледнела от испуга. — Реще. — Волк совершенно показушным, но практически всегда оказывавшим нужный эффект жестом вскинул двустволку, с четким щелчком снимая её с предохранителя. Стрелять он пока не собирался, но и не шутил: ружье было заряжено и теперь находилось в полной боевой готовности. Женщина замерла, глядя на него очумелыми глазами, потом вдруг уронила сумку с таким испугом, словно та превратилась в гадюку прямо в её руках, и принялась поспешно стаскивать с себя пальто. Оставшись в одной светлой блузке со съехавшим на бок платком на плечах и прямой тёмной юбке, попятилась. Зверь, не опуская дула ружья, подошел, присел на корточки, с явным презрением заглянул в содержимое сумки, недовольно скривился. Потом наскоро ощупал пальто, порыскал рукой в карманах и извлек на свет связку ключей с ярким брелоком на кольце. Поднял жёлтые глаза и недоверчиво посмотрел на испуганно сжавшуюся в двух шагах от него гостью. Словно, даже уверившись в её безобидности, до последнего ждал какого-то подвоха. — Ни черта. Ты как жива ещё, дамочка? — он поднялся, держа плащ в одной руке. Другая придерживала мягко качнувшееся на ремне ружьё.— Или, может, в ключах у тебя какое-нибудь лезвие, м? — Нет. Откуда? — пролепетала женщина, отступая ещё на шаг. — Я не понимаю, что тут творится, но, клянусь, у меня ничего нет. Её голос становился всё выше от испуга, в нём явственно проскальзывали истеричные нотки. Волк недовольно дернул острыми треугольными ушами и рыкнул: — Да вижу, успокойся, — он кинул женщине пальто, которое та судорожно прижала к груди, — Ты откуда здесь взялась? — Я не знаю, — она потупилась, зябко обнимая себя за плечи. Потом подняла глаза и посмотрела на Волка робким, выжидающим взглядом. — И что с тобой делать? — Я не знаю… В каком смысле?! Надвигавшаяся темнота не позволяла долго думать. Нужно было возвращаться в лагерь, и дамочка, на удивление быстро оправившаяся от первого испуга, сама приняла решение. Она оказалась приставучей, как банный лист: упрямо семенила рядом с Волком, умудряясь мимоходом с любопытством глазеть по сторонам, хотя, чтобы поспеть за его быстрой, размашистой походкой, ей приходилось практически бежать. По дороге она периодически начинала спотыкаться и заламывать ноги. В очередной раз машинально ловя новоявленную спутницу за локоть, Волк вдруг понял причину: всё это время женщина дефилировала по пересеченной местности, полной мелких холмиков, ямок, неожиданных спусков и подъемов на высоких тонких каблучках. — Удобно на таких копытах рассекать? — удивленно подняв брови, осведомился он. — Оторви их уже. — Женщина должна оставаться красивой всегда. — с апломбом ответила она. — И вообще: каблуки так просто не оторвешь, а босиком идти — ещё хуже. —Ну да. Сломаешь ногу — я тебя на своем горбе не потащу. Барышня или тронулась умом от испуга, или была полоумной по жизни. Другого объяснения её поведению, которое было бы свойственно ребенку, но никак не взрослой женщине, Волк пока не находил. Она смотрела на расстилавшийся перед ней черно-белый, мрачный мир как на занимательную достопримечательность, несла чушь, задавала странные, неожиданные вопросы, принималась спорить, если он пытался грубо заставить её заткнуться, и на время умолкала, только когда Зверь начинал сердито рычать. Эта женщина совершенно сбивала его с толку, а на то, чтобы остановиться и устроить разбор полётов, сейчас не было ни времени, ни сил. Поэтому вид зачерневших впереди высоких костров лагеря вызвал у Волка неподдельное чувство радости. — Что это? — Надежда осторожно коснулась привязанного к вкопанному в землю толстому колу небрежного пучка пряно пахнувших трав, формой напоминавшего пухлого, кривоватого человечка. На некотором расстоянии от него красовался точно такой же, но, вдобавок, облепленный чем-то темно-бурым и волокнистым. Издали они были похожи на веревочный забор, огибавший по кругу небольшой холм с пологими склонами, на котором был устроен лагерь. — Внешний круг. — коротко отозвался Волк, уже сообразивший что отмалчиваться и фыркать — себе дороже выходит. Сам он направлялся к первому костру, расположенному ближе к центру лагеря. Высокие, ростом с человека, широкие «шалаши», обложенные по краям крупными, покрытыми толстым слоем гари камнями, огораживали его с четырех сторон. Из нагрудного кармана кожаной куртки Волк достал огниво с деревянной рукояткой, к которой крепился толстый шнурок с кресалом — небольшим прямоугольным кусочком металла. Основа огнива подозрительно напоминал стрежень обыкновенной крестовой отвертки с искусственно проделанной бороздкой, в которой в ряд крепились маленькие ровные кусочки кремния. Трут — плотный сверток из щепок, сухой травы и кусочков коры уже был готов. Руки сами с лёгкостью совершали привычные, отработанные до автоматизма действия, и через несколько минут над костром уже клубился лёгкий белый дымок, поднимаясь к стремительно темневшему небу. — Это… как сигнальные костры? — Надежда с любопытством заглянула внутрь «шалаша» и подула на звонко потрескивавшее, рыжее пламя. — Почти. — Волк не слишком нервничал, но, всё же спешил. Сосредоточенный на своей задаче, он уже практически не обращался внимания на следовавшую за ним по пятам спутницу. — И кому ты сигналишь? — Скоро увидишь. Закончив разжигать костры, Волк направился к центру лагеря, располагавшемуся на самой вершине холма. Он представлял собой неглубокую ямку, выложенную камнями, над которой, на опиравшемся на два вкопанных в землю колышка металлическом вертеле висел пустой котелок. Дно ямы чернело толстым слоем блестящих углей. Вокруг импровизированного очага плоской стороной вниз лежали три куска дерева, которые использовались, как простые сидения. Рядом, на безопасном расстоянии располагалась маленькая поленница, а возле него — тайник в земле, на который Надежда чуть не наступила, заставив Волка нервно передернуться. Загашник был сделан в хорошо замаскированной в дерне и отмеченной неприметным, словно случайно торчащим из земли сучком яме, внутри выложенной ровными досками. Он практически полностью повторял содержимое рюкзака Зверя. В 3-4 метрах от центра начинался внутренний круг: небольшая выемка, полностью окружавшая лагерь и плотно выложенная сухими поленьями. Под основным топливом находился второй слой из хорошо пропитавшихся розжигом щепок, травы, бересты, угля, среди которых кое-где были подложены остатки всякого мусора: мелкие куски резины, пластика, старых крашеных железок. Этот круг можно было назвать кругом отчаяния: его подготовка требовала очень много времени и топлива, и Волк использовал его только в крайних случаях, если ситуация начинала принимать слишком опасный оборот. Сегодня Ночь обещала быть спокойной, хотя говорить наверняка никто не мог. Момент между окончательным заходом солнца и её началом был умиротворённым и напряжённым одновременно. Ни люди, ни звери, ни твари, никто не смел шелохнуться, все застывали в ожидании. Все, кроме дамы с красными волосами, неудобно сидевшей напротив Волка на одном из брёвен. Некоторое время она мирно созерцала скудный, однообразный лесной пейзаж, переключившись на уже разгоревшиеся костры, когда земля по цвету стала практически неотличима от неба. Потом начала неуютно ерзать, потирая аккуратный прямой носик, который резали пропитавшие и лагерь, и самого Волка тяжелые, едкие, одурманивавшие запахи трав, спирта и щелока. — И что теперь делать? Зверь, в темноте казавшийся ей темным, массивным куском камня недовольно нахохлился, повернул к ней длинную горбатую морду. Косо поставленные жёлтые глаза сверкнули, отражая дотягивавшийся до них свет костров. — Ждать утра. Молча. Предупреждаю сразу: будешь трепаться — полетишь кубарем отсюда. — Тебе бы только грубить! — оскорбилась Надежда, обиженно скрестив руки на груди. — Я же просто пытаюсь понять, что происходит. Как ты не понимаешь? Я не знаю, ни где я, ни как я сюда попала, а единственное живое существо, которое может мне объяснить, что происходит — грубиян, который ничего не хочет объяснять! — Заметив, что Волка её полная праведного негодования речь даже не заинтересовала, она умолкла и надулась. Потом осторожно покосилась на лесного жителя с явной хитрецой во взгляде, и ляпнула, — А у тебя есть хвост? Тот от неожиданности поперхнулся. — Ты совсем ебанулась? — прорычал Волк, заходясь удивленным кашлем. Лицо Надежды пошло помидорно-розовыми пятнами. — Хам! — Почти выкрикнула она. — Заткнись. — Смотрите, у кого голос прорезался! — Рот закрой говорю. — процедил Волк сквозь зубы, и, уловив явственные изменения в тоне, женщина шумно выдохнула через нос, с трудом проглотив гневную тираду. — Смотри вниз и слушай. Вот, для кого нужны костры. Надежда опустила глаза и оцепенела, чуть разомкнув губы и затаив дыхание. В тишине отчетливо разносился треск огня. Земля под холмом рябила, шла мелкими, дымчато-чёрными волнами, состоявшими из мириад хаотично сновавших туда-сюда силуэтов. Одни — совсем маленькие, другие едва ли не выше Волка, они до боли напоминали человеческие: мужчины прямые, с угловатыми плечами, сгорбленные, оплывшие старики, худые и дородные женщины, дети с тонкими очертаниями или кубышки, словно укутанные в несколько слоев одежды. Толпа призрачных теней затопила всю низину до самых лесных массивов. Они перемещались быстро, мягко и бесцельно, но, натыкаясь на границу внешнего круга на мгновение останавливались, словно встретив невидимую преграду, и суетливо спешили обратно в копошащуюся, похожую на идущую мелкими белыми пузырями воду толпу. Иногда одиночный, случайно вытолкнутый темным роем силуэт оказывался в ловушке между двумя кругами и начинал в ужасе метаться, постепенно истаивая. Потом по Лесу прокатился шепот. Сначала