Юри НЕ на льду

* * * Отабек не железный. Мало кто об этом знает, но Юра иногда догадывается. Алтын редко чем-то выдаёт своё состояние, настроение или тягостные мысли. Чаще всего тогда, когда думает, что на него никто не смотрит. Плисецкий, наверное, в прошлой жизни всё-таки был котом — любопытным, вездесущим и незаметным. Он считает себя самым везучим на свете каждый раз, когда ему удаётся зацепить кусочек скрытой сущности Отабека. И каждый раз ему хочется рвать на голове волосы, потому что он понятия не имеет, что делать, когда видит его таким. Например, когда Алтын приходит с тренировки и забывает сказать обычное «Я дома». Когда его ботинки в прихожей стоят не ровно по краю коврика, а как попало, как будто поправить не успел и шнурки не спрятал — вон, Потя опять играется. Когда через щель под дверью в ванную сквозь шум воды слышится тяжёлый вымученный вздох. Когда из ванной Отабек выходит с уже обработанными ступнями, и всё равно яркие белые пластыри не могут спрятать всех синяков, ссадин и мозолей на смуглой коже, только если целиком забинтовать. Когда Алтын садится прямо на пол спиной к Юре в полной уверенности, что тот погружён в очередную новую игру, устало горбится и роняет голову на сложенные на коленях руки. Когда Отабек получает очередное электронное письмо от сестрёнки или сам звонит семье по скайпу — Юра много раз пытался поймать это его лицо на камеру, но казах будто специально каменел обратно. Отабек не железный, и Юра об этом догадывается. А остальным это знать вовсе незачем. Пока всё, что он может сделать в такие моменты — проявить свою слабость в ответ. Это честно: подойти со спины и тихонько обнять, уткнуться носом в бритый затылок за ухом, брякнуть что-нибудь глупое и забавное. Пусть знает, что он не один тут такой — живой, уязвимый, родной. Самый лучший. * * * Однажды Отабек наехал на Леруа. Вполне серьёзно и очень страшно. — Жан, что за фигня? Какого хрена, я тебя спрашиваю? Оставь Плисецкого в покое. Он, может, и похож на леди, фею или кем ты там его ещё называешь, но хотя бы ведёт себя как мужчина. А ты, мало того что последний бесхребетник, так ещё и жмёшься, как девчонка. Я доступно выражаюсь? Джей-Джей молча открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, не в силах ответить хоть что-нибудь осмысленное, и в ужасе округлял глаза. А случайно шедший по коридору мимо Юра медленно прирастал к стене за углом и, как мог, уговаривал колени не дрожать. Отабек ведь друг, верно? Защищает, вон, значит, в обиду не даст. Правда? Чёрт… Тёмная лошадка, блин. И эту лошадку, похоже, лучше лишний раз не злить. * * * Осеннее питерское небо радует редким солнышком, и Юра считает настоящим преступлением спать в такую погоду. Он успевает принять душ, одеться и поставить чайник, пока Отабек ворочается в одеяле, постепенно превращаясь в огромную шаверму — привыкший к южному климату огнеупорный казах натурально мёрзнет каждую ночь до зубовного стука. Плисецкий с размаху плюхается на него сверху, раскидывает ноги в поперечный шпагат и начинает тянуться, монотонно завывая: — Бе-е-е-ек, встава-а-а-ай! — Ещё пять минут… — тянет сонный Алтын и прячется под одеяло от пробивающихся сквозь щель в шторах лучей. — Ты это говорил полчаса назад. Просыпайся! Юра теребит Отабека за плечи и за уши, хватает за щёки и нос. Тот молча морщится, упрямо не открывая глаз, но в итоге не выдерживает и сгребает Плисецкого в охапку, укладывая рядом. — Ты какой-то неправильный кот, — ворчит Алтын. — Коты должны спать целый день. — У тебя явно никогда не было домашних животных, — парирует Юра, с пыхтением пытаясь выбраться из-под придавившей тяжёлой руки. — Мой Потя надёжнее любого будильника, потому что жрать хочет постоянно. Завтрак у него в пять утра, видите ли. Словно в доказательство из-под кровати раздаётся громкий и требовательный «мяф!» Лохматый будильник запрыгивает на постель, месит простыню когтями и демонстративно кладёт перед собой пожёванный гостевой носок. — Ну, Бек, это знак, — разводит руками Юра. — Если ты сейчас же не встанешь, то к обеду не досчитаешься и ботинок. Отабек с тяжёлым вздохом откидывает одеяло в сторону и в очередной раз думает, что домашних питомцев не заведёт никогда в жизни. Ему и одного Юры хватит. * * * Сборы шли полным ходом. В