Моя очаровательная воровка

Киллиан стоит возле дивана и перебирает в руках мамино кольцо. Он так и не подарил его Миле. После всех приключений, что выпали на его долю ради возвращения кольца, он не смог просто так его отдать. Слишком оно стало личным. Слишком Эмминым. Джонс вздыхает. Завтра он наденет на палец Милы то, другое кольцо, что купил взамен, и мечты на счастье рассеются, словно листья на ветру. Дверь тихо скрипит, но Киллиан не поворачивает головы. Наверняка кто-то из мнимых друзей, либо отчим — опять пришел отчитывать, что сбежал с собственного праздника. Киллиан прячет колечко в карман брюк и делает вид, что собирает вещи, разложенные на диване. Вообще-то он и правда собирался делать это, пока мысли об Эмме не приковали его взгляд к этому кольцу. Вошедший молчит, Джонс слышит лишь скрип половиц, когда гость делает несколько шагов. — Киллиан… Он вздрагивает. Этот голос… Это тот голос, о котором он мечтал долгий месяц. — Эмма? — Киллиан произносит ее имя прежде, чем разворачивается, чтобы увидеть. Она стоит в дверном проеме, улыбаясь сквозь слезы. — Ты пришла, — выдыхает он, не в силах поверить в счастье. — Пришла… — шепчет она, изучая его глазами. Словно хочет запомнить таким, какой он есть. Эмоции накрывают с головой. — Ты пришла! — Киллиан, смеясь словно мальчишка, подбегает к ней и поднимает в воздух, обнимая так крепко, как только может. Он кружит ее, беспрестанно повторяя: — Ты пришла. Пришла. Он ставит Эмму на землю лишь тогда, когда начинает кружиться голова, но из объятий не выпускает. Таким счастливым, как сейчас, он не чувствовал себя еще никогда в жизни. Он наклоняет голову, чтобы украсть такой желанный поцелуй. Желанный для них обоих, он уверен. Но Эмма прикрывает его губы ладонью, отстраняясь. — Не надо, Киллиан, — говорит она, опуская глаза. Голос ее холодный, но он ведь умеет ее понимать — она переживает очень сильные эмоции. Вот только какие? — Для тебя я Крюк, помнишь? — Джонс подмигивает, желая снять напряжение момента. Она, должно быть, просто растеряна, так он сам подтолкнет ее. Его руки обвивают ее талию, и она кладет свои ему на шею. Она хочет касаться его, Киллиан чувствует это. Однако губы ее говорят другое. — Я пришла, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь после того случая. Эмма все так же не смотрит ему в глаза, и Киллиану это не нравится. Она все еще ощущает свою вину за то, что его избили тогда? — Я живучий, Эмма, — успокаивающе говорит он и делает очередную попытку поцеловать ее, но она снова ускользает. — Нам… — слова даются ей нелегко, — нельзя быть вместе… — Почему? — Киллиану не хватает воздуха. Да, он понимает ее тревоги, но это так жестоко. Все что он может: лишь постараться внушить ей чувство безопасности, чувство счастливого будущего. И надеяться, что она доверится ему. — Мы можем, — говорит он. — Ведь ты здесь… Мы сбежим и будем вместе. Я все продумал. Лишь ты, я и твой сын. Мы уберемся прочь от всего — от твоей мачехи, от треклятого бизнеса, от людей, которые пытаются указывать нам, что мы должны делать. Нам не нужно богатство. Пускай отец и будет зол, но я все рассчитал, они не найдут нас. Эмма слабо улыбается. Ей хотелось бы верить его словам, но она не может рисковать. Киллиан не знает то, что знает она. Он не знает, что отчим лучше убьет его, чем отпустит, а она не смеет ему это рассказать. Нет, слова Киллиана — лишь прекрасная сказка, которой в их жизни не будет. Так нужно. На глазах его блестят слезы нежности и любви, и Эмма проклинает себя за то, что должна сделать. — Все будет хорошо, Эмма, — обещает он, поглаживая ее по волосам. — Ведь теперь я знаю, что и ты меня любишь… Любит, любит, она любит, но… Как это сложно… — Я нет, — она сцепляет зубы, отстраняясь от его прикосновений. На лице Киллиана недоумение. Он не верит. Просто отказывается верить в это. — Что? — спрашивает он, надеясь, что неправильно расслышал. — Не люблю, — отвечает Эмма, стараясь быть убедительной, — прости. Ты говорил, что будешь помнить меня всегда, но я прошу — не будь так жесток к себе. Ее слова — заготовленная