совсем тихий, он быстро набирал силу, разрастался и заглушал собой треск пламени. Надежде казалось, что кто-то громко шепчет прямо ей в уши, в затылок, но не могла разобрать слов или заставить себя повернуть голову, чтобы убедиться, что волосы ей шевелит ночной ветерок, а не чьё-то холодное дыхание. Она посмотрела на Волка. Он сидел, казалось, совсем неподвижно. В темноте не было видно ни как длинные пальцы, покрытые темной шерстью машинально поглаживают отполированное постоянными прикосновениями цевье ружья, ни застывшего на морде Зверя безумного, надменно-радостного выражения. В монотонном бормотании сотен бесполых, безликих голосов стали прорезаться сполохи смеха, гневных криков и безудержного гоготания. Эта серая шваль могла затопить их своим огромным, состоящих из тысяч маленьких, обособленных и все же слипшихся между собой частиц телом, но не была способна пересечь иллюзорную стену, созданную запахами крови и трав. Костры были не для неё. Но те, кого они ждали, сегодня смотрели издали, то ли не желая приближаться, то ли отвлечённые чем-то другим. Надежда вздрогнула от пронзившей руку боли, очнулась и испуганно вздохнула, оглядываясь по сторонам. Всё покрывал густой белесый туман, местами изрезанный прямыми, рвущимися вверх стволами деревьев. Вверху, скрытое пеленой, небо понемногу светлело — наступал день. Вокруг стояла такая же тишина, как в момент, когда она впервые вступила в Лес. Руку снова скрутил спазм. Тихо зашипев от боли, Надежда опустила глаз, вдруг поняла, что крепко, до белых костяшек стискивает собственное запястье и резко разжала пальцы. По мышцам почти сразу разлилось тепло, но рука теперь сильно ныла, а на коже некрасиво желтели синяки. Рядом кто-то тяжело вздохнул. Волк сидел на прежнем месте, низко склонившись над собственными коленями. Капюшон спал, полностью открывая массивную собачью голову. Он медленно и шумно дышал, под приоткрытыми веками были видны остекленевшие глаза, бессмысленно глядевшие перед собой. Надежда немного поколебалась, но всё же осторожно позвала его. Треугольные уши дернулись, Волк тут же вздрогнул и выпрямился. Взгляд, принявший прежнее свирепое выражение, сначала остановился на заметно побледневшей со вчерашнего дня женщине, потом скользнул вниз, в сторону потухших костров. — Уже день? — он вскочил на ноги, выудил из кармана электронные часы, раздосадовано цокнул, взглянув на циферблат, и убрал обратно. — Уже день. Чёрт. Не обращая никакого внимания на растерянно смотревшую на него женщину, он накинул капюшон, схватил с земли рюкзак и начал быстро спускаться с холма вниз. Следом, едва ли не скатываясь со склона кубарем, спешила Надежда. — Погоди, ты куда?! Хотя бы объясни, что это было! — Где? — Волк чуть повернул голову, с усмешкой косясь на неё из-за плеча. — Да ночью же! Эти существа… кто они? Они опасны? — Женщина явно запыхалась, догоняя его. После бессонной ночи она стала быстрее задыхаться, от долгой ходьбы на каблуках у неё начали сильно ныть ноги. — Спроси у них. — Перестань, это уже не смешно. — А кроме тебя никто и не смеется. Надежда почему-то умолкла, и некоторое время они шли в тишине. Она выглядела серьёзной и испуганной и уже не могла без умолку тараторить на ходу. И Волку эта перемена нравилась. Такие эмоции были ему понятны. — Передохнуть бы. — Надежда робко подала голос, когда они ушли с открытого пространства и углубились в рощу. Волк замедлил шаг, внимательно прислушиваясь и настороженно поглядывая вверх, на раскинувшиеся над их головами кроны деревьев. — Не бубни. Я тебя с собой на привязи не таскаю. — вяло огрызнулся он в ответ, хотя больше, чем кто-либо разделял её желание. Впереди были ещё целый день и целая Ночь, а Зверя знобило от усталости и голода. Он крутил головой и часто моргал, чтобы избавиться от постоянно мелькавших на периферии зрений черных мух. «Рано как. И на день раньше не вернешься — сожрут ещё во сне. Надо чем-то себя занять, а то вырублюсь, как сегодня утром, и с концами». — Там белки? Или это обезьяны? «Она окончательно рехнулась». Волк, уже открывший пасть, чтобы выплюнуть очередную колкость, вдруг остановился и тревожно вскинул голову. Под кронами гигантских, прямых, как столбы стволов шевелились неясные тени. «Не показалось!» Надежда не могла отвести взгляда от его морды: она вся шла гневными морщинами, черные губы расползлись в стороны, вокруг желтоватых зубов пенится слюна, крохотные зрачки в стеклянных глазах резко раздались, закрыли радужку. Она медленно отступила на шаг в сторону, прижимая руки к груди. — Что? Что случилось? Огромное, тяжелое тело Волка с неожиданной прытью извернулось. Грохотнул выстрел, резко ударив по ушам, и женщина с криком отшатнулась, зажмурившись и зажав уши ладонями. На траву у её ног с хриплым клокочущим воем шлепнулось что-то живое, гибкое и темное, и, резким рывком вновь