кои-то веки Виктор решил вытащить этих непутёвых лодырей в театр, так они будто сговорились, чтобы окончательно опоздать и никуда не идти. — Где мой беспроводной фен? — возмущался он, сцепляя светлые косы Плисецкого в аккуратный хвост на затылке. — Развалится же сейчас… Эй, Юри, а ты куда? Подожди, сейчас и до тебя доберусь. Поднявшийся было Кацуки, обречённо вздохнув, сел на место. — Фен мой где, я вас спрашиваю? — нервничал Никифоров, колдуя уже над тёмной макушкой. — Юр, дай невидимки, на столе лежат. Юра протянул ему металлически позвякивающий прозрачный пакетик. — Ты издеваешься, что ли? — постепенно выходил из себя Виктор, случайно дёргая притихшего Кацуки за волосы. — Это шпильки, а я просил невидимки! И где, чёрт возьми, мой фен?! Плисецкий с чувством проматерился и ушёл обратно к столу копошиться в горе резинок, заколок и расчёсок, как вдруг выронил пакет, рассыпав шпильки, и с открытым ртом уставился на распахнувшуюся дверь ванной. Отабек вышел в одних домашних штанах, но такой гладко выбритый и отутюженный, что в театр его бы, наверное, пустили даже так. Слегка влажный, но тщательно уложенный гелем андеркат переливался всеми оттенками гематита. Алтын гордой поступью прошёл через комнату, окинул взглядом застывшего Юри и с каменным лицом вручил обалдевшему Виктору беспроводной фен: — Виктор, поторопись. Мы опаздываем. * * * Они стояли в коридоре друг напротив друга, как в каком-то старом вестерне. Каждый сверлил соперника тяжёлым взглядом, но не отводил глаз и даже не думал уйти с дороги. Сынгыль сощурился. Алтын сдвинул брови к переносице. Ли дёрнул головой, смахнув упавшую на лоб прядь. Отабек повторил жест. Один закусил ворот олимпийки и лёгким движением её расстегнул. Другой, наоборот, придержал край мастерки и застегнулся до подбородка. Столпившиеся за их спинами спортсмены, застрявшие во внезапной пробке узкого коридора, подозрительно переглядывались и перешёптывались, но ни один не решался вмешаться в этот молчаливый поединок двух скал. Волосы на загривке вставали дыбом от повисшего в воздухе напряжения — того и гляди заискрит. Протолкавшийся сквозь толпу Юра в шоке уставился на представшее зрелище. Тут с другой стороны к ним пролез не менее озадаченный Джей-Джей, как-то слишком развязно закинул Сынгылю руку на шею и чуть ли не силой увёл фигуриста из коридора. Плисецкий решил воспользоваться моментом, и, ухватив Алтына за ладонь, потащил его в другую сторону. — Это чё такое щас было? — негодовал Юра спустя пять минут за очередным поворотом. — Да ничего, — пожал плечами Отабек. — Просто поспорили, кто кого переглядит. Кстати, Ли ушёл первым, значит, теперь должен мне газировку. Будешь половину? С минуту Плисецкий переваривал сказанное. А затем хлопнул себя по лбу так громко, что его, наверное, услышали даже Джей-Джей с Сынгылем в другом крыле. * * * Однажды Виктор уезжает на пресс-конференцию в Италию, и два Юры остаются один на один в его пустой квартире. На следующий же день Кацуки словно отключают от источника энергии: он тухнет, гаснет, почти расплывается. Прозаичная правда выясняется ближе к обеду, когда Юри чихает шесть раз подряд. Плисецкий, матерясь под нос, суёт ему градусник с салфетками и гонит в спальню: — Нефиг мне тут бациллами плеваться, понял? Он сверлит соперника тяжёлым взглядом и откапывает в недрах шкафа второе одеяло. Он ворчит и ругается, как старый дед, пока греет на плите молоко. Он бесится, что опаздывает на тренировку, но впихивает в Кацуки последние ложки куриного бульона. — Дай, пожалуйста, телефон, — хрипло стонет Юри. — Я Виктору позвоню… — Попрощаться? — язвит Плисецкий, но всё-таки швыряет трубку на кровать. Вернувшись с тренировки, Юра опять огрызается, ёрничает и шипит, но исправно меняет Юри компрессы, растирает мазью грудь, заставляет пить таблетки. На следующее утро, когда Кацуки удаётся произнести хотя бы несколько фраз, ни разу не чихнув, он спрашивает, почему Юра так переживает за него. — Прикидываю, какой счёт мне выставит Виктор, если ты счастливо загнёшься до его приезда, — оправдывается фигурист и роняет на тумбочку у кровати плошку с мёдом. — Жуй давай. * * * — Ну же, Бек, давай, это совсем не трудно, — упрашивает Плисецкий. — Если надо, я помогу. Ну? Алтын скрипит, морщится и устало