речь, и если думать об этом, как о роли, то, пожалуй, можно даже не расплакаться. Хотя слезы просто прожигают её глаза изнутри. — Живи своей жизнью, — продолжает она. — Забудь меня, потому что мы никогда не сможем быть вместе. По щеке Киллиана ползет одинокая слеза, и Эмма желала бы стереть ее поцелуями, но вместо этого ласково улыбается, продолжая экзекуцию. — Подари свою любовь другой девушке. Той, что полюбит тебя так, как я не любила и никогда не смогу полюбить. Слезы брызгают из глаз, но Эмма больше не заботится об этом, потому что он уже верит. Верит в жестокость ее сердца. Верит в невозможность этих чувств. Ей больно за него. Больно за себя. Но мысленно она убеждает себя, что так надо. Надо, чтобы он смог жить. Пускай без нее. Но жить. Смеяться, грустить, да просто дышать! Это ценнее всего. И пусть Эмма никогда не сможет коснуться любимых рук, заглянуть в любимые глаза… Пускай, это малая цена за ту жизнь, что он сможет теперь прожить. Свон молча вкладывает письмо в его ладонь, на миг задержав пальцы. Последнее прикосновение, оба понимают это. Эгоистичной частью самого себя Киллиан все еще хочет ее поцеловать, но не смеет. А Эмма борется с желанием обнять его крепко-крепко. Всего секунда, и она убирает руку, прощаясь с Киллианом Джонсом навсегда. Больше ни одного слова. Она делает несмелые шаги в сторону дверей, он не останавливает и не оглядывается. Пальцы водят по шероховатой поверхности бумаги, впитывая каждое слово. Все слова, что не получили ответа. Он сам виноват, глупец, что понадеялся, будто короткое знакомство может вселить в Эмму какие-то чувства. Он ведь ничем не заслужил их. А теперь и не заслужит. Он оборачивается, чтобы увидеть ее в последний раз, но Эммы уже нет. Киллиан издает стон, прижимая ладонь с зажатым в ней письмом к своим глазам. Бумага напитывается влагой, а из горла вырывается слабый хрип невысказанной боли. *** Эмма подходит к «жуку» на ватных ногах. Она слепа от слез, а тело сотрясает крупная дрожь. Свон даже не уверена, может ли она оставить себе машину после всего случившегося, и понимает, что не стоит. По этой машине Киллиан мог найти ее, теперь этого допустить нельзя. Эмма забирает из машины личные вещи и оставляет ключи в бардачке. Все кончено. Вся ее жизнь подошла к концу. У Руби оставаться больше нельзя. Если Георг Джонс узнал ее место нахождения, то что мешает Реджине сделать то же самое? Нет, сегодня же она съедет. Но сначала напьется. Или… В голове всплывает рассказ Руби об одном психиатре, квалифицирующемся исключительно на гипнозе. Подруга говорила, что неплохо бы подсунуть этого гипнотизера «Королеве», чтобы та забыла о существовании Эммы, но теперь Свон понимает, что и сама не прочь бы воспользоваться его услугами. Забыть Киллиана Джонса навсегда, словно его и не было. И сосредоточиться на выживании, как делала весь год до этого. Эмма вытирает слезы, хотя от этого их не становится меньше. В последний раз оглядывается на особняк, гадая, что сейчас чувствует Киллиан? За каким он окном? Ненавидит ли он ее либо страдает? О, пусть лучше ненавидит. Свон вжимает голову в плечи, обнимая себя руками. Позади раздаются глухие шаги. — Вы как, сестренка? Лерой. Вид у него не самый лучший, но Эмма видом побитой собаки берет первенство. — Хуже некуда, — признается она, шмыгая носом, губы ее дрожат. — Не нашли его? — в тоне его участие. — Хуже, — Эмма срывается на рыдания. — Потеряла… Лерой смотрит на нее, хмурясь, после чего берет под локоть и кивает в сторону. — Пойдемте? — Куда мне идти? Если он предлагает напиться, пожалуй стоит согласиться, вот только от этого легче явно не станет. — Домой. Я тоже сегодня кое-что потерял… Я не в тюряге только благодаря вам. Идемте домой, вам нужен защитник. — То, что нуждалось в защите, уже уничтожено, — Эмма накидывает капюшон на голову. — Мое сердце. Лерой хватает ее за руку, заставляя взглянуть на себя. — Время лечит, — уверенно говорит он. — Да, — соглашается Эмма, меняясь в лице. — Лечит. Но есть одно средство, что позволит мне все забыть уже завтра… — Не знаю, что за средство, но нет, — