Приезжай

Это больно и щемит где-то под рёбрами, мешая дышать. «Зачем ты пришёл?» Три слова. Не те, сука, три слова. «Зачем», как будто он сам знает, зачем срывается каждый раз на тихое «приезжай», обнимает крепко, окутывая собой полностью, заваривает крепкий чай, «чёрный, как твоя душонка» — шутит, притягивая потерянного мужчину к себе. Как будто он знает, зачем впервые приехал без звонка. Арс спрашивает, зачем он пришёл, а Антону слышится в его холодном, грубоватом тоне: «нахуй ты мне». Действительно, на хуй. Нечего претендовать, Тошенька, на что-то большее, чем потрахушки на скорую руку. «Я не гей» — ещё три фатально не тех слова. Не гей, Сенечка, конечно не гей, только Шастуна ты долбишь с гортанным рычанием, предварительно отсосав, как последняя шлюха, а на баб твоих у тебя не стоит. Ты это списываешь на усталость, закидываешься таблетками, представляешь другие, длинные, неловкие руки, тонкие пальцы в твоих волосах, задевающие кожу головы крупными костяшками и коротко подстриженными ногтями. Чужие губы, сухие и горьковатые от сигарет, чужую грудь, плоскую, бледную, с выступающими рёбрами, чужой голос. Ты представляешь на месте очередной фанатки чужое тело, награждаешь её чужим характером, пытаешься разглядеть в ней того, к кому так тянет, а разочаровавшись, выбрасываешь из своей жизни и звонишь человеку не того пола: «приезжай». Антон смотрит убито и чувствует, как в душе с хрустом надламывается последний опорный столб. Город, бережно выстроенный, выстраданный им для Арса, чтобы было, где укрыть того от непогоды и чужого холода, рушится, как песочный замок под штурмом набежавшей волны. Остатки нежности испаряются куда-то стремительно, оставляя только едкую горечь потери. Не уберёг. Шастун ухмыляется, оттесняя Попова плечом и заходит в квартиру: — Вещи свои забрать. У тебя толстовка моя валяется и блокнот. Хуй бы с кофтой, но в блокноте заметки для работы. — Меняй, — напряжённо, совсем не так, как Паша, приказывает Арсений. — Попрощаться пришёл, интеллигентушка, — нехотя слушается парень. — Меняй. — Нет. Они смотрят друг на друга, и кто-нибудь до одури романтичный мог бы увидеть в их глазах умирающий космос и прочую розово-сопливую чушь, но на самом деле там ничего нет. Пустота. Один так и не признал, второй заебался ждать, вот и всё. Попрощаемся со зрителями. Вы смотрели на недоотношения двух идиотов, спасибо за то, что были с нами! Антон отводит в сторону протянутую к нему руку и хватает с обувной тумбы сложенные в пакет вещи. Арс ещё ни одной безделушки не пропустил, даже пустые пачки из-под сигарет не выбрасывал, а бережно собирал в пакет и отдавал при следующем визите, не позволяя даже самой маленькой частичке Антона остаться в жилище. — Кофту оставь. — Голос Попова хрипло, неровно взрезает повисшую тишину. — Пожалуйста. — Что? Шастун оборачивается, не веря своим ушам. На кой чёрт этому идиоту толстовка? — Ты же сам сказал, хуй бы с ней. Я могу деньги отдать. Мужчина выглядит таким смирившимся, как будто точно знал, что его бросят и всё бы ничего, но было бы, сука, кому бросать! Антон же ему никто, просто мальчик на пару ночей, так какого? — Арс? — Тоша делает шаг навстречу, ненавидя себя за слабость. Он не может сопротивляться панике в голубых глазах и дрожащим рукам, вцепившимся в карманы спортивок до отчаянной белизны. — Ты в порядке? Он не в порядке, конечно — дрожит, задыхается, пытается выговорить что-то, но путается в звуках. Антон знает эти симптомы, не знает только с чего вдруг у Арса паническая атака. — Сень, всё хорошо. Всё хорошо. Я с тобой. Парень обнимает мужчину за плечи, притягивает к себе, целует в макушку и шепчет какие-то глупости, ждёт, когда тот наконец выдохнет и отстранится, но Попов вместо этого прижимается сильнее, обхватывает его руками и… прячется? Утыкается лицом в плечо, отказываясь поднимать взгляд. — Я всё испортил, да? — Спрашивает он куда-то в ключицу. — Я всё доломал. Окончательно. — Арс, ты замечательный. Замечательный, красивый, умный, добрый, но у меня нет больше сил тебя любить — вот о чём Антон молчит. Арсений это видит и так, в поникших плечах, в пожелтевших от частого курения пальцах, чует в горьком чужом дыхании. Но верить отчаянно не хочется, потому что да, он трус, но он смог бы. Обязательно когда-нибудь смог бы привыкнуть. Проблема в том, что ждать этого Антон не станет. — Ты впустишь меня, если я приеду? - С надеждой спрашивает он, задирая голову. — Если я когда-нибудь приеду к тебе? Да, он мудак. Он отсекает мальчишке все пути, ведущие не к нему, обрекает его на жизнь в очередном ожидании, но иначе — смерть, а умирать Арсу никак нельзя. Антон это тоже понимает, потому что зажмуривается перед ответом: — Да. Да, Арс, конечно. Приезжай. Он отстраняется, делает шаг назад, хватает пакет и почти выбегает из квартиры, лишь бы не разрыдаться, словно девчонка, а Попов медленно оседает на пол и смотрит наверх. Там, на тумбе, остаётся лежать красная толстовка, пропитанная родным запахом, который не выветрится ещё примерно недели две. Время пошло.