взвившись в воздух, толкнуло Надежду. Она упала, ладони встретили колкий лесной настил. Тварь с злобным шипением ринулась вверх древесному стволу, исчезла среди раскидистых крон, где разглядеть её черное, жилистое тело было невозможно, и умолкла. Волк начал нервно крутиться на месте, вглядываясь в расплывавшиеся перед глазами узоры крепко сплетшихся между собой ветвей. Он был уверен, что выстрел не нанёс живучей лесной нечисти особого вреда, и та уже готовится к новой атаке. И не ошибся. Противник возник перед Зверем, словно призрак, не издав ни единого шороха. С виду лёгкое, состоявшее из одних костей и узловатых мышечных волокон тело, с размаху врезалось в него, опрокидывая на спину. Длинные пальцы впились в горло: свернуть мощную шею Волка они не могли, а вот дыхание перекрыли мгновенно, заставляя того с хрипом разевать пасть, вхолостую щёлкая клыками и роняя с губ желтоватую пену. Не дожидаясь, пока Зверь попытается выломать ей кости ударом тяжелого ботинка, тварь, деловито урча, начала пятиться назад. Вторая пара мощных «рук» вместе с задними лапами, напоминавшими обезьяньи, цепко обхватили древесный ствол. Похожее на сожженного в уголь человека с огромными, занимавшими добрую половину черепа глазами существо лезло наверх, изогнув неестественно пластичный позвоночник и явно намереваясь утащить за собой Волка. Его тело постепенно начинало принимать вертикальное положение. Почувствовав, что ещё немного, и он исчезнет в ветвистой кроне на манер висельника, Зверь начал извиваться и с силой колотить ногами по земле, одновременно царапая когтями впившиеся в шею, словно веревки руки твари. Та раздраженно шипела: ей хватало сил удерживать рвавшуюся из хватки жертву, но не более — Волк вместе со своим рюкзаком был для неё слишком тяжел. Хрупкое равновесие сил нарушила Надежда. Она принялась с пронзительным визгом швырять в распластавшуюся на дереве тень всё, что попадалось ей под руку. Первым в сторону яростно боровшихся лесных существ полетел клатч, рассыпая всё свое яркое содержимое, и пронёсся мимо цели. Но тварь отвлеклась, жадно подалась вперёд, на мгновение забыв о Волке и, не выдержав очередного рывка соскользнула со ствола, раздирая когтями кору. Зверь упал, увлекая за собой продолжавшего держать его за горло противника. Существо перекувыркнулось и шлёпнулось сверху, растеряно барахтаясь и быстро суча лапами. Волк прекратил попытки оторвать от себя пальцы твари и вцепился скрючившимися от боли и напряжения пальцами в её череп. Воздух прорезал безумный, полный боли вой, на траву брызнула чёрная кровь: его когти с чавканьем врезались в огромные глазницы, раздирая их. Надежда, оглушенная предсмертным криком, зажмурилась, зажала уши руками, попыталась вскочить на ноги, тут же упала, отползла в сторону и уткнулась головой в лесной настил, словно желая закопаться в него, спрятаться среди листьев. В ушах у неё звенело, сердце дико колотилось. Ужас, несравнимый с тем, что она испытала, слушая разговоры теней в ночи, парализовал её и лишил сознания. Паника душит. Парализует тело и волю иллюзорным страхом смерти. Не справиться с ней, значило обречь себя на гибельные ошибки, даже если повод атаки был совершенно пустячным. Волк отбросил в сторону обмякшее и тут же начавшее оплывать, словно разогретый свечной воск, тело и завалился на бок, заходясь надсадным кашлем. Внутри у него все горело огнем, мир казался сплошным размытым пятном, и ему чудилось, будто из горла после каждого спазма вылетают кусочки легких. Зверь пока ещё не осознавал, насколько близок был к смерти: голову нещадно сдавливало, и всё, чего он хотел — отдышаться. Начиная приходить в себя, он приподнялся, сел, оперевшись спиной на рюкзак. Глаза резануло красное среди серой травы, и Волк несколько секунд тупо смотрел в одну точку, пытаясь понять, что видит. Надежду привела в чувство невыносимая боль в висках. В голове по-прежнему звенело, все звуки словно стали мягче, и она встревоженно коснулась пальцами ушной раковины, боясь почувствовать кровь. Потом вдруг поняла, что зарывается носом в больно впивавшийся в кожу мелкими ветками лесной настил, и неуклюже поднялась на локтях. Волк сидел в стороне и смотрел на неё пустым взглядом. «Как будто мёртвый». Испугавшись своих собственных мыслей, женщина резко села и выпрямилась, напряженно разглядывая Зверя. Его грудь тяжело вздымалась от дыхания, и, заметив это, она чуть не разрыдалась от облегчения. — К дереву не прислоняйся! Она вздрогнула и быстро отползла в сторону. Волк говорил страшно хриплым голосом. — Чего ревёшь? Надежда всхлипнула и поджала губы, проводя рукой по щеке. На ладони остались чёрные следы — потекла тушь. «Теперь я буду выглядеть, как проститутка. Ещё и колготки, наверное, порвала» Она нервно рассмеялась. — Я так испугалась. Ты… оно… оно так кричало, и… — Это из-за твоих