Приезжай

— Привет. Антон поднимает брови, словно уточняя, серьёзно ли Попов, после трёх грёбаных недель игнорирования, просто взял и припёрся к нему домой? В одиннадцать часов вечера. В ливень. В Воронеж. А тот просто стоит и смотрит-смотрит-смотрит, чувствуя, как медленно оживает внутри надежда, которая за несколько дней вынужденного одиночества иссохла, свернулась позабытым на полке цветком. — Арс, ты угашеный чем-то, да? Шастун тяжело вздыхает и за руку втаскивает растерянного коллегу в квартиру. Приходится перегнуться через него, чтобы запереть замок, и Антон, внаглую пользуясь случаем, наполняет лёгкие ароматом шампуня, кожи и свежего одеколона. Готовился он, что ли? Арсений, зажатый между дверью и сильным чужим телом, судорожно вдыхает и впервые за много, много дней искренне улыбается. Антон со сна тёплый, весь мягкий какой-то, даже угловатость его не так заметна, скрытая ленивой тягучестью движений. Он такого Антона не знает и теперь изучает жадно, стараясь запомнить каждую деталь. Губы наверняка мягкие и чуть влажные, волосы взъерошены, вместо вечных рубашек — простая чёрная футболка и клетчатые шорты. Последние на Тоше смотрятся так нелепо, что Попов смеётся, зажимая рот ладонью. Шастун качает головой. — Ну точно, угашеный. Пойдём, чудо, мамочка напоит тебя чаем. Парень сам снимает с покорно замершего мужчины мокрую куртку, опускается на колени, чтобы развязать шнурки на когда-то белых, а теперь безнадёжно испачканных кедах, ждёт пока тот, пошатываясь, неловко оперевшись на его плечо, поочерёдно стянет обувь и поднимает Арсения на руки, словно принцессу из дурацкого диснеевского фильма. Мужчина послушно обнимает его за шею и смеётся уже открыто. — Ну как же ты так, а? Антон устраивает свою ношу на кухонном диванчике и пытается отойти, чтобы включить чайник, но Попов вцепляется в него намертво, явно не намереваясь никуда отпускать. Он всё так же молчит, не готовый что-то выяснять, напуганный своим потрясающим умением тремя словами разрушить всё то, что составляет основу его существования. Антон смягчается, садится рядом, баюкая мужчину в своих длинных, но от этого не менее уютных руках, утыкается подбородком ему в макушку. — Ну что ты, Сень? Ты же любишь чай. Горячий, чёрный, из трёх пакетиков, с лимоном и горой сахара. Все думают, что в их тандеме именно Антон — тот, о ком нужно заботиться, но правда в том, что Шастун сильнее, чем кажется на первый взгляд. Он знает, какой чай пьёт Арс, знает, где найти его ключи, если с утра он распсихуется и начнёт метаться по квартире в бесполезной суете, знает, когда и какие лекарства Попов должен принимать, где они лежат и когда нужно будет купить новые. Антон нашёл подходящие ему успокоительные в апельсиновых леденцах и засунул коробочки с ними во все доступные карманы, ящички и аптечки. Он заботился о том, чтобы у Арсения не исчерпался запас его любимого пакетированного чая и свежих цитрусов, хотя сам пьёт только ромашковый отвар и терпеть ненавидит всё, что кислее яблока. И всё это он умудрялся успеть в те редкие встречи, когда Попов окончательно сходил с ума и звонил, твердя своё бессменное «приезжай». Арсу за себя так стыдно, что он с трудом удерживается от истерики, но паническая атака совершенно неуместна, ведь он сам накосячил и пришёл вроде как извиняться. Он душит в себе детскую обиду: Антон ни словом ни делом за эти недели не показал, что с ним что-то не так. Попов же с его актёрским образованием, заикался, прятал глаза и сам прятался, порой в совершенно неподходящих для этого местах. Он никогда не забудет, как добрых три минуты стоял за шкафом в гардеробе, дожидаясь ухода Антона, пока искренне ржущий Позов не сообщил, что его видно. Как пятиклассница, ей-богу! Мужчина выныривает из неловких размышлений и замечает, что Антон наблюдает за ним с грустной улыбкой. Словно готовится к очередному отказу и просто не знает, когда он прозвучит. — Я… — Попов наконец подаёт голос. — Я мудак. Он задумывал совсем не это и теперь хмурится, недовольный собственной нерешительностью. Шастун пожимает плечами, целует мужчину в волосы, намереваясь использовать все доступные ему способы побыть как можно ближе к объекту обожания, пока это позволено и нервно прокашливается: — Вот это ты Шерлок Холмс, конечно. Арс трясёт головой и пробует снова: — Я, возможно, всё-таки гей, наверное. Антон тихо смеётся и легко проводит пальцами по его спине. Всё ещё улыбаясь, он тихо говорит на стремительно краснеющее ухо: — Поздравляю со своевременным открытием. Арсений несильно бьёт его по груди и пытается обиженно отодвинуться, но Шастун с хохотом притягивает его обратно и мужчине приходится шептать прямо в чужую шею: — Я пытаюсь сказать, что, кажется, люблю тебя, идиот! — Да, я в курсе. Антон долго молчит, ослабив хватку рук и этого Арсу более чем хватает, чтобы дыхание сбилось, а пальцы начали дрожать. Парень, словно очнувшись, внимательно смотрит на Попова и осторожно берёт его испуганное лицо в большие, тёплые, чуть грубоватые ладони: — Эй, я тоже. Тоже люблю тебя, умник. — Тош, я опять всё испорчу. Антон целует его в висок и обещает: — Я тебе не позволю. Они оба молчат какое-то время — Арсений копается в себе, пытаясь понять, как усмирить свою дурную, беспокойную сущность, а Антон над чем-то раздумывает, отвлечённо перебирая пальцами тёмные пряди.  — Придумаем стоп-слово? — наконец отмирает он. Арс отдаляется, чтобы заглянуть ему в лицо и непонимающе округляет глаза: — Стоп-слово? — Ну да. Как только один из нас чересчур распалится в ссоре, другой сможет сказать… ну вот хотя бы «меняй», чтобы оба могли остановить разговор, вспомнить сегодняшнее и серьёзно задуматься, стоит ли оно того. Попов хмыкает, в задумчивости закусывает губу и чужой палец моментально оттягивает её, не давая поранить: — Ну-ка не калечься. У меня бальзама нет. — Только не «меняй», — оттаивает завороженный этим простым жестом заботы Арс, — а «приезжай». Антон медлит не больше секунды: — «Приезжай» подходит, да. Несмотря на то, что это его идея, мужчина чувствует болезненный укол вины за то, как меняется голос Тоши от этого нейтрального в целом слова. Парень решительно выпутывается из плена чужих рук — Арс кидается из крайности в крайность, если раньше он максимально избегал прикосновений, то теперь ластится, как брошенный кошак. Шастун отпрыгивает от протянувшегося за ним Попова: — А теперь чай. Во-первых, ты замёрз как цуцик, во-вторых, произошло слишком много всего, что моей бедной головушке надо переварить. Сжалься, я и так не очень умный. Арсений смеётся, откинув голову на спинку дивана и неожиданно для себя понимает, что всё действительно будет хорошо.