выдыхает. Он совершенно не умеет улыбаться по принуждению — просто деревенеет и всё. Челюсти будто сводит судорогой, на висках дёргаются желваки, а лёгкие наотрез отказываются качать воздух, как положено, когда смеёшься. Юра изгаляется, как может, чтобы лишний раз увидеть улыбку на этом абсолютно кирпичном лице. С таким не рождаются, такое даёт жизнь, полная тяжёлых испытаний, боли и разочарований в себе. — Ну, Бе-е-е-ек, — ноет Юра, — что ж ты такой трудный… Ну, представь, что ты олимпийское золото взял. Алтын расправляет плечи, выгибает грудь сильнее обычного и гордо задирает подбородок. — Так, понятно, не катит, — Плисецкий трёт переносицу и хмурится. — Тогда представь, что мы в отпуск наконец уехали. Вдвоём, и никаких тренировок, падений и диет целый месяц, ну? Тишина и свобода! Отабек закрывает глаза, его брови кривятся горьким домиком, а складка между ними углубляется и темнеет. Отпуск… Это же просто несбыточная мечта. — Блин, неудачный пример! — Юра, спохватившись, кидается к казаху и порывисто обнимает. — Прости, я не подумал… Алтын осторожно кладёт одну руку на острые выпирающие лопатки, вторую — на светлый встрёпанный затылок. Становится так тепло и спокойно, что вечно поджатые губы сами собой расплываются в мягкую дугу. Юра не видит, но чувствует — добился! И уже прикидывает, как бы половчее достать телефон, чтобы запечатлеть ЭТО на память. * * * Юра, прости меня. Прости, что не подошёл тогда, в лагере. Я был недостоин делить с тобой ни хлеб, ни студию, ни даже воздух. Прости, что потом уехал не к тебе, а совсем в другую сторону. Я должен был научиться, вырасти над собой, стать сильнее. Прости, что не оказался рядом, когда тебе было так трудно. Не вышло из меня хорошего друга. Прости, что в Барселоне ворвался так внезапно, даже не спросив. Просто сил больше не осталось держать дистанцию. … Бек, ты дурак. И я тоже. Прости, что заставил тебя так долго ждать. Я больше не буду. * * * Заснеженная Москва Отабеку в новинку — был пару раз, но погулять до сих пор не приходилось. Поэтому Юра торопливо водит его по бесконечным улицам, утопающим в сугробах, тащит в разные кафешки погреться и учится без палева ловить его в объектив. Алтын вообще не любит фотографироваться, хотя от селфи с Юрой никогда не отказывается. Но Плисецкому хочется заиметь самую офигенную фотку Бека, чтоб не с проката, не с официального фотосета, не с корпоратива. А чтоб он был такой вот, какой есть — обычный, простой, мягкий. Любимый. Юра прикидывается, что делает селфи, а на самом деле специально отходит в сторону, вытягивает руку, корчит рожи и не включает фронтальную камеру. Целится в улыбающегося его дурачествам Отабека и жмёт на кнопку раз двадцать подряд. Для верности. И бежит к следующей достопримечательности. Юра не знает, успешно он шифруется или не очень. Алтын только однажды спрашивает, почему тот до сих пор ничего не выложил в инстаграм, много же вроде фоток наделал. Плисецкий в ответ жмёт плечами и говорит: «Они мне не нравятся. Удалю все». И продолжает втихую щёлкать камерой в беззвучном режиме, забивая память телефона под завязку. Отабек скоро уедет, а Юре этого архива должно хватить, чтобы продержаться до следующей встречи… * * * Шесть стадий расставания по-плисецки: Первая — Гнев богов. Перед тем, как хлопнуть дверью, Юра самовоспламеняется криком и поджигает взглядом всё вокруг. Настоящий мачо уходит, не оглядываясь. За его спиной горят мосты и бензоколонки. Вторая — Пепелище после пожара. Юра ещё шипит на окружающих углями, на которые попала вода, взметая к небу грязно-серый пепел. И не замечает, как этот пепел оседает на собственных волосах мерзкой горечью. Третья — Подстрекательство. «Гоша, купи мне коньяк». «Мила, скажи Гоше, пусть купит мне коньяк, очень надо». «Виктор, Мила отказывается посылать Гошу за коньяком для меня, прикинь?» Четвёртая — Все кругом предатели. И жмоты. Злой Юра сидит с Потей в обнимку в самом дальнем и тёмном углу квартиры, завернувшись в три пледа. Один из которых — подарок Алтына. Пятая — Я мудак. Бедному Поте уже сорок минут не удаётся сбежать из объятий Юры, который по-прежнему сидит в углу, глотает слёзы и утирает лицо отабековым пледом. Шестая — Возвращение блудного. «Бек, я был неправ, давай напьёмся. У тебя есть коньяк?» * * *