волос. — Внезапно перебил её Волк, задумчиво поглядывая то на окончательно растрепавшуюся яркую шевелюру Надежды, то вверх, на деревья. — Ему понравилось, поэтому он атаковал. Местные твари любят всё яркое и блестящее, так что найди, чем прикрыть голову, пока её кто-нибудь не унёс в качестве сувенира. Надежда машинально подняла руку и нащупала на шее платок. Зверь одобрительно кивнул. — Тоже пестроват, но сойдёт. — Погоди… Хочешь сказать, это… чудовище целилось в меня? — Дрожащим голосом уточнила женщина, завязывая платок на голове на манер косынки. — Вполне возможно. Так что, считай, мы — квиты. И, как хочешь, а я сваливаю отсюда. Надежда тоже не могла не заметить, как изменился тон Зверя, да и сам он в тот момент поражался своей, внезапно прорезавшейся коммуникабельности. Они быстро пересекли рощу и продолжили путь к лагерю. Надежда, уже окончательно оправившаяся, шла рядом, беззаботно оглядываясь по сторонам. О недавнем потрясении напоминали только темные дорожки на щеках и беспорядок в одежде. Иногда по её губам проскальзывала мечтательная улыбка, и Волк недовольно хмурился: «О чём думает? Почему глазеет по сторонам и глупо улыбается неизвестно чему, когда на них могут напасть в любой момент?» Всё же она не была сумасшедшей. Она относилась к людям, которым каким-то чудом удавалось превращать свою жизнь в сплошную волшебную сказку. Такие смотрели по сторонам и не видели мир таким, каким он был на самом деле. А потом, в один прекрасный момент спотыкались о камешек на дороге и долго лили слёзы из-за разбитой коленки. Потому что, прячась в своих воздушным замках, так и не научились держать удар. Так думал Волк. Северный лагерь отличался от всех остальных тем, что находился на более крутом холме и больше напоминал наблюдательный пункт. Несмотря на то, что он располагался очень далеко от убежища, Волк оборудовал его одним из первых и ценил больше остальных. Сейчас он сидел, сгорбив спину и упираясь локтями в колени, и смотрел на прекрасно просматривавшиеся с этой возвышенности Спорные Земли, которые последние пять дней были его главной головной болью. Его охватила тяжелая невыносимая усталость. Веки сами собой чуть опускались, прикрывая глаза, делая взгляд утомленным. «Ничего, и дольше выдерживал. Осталось немного». Надежда, всё-таки избавившаяся от неудобных сапог, зябко поджала ноги под себя и клевала носом, с трудом фокусируя взгляд на разгоравшихся кострах. Не привыкшая к такому напряжённому образу жизни, она выдыхалась гораздо быстрее. Пока что её держал на ногах страх перед наступавшей Ночью, но не пройдёт и суток, как она начнёт падать от усталости. Оставаться с Волком дольше женщина не могла, и он это прекрасно знал. Для неё он видел лишь два варианта дальнейшего развития событий, и для него это было больше похоже на выбор из двух зол. Надежда, учитывая её непредсказуемый характер, могла не согласиться ни с одним, ни с другим и пошатнуть с таким трудом налаженный в Лесу порядок. Этого Волк не мог допустить. И поэтому принял решение сам. Любые объекты, оказывавшиеся в зоне его досягаемости, неважно, живые или нет, делились на два типа: собственность или враг. Некоторые умудрялись получать оба ярлыка сразу. Такая черно-белость мышления позволяла в какой-то степени исключить любые сомнения и быстро реагировать на меняющуюся ситуацию. Уважения не удостаивался никто, хотя в Лесу было одно существо, которое Волк, скрипя зубами, соглашался признавать более-менее равным себе. В уши вгрызся навязчивый бессмысленный шёпот сотен теней, вылизывавших внешний круг мягкими, лишенными четких очертаний боками. Ночь началась, и сегодня они пришли. Волк кисло смотрел на пробиравшиеся к лагерю через беспокойный дымчатый рой, более плотные, узловатые черные тела. «Почему вы всегда лезете именно в тот момент, когда у меня нет никакого желания с вами воевать?» Надежда заметила их, только когда они начали, один за другим пересекать внешний круг и принялась нервно ломать руки, стискивая зубы и тяжело дыша от раздававшегося в грудной клетке страха. Аспидно-черные, человекоподобные, костлявые и жилистые, все эти твари были безумно похожи между собой, и всё же среди них не было одинаковых: большеголовые, пузатые или, наоборот, сплошь тощие, как веревки. Медлительные ползуны с крохотным туловищем и огромными когтистыми передними лапами и шустрые, похожие на тощих многоногих собак загонщики. Многоглазые и вовсе слепые. Они шли толпой, но, в отличие от оставшихся позади призрачных теней, могли в любой момент сцепиться. Больше мелочи, но Волк насчитал чуть ли не с десяток крупных и злобно оскалился. С каждой минутой он всё больше убеждался, что нечисть пришла не на костры. — Сними топор с рюкзака, живо! Впервые Надежда послушалась без всяких пререканий. Она пока ещё не осознавала, что им придётся отбиваться, но с оружием в руках чувствовала