Иван-дурак

      Вода в душе — кипяток. Кожа красная, распаренная; мысли ошпаривает тугим осознанием: ну что за дурак, а?!       Дрочит быстро, жарко, губу пухлую закусывает, втягивает в рот, до красноты сжимает меж острых зубов. Больно, и похуй — так ему, дураку, и надо.       Глаза закрывает, лбом безнадежно в контрастно холодную плитку жмется (может, хоть чуть-чуть жар сойдет, а то вон, сгорит сейчас и пепелища не останется — все в канализацию вместе с пеной, горячей водой и возбуждением стечет). А на внутренней стороне век — Данечка: тонкий, угловатый, острые ребра, обтянутые бледной кожей, пальцами пересчитать хочется, веснушки на покатых плечах губами искусанными сцеловать, попробовать на вкус длинную, цыплячью шею, по бешено бьющейся венке широким, мокрым мазком языка провести, почувствовать пульс и то, как кровь из мозга вся ниже устремляется. Запястья хрупкие в крепкой хватке зафиксировать — наверняка в одном сжатом кулаке поместятся (совсем мелкий ведь, не только запястья, но и сам — хрупкий). Вытрахать из светлой (во всех смыслах) головы все заумные мысли об учебе и красавице-Элечке, чтоб забыл, как умничать и единственное, что помнил — его, Ванино, имя.       Ване хочется целовать его — болезненно, с напором; ни одна девчонка не станет целовать его так, как это сделал бы Ваня. Девственник Данечка наверняка и не знает, что кончить можно от одного только поцелуя (с правильным человеком только б); Ваня кончить может от одной только мысли о тонких, искривленных в привычной насмешке губах.       Ваня хочет заткнуть все Данино заумство языком — мокро и грязно (умница-Данечка наверняка охуеет, если — когда — Ваня таки сорвется), а еще лучше — пальцами, так надежнее. Бесцеремонно толкнуться меж в удивлении приоткрытых губ, поддержать большим пальцем подбородок, чтоб не дергался.       Интересно: укусит или струсит и от неожиданности заткнется, если Ваня так сделает во время очередных его заумных речей? Наверняка заткнется. Но смотреть будет так, что Ваня и сам струсит; мечтай, Ванечка, смотри, дрочи на него, но руками не трогай — не твоя эта вся заумная красота. Смирись.       И Даня, конечно, вовсе никакой не хороший мальчик: резкий, циничный, язык у него острый, а взгляд — пробирающий. О таких не скажешь: светлый ум, хороший мальчик-отличник; о таких думается: молодец, мозговитый, по головам пойдет, но своего добьется. В этом, наверное, они с Ваней немного, но похожи (хоть в чем-то) — Ваня тоже своего добивается любыми способами.       Ваня сильнее закусывает губу, чтоб не скулить, не стонать в голос, и усиливает хватку на члене, грубо ведет пальцами вдоль ствола — представляет тонкие, костлявые пальцы Дани. И кончает.       Даня сидит в соседней комнате и прилежно учит уроки. Может, если повезет, даже — отсосать — списать даст. Ваня бы не отказался.       Когда Ваня выходит из душа, Даня критически осматривает его замотанное в одно полотенце тело, раскрасневшееся лицо, с укором смотрит в лихорадочно блестящие глаза. Недовольно цокает языком.       — Опять на Элю дрочил, — выдает тоном, не требующим ни подтверждений, ни возражений; обыденно — факт, не более.       Ваня думает: на тебя, червяк-недоросток; Ваня кивает:       — Ага, — подмигивает и падает на кровать лицом в подушку, чтоб глупую улыбку скрыть. Полотенце в процессе с бедер сползает, и похуй. — Ты то у нас наверняка только на тетрадку по физике дрочишь.       Данечка умный, а элементарных вещей не понимает.       И хорошо. Незачем ему (пока) знать, что Ваня только что мысленно и любовно оттрахал его на этом самом столе, а тетрадкой по физике вытер со своего живота его, Данину, сперму.