себя спокойнее. Все разумные лесные жители, кроме местных, редко собирались надолго и ещё реже пережидали Ночь в одной точке. Это в большей мере было жизненной необходимостью, чем желанием. Волк выжидал до последнего, пока сгрудившиеся вокруг костров, стонавшие, урчавшие, иногда принимавшиеся хохотать и улюлюкать существа не начали, одно за одним, поворачивать головы в их стороны. Надежда, ловя на себе жадные, завороженные, ненормально пристальные взгляды, испуганно жалась к Зверю. Круг отчаяния вспыхнул высоко и ярко, обдавая жаром и тех, кого защищал, и тех, кто покушался на него снаружи. Одна по глупости рванувшая вперёд сквозь пламя мелкая тушка упала на землю пылающим, смолистым комочком и тут же оказалась под тяжелым ботинком Волка, который с отвращением втёр её подошвой в траву. Загорелся мусор, и от пламени начал валить чёрный, отвратительно вонявший дым. Он частично заслонял их и заставлял более мелких и трусливых существ отступать назад, к основному кругу. Это была долгая, напряжённая осада, поединок, в котором побеждал самый терпеливый. Волк стоял с ружьём наготове, и периодически нетерпеливо поглядывал на часы. Надежда неловко держала топор и смотрела сквозь пелену слез: едкий дым жег глаза, но отвлечься, выпустить оружие из рук и вытереть их она боялась. Не сговариваясь, они держались, спина к спине, и каждый охранял свою сторону круга. Самые агрессивные порождения Ночи кружили вокруг огненной линии, иногда внезапно кидались вперед с пронзительным воем и тут же отступали. Самые хладнокровные молча стояли на небольшом отдалении и молча, в упор смотрели. Пламя быстро сжирало щедро сдобренное горючкой топливо, и его постоянно приходилось подкармливать. У Надежды сдавали нервы. Ей начало казаться, что в темноте за линией огня что-то собирается одним прыжком пересечь её и прорвать последний круг обороны. Пронзенная острым чувством опасности, она бросила топор, в запале схватила служивший Волку стулом пень и замахнулась, намереваясь кинуть в толпу. Но тяжелый деревянный чурбан понес её дальше, заставив по инерции сделать ещё пол-оборота, вырвался из пальцев и полетел прямо в копошащуюся за линией огня массу, едва не врезавшись в дернувшегося в сторону от неожиданности Волка. Тени, не попавшие под метательный снаряд, сначала расступились, а потом вдруг гурьбой кинулись следом. Зверь обернулся и хрипло рявкнул, пытаясь переорать шум пламени и возбужденное улюлюканье нечисти: — Это что было?! — Я случайно! Я туда целилась! — она выкрикнула это с явным надрывом в голосе и неопределённо махнула рукой. Волк с досадой цокнул, ещё раз посмотрел вслед катившемуся с возвышения чурбаку, усмехнулся, удивленно качнул головой, и пробурчал, оборачиваясь к Надежде: — Впервые вижу, чтобы чья-то криворукость… Не договорив, он вдруг ринулся к женщине, позади которой с треском и шипением заметались языки пламени, сшибая её с дороги ударом локтя. Огонь переметнулся на крупную, чуть меньше самого Волка тень, которая осмелилась пересечь линию и, воя от боли и азарта, бросилась вперед объятая пламенем, словно демон. Они сцепились. Тварь неслась с разбегу и потому, врезавшись в Зверя, тут же повалила его на спину. Щелкнули острые зубы, что-то громко, с отвратительным чавканьем хрустнуло и холм потряс хриплый, почти человеческий вой. Волк впился зубами в толстое горло твари, намертво стиснул челюсти и яростно крутил головой, громко сопя от напряжения и выпучив жёлтые глаза. Ему повезло: сбив его с ног тень по инерции пролетела ещё немного, подставив горло прямо под его пасть. Она выгнулась дугой, заскребла лапами, стремясь пробить когтями толстую куртку, завыла хриплым, высоким, почти человеческим голосом, застонала, вздохнула и снова заверещала. Надежда, которая, кое-как встав на колени у самого края круга, пыталась сорвать с себя тлевшее пальто, прижалась к земле, зажимая уши руками. — Боже мой, что это?! ХВАТИТ! Волк рывком перевернулся набок и, разжав челюсти, отпихнул тварь, добавив ускорения мощным ударом обеих ног. Когти шаркнули по коже куртки, оставляя длинные полосы. Она отлетела прямо в пылающие дрова, и с воем выкатилась за пределы круга, где уже успевшие вернуться мелкие тени, жадно урча и одновременно шипя от боли, окончательно разорвали её на части. Зверь, отплевываясь от заливавшей пасть горькой и маслянистой черной крови, поднялся на ноги. Ружье, сорванное с ремня и отброшенное в сторону в горячке схватки, вновь вернулось в руки. «Вот, что бывает, когда отвлекаешься! Вот, что бывает, когда позволяешь себя отвлекать, придурок!» Он на мгновение зажмурился, выругался сквозь зубы, а открыв глаза, с раздражением посмотрел на Надежду, которая, приподнявшись на руках, и вздрагивая, беспомощно оглядывалась, словно не понимала, где она находится и что происходит. — Жива? Женщина с трудом сфокусировала на нём взгляд и слабо кивнула. — Тогда вставай. Ночь ещё не закончилась. Она вяло закопошилась, и Волк, нетерпеливо фыркнув, просто схватил её за шкирку, как котёнка и поставил на ноги. Надежда пошатнулась и ухватилась за его руку, чтобы не упасть. Ещё не отзвучавшие до конца крики звенели у неё в ушах, жар огненного круга и острые, тяжёлые запахи травы, спирта и шерсти нагоняли дурноту, перед глазами всё плыло, и она еле дышала. Сам Зверь стоял на ногах твердо, как статуя. Он недовольно покосился, но руку вырывать не стал, позволяя женщине держаться за себя. — Оно кричало… так кричало… — И что теперь? Назад смотри, не отвлекайся. Надежда нехотя подняла голову, прищурилась и вдруг воскликнула, указывая пальцем в небо, там, где над деревьями появилась тонкая, ещё пока еле заметная бледно-желтая полоса: — Господи, утро! Утро! День приходил также внезапно, как и Ночь, повергая в ужас тварей, которые ненавидели свет из-за того, что он обнажал их уродливую и жалкую форму, не давая обмануть глаза. У Ночи не было того могущества, которое ей приписывали. Но люди не верили в справедливость Леса и считали, что им правят тени, потому что хотели, чтобы солнце светило всегда. Надежда крепко сцепила руки на коленях, но они все равно заметно подрагивали. Её преследовал резкий запах дыма, от которого драло горло и ломило в висках. В глазах всё ещё стояли яркие сполохи огня, веки покраснели и опухли. Она не помнила, когда в последний раз чувствовала себя так плохо. Волк же сидел на земле в стороне от раскрытого рюкзака и, как ни в чем не бывало, чинил куртку, зашивая оставленные когтями глубокие разрезы на толстой кожаной ткани. Вся морда у него была забрызгана чёрной, быстро подсыхающей и превращающейся в корку чёрной жидкостью. Заметив, что его спутница слегка оживилась, он отвлекся от своего занятия и внимательно посмотрел ей в лицо. — Что, совсем плохо? — поинтересовался Волк. Надежда не ответила: слова не шли. Этот странный мир пугал её своей неуёмной жестокостью. Как и сам Зверь. Волк усмехнулся, поймав её недоверчивый, испуганный взгляд. Потом, легко дотянувшись с места длинной ручищей, подтащил к себе рюкзак, и на ощупь извлек со дна пластиковую полулитровую бутылку с чем-то, по цвету напоминавшим крепко заваренный черный чай. Протянул было женщине, но, посмотрев ещё раз на её ходящие ходуном руки, передумал и сначала сам открутил крышку. — Пей, может, полегчает. Надежда взяла, осторожно поднесла нос к горлышку, ожидая, что в нос ударит резкий запах спирта, но ощутила лишь терпкий травяной аромат и, помедлив, отпила. В бутылке действительно оказалось что-то вроде сладковато-горького чая. — А я думала, что — то алкогольное. — Она слабо улыбнулась, отпивая ещё. — Ишь, раскатала губу. — Волк вернулся к своему занятию. Голос его звучал хрипло и устало. — Спирт — слишком редкая и нужная вещь, чтобы его пить. Да никто из местных и не осмелится, если, конечно, совсем мозги не ссохлись: последних, кто этим занимался, всем селом вырезали. Лесная дрянь, почему-то сильно прет на пьяных, хотя само бухло ей побоку. — Действительно помогает. — Надежда глубоко вздохнула, как стиснувший голову стальной обруч начинает ослаблять давление.— А что это? — Она начинала понемногу приходить в чувства. Первой возвращалась любознательность. — Вода, травы. Всего понемногу, так что — не ядовито. А вообще с чужих рук внутрь ничего принимать нельзя — аукнется. — Интересный ты. — Она посмотрела на Волка прояснившимся взглядом. — Я же тебе и так свою жизнь доверила. Чтобы меня… убить и отрава не нужна. Волк скептически фыркнул. — А я не только о себе говорю. Не знаю, как живется на Луне, с которой ты свалилась, но свалилась ты в полнейшую жопу, где с тобой никто сюсюкаться не будет. Надежда сгорбилась и вздохнула. Она слишком устала, чтобы спорить в ответ на очередную грубость. — Я поняла. Так… что это было такое? Оно кричало… совсем как человек. Это же не был человек? Черные губы Зверя вдруг раздвинулись в нехорошей, наигранно весёлой усмешке, глаза странно сверкнули. Она ещё не знала самых «вкусных» подробностей жизни в этом месте. — Может, когда-то и был человек, а может просто притворялся, чтобы с толку сбить. Какая разница? Люди куда опаснее, раз уж на то пошло. — Люди на меня ещё не нападали! И вообще, если ночью здесь так опасно, зачем сидеть на открытом воздухе? Разве нельзя где-нибудь закрыться, спрятаться, в конце-то концов? — Так вперёд и с песней, я тебя на цепь здесь не сажал. И Ночь шла нормально. Прорыва бы не было, если бы ты не устраивала цирк из всего, что делаешь. Волк любил манипулировать фактами: он переворачивал и подавал их, как хотел, добиваясь своего. Прорыв действительно случился из-за неё. Но не из-за её ошибки. — Что?! Я ещё и виновата? Я даже отвлекла их! — Повезло. А на везение постоянно рассчитывают только идиоты. Надежда возмущенно вдохнула, намереваясь продолжить спор, но осеклась, заметив, что Волк, покончив с работой, начинает собираться. — Погоди, теперь-то ты куда? Зачем всё время куда-то бежать, неужели нельзя отдохнуть, хоть денёк? — Ты можешь делать, что хочешь. Найди себе дом, заколотись в нём изнутри и отдыхай, сколько влезет. — Хватит, прекрати издеваться! — Её голос из требовательного стал почти молящим. — Я и не издеваюсь. Большинство людей здесь так и живут. — А ты можешь отвести меня к людям? — Надежда подняла голову и встретила мрачный, взгляд Волка, даже не пытавшегося скрыть раздражение. — Я к этому сборищу психопатов и на километр не подойду. И тебе не советую, если не хочешь попасть в костер в качестве живого полена. Последние слова оказали нужный эффект: она молча кивнула, тоскливо глядя куда-то в сторону. Светлые глаза потемнели. — Я поняла. И куда ты сейчас пойдешь? — К лесной границе и на восток вдоль неё. — А что там? — Лес, болото, заброшки. Если идешь со мной — шевелись. Волк зря торопил её: он сам двигался медленно, тяжело, так, что женщина могла идти спокойным шагом, не срываясь на рысцу, чтобы его догнать. Они молча двигались в сторону Спорной Земли — небольшой полоски свободного пространства между границей и территорий Зверя, которая являлась ближайшей дорогой из западного поселения местных к Стоячим Болотам. Деревья, росшие на границе, производили гнетущее впечатление, мрачно нависая над головой, словно темная, живая стена. Даже Волк чувствовал себя здесь неуютно, хоть никто и не видел, как короткая шерсть на загривке у него начинает вставать дыбом. Лес по-прежнему чего-то ждал, стоял совершенно тихий и неподвижный. Прошедшие сутки научили Волка не доверять слову «показалось», и теперь любое подозрительное движение заставляло его останавливаться, подозрительно приглядываясь и прислушиваясь. На обоняние рассчитывать пока не приходилось: несколько часов в едком дыму сказались на нём не лучшим образом. Когда Зверь в очередной замер на месте, пристально вслушиваясь, Надежда вздохнула, уже не пытаясь следовать его примеру, заранее уверенная, что это ложная тревога. Но он всё слушал и слушал, вытянув шею, словно взявшая след ищейка. Треск и шелест. Теперь и она его слышала. Кто-то шёл со стороны чащи, там, где по определению никого не могло быть. Из кустарника метрах в ста от них с треском выбрался человек. Настороженно огляделся, заметил их, сделал пару шагов назад и молча замер. Он был одет в рубашку и свободный старомодный комбинезон, в руках держал топорик вроде того, что висел в своём импровизированном креплении, на рюкзаке Волка. Тот уже держал его на прицеле, вынуждая стоять на месте. — Зачем оружие? Это же человек… — Надежда осеклась: Волк, не обращая на её слова ни малейшего внимания, шагнул вперед со странной нетерпеливостью, только буркнул уже на полпути странным возбужденным шёпотом: — Здесь стой. Он уже был мёртв, и поэтому не убегал. Ему нечего было спасать. — Ясно. Так вот, почему я вас, шалашовок деревенских, всю неделю тут не видел. Тропку нашли, заразы, прямо через лес лезете. — Волк довольно оскалился, кивая на небольшой, еле заметный зазор в зарослях, где деревья немного расступались, позволяя осторожно протиснуться одному человеку. Смотревший на него снизу вверх горбоносый мужчина с серым дряблым лицом задохнулся воздухом, выпучив карие глаза. Он прижимал топор к животу, словно амулет, не делая попыток замахнуться. Ружье в руках Волка клюнуло носом, раздался резкий, оглушительный хлопок, с деревьев в панике ринулись прочь несколько черных птиц, и человек страшно закричал. Надежда молча смотрела, слегка приоткрыв рот и толком не понимая, что видит и слышит. Человек кричал страшным плачущим голосом и извивался на земле, пытаясь согнуться к нелепо вытянутой вперёд ноге. Огромная Тень с горбатой спиной нависла над ним, касаясь тела длинными лапами. Потом в одно мгновение стало совсем тихо. В глазах потемнело. Волк облизнулся, с наслаждением вдыхая запах крови, чувствуя, как немного, но ощутимо уходит усталость. Ради этого стоило разбазарить пулю. Он-то ждал войны, а они, как мышки, по одному шныряли туда сюда, прячась от его глаз среди деревьев, которые ненавидели. Неужто его они боятся чуть ли не больше, чем Леса? Ему это льстило. Хотя он прекрасно знал, на что могут пойти люди, когда по-настоящему тебя ненавидят. «Надеюсь, они поняли намёк. Интересно, что эти идиоты предпримут теперь? Были бы они посмелее, как те, можно было бы избавить эту землю от ещё одной кучки бесполезных паразитов». С другой стороны послышались быстрые приближающиеся шаги. Волк повернул голову, прищурился: в перелеске мелькали, становясь всё больше и отчётливее чьи-то фигуры. Он вгляделся, медленно поднял ружье, прицеливаясь в одну из них, потом резко опустил, хмурясь в недоумении. — Это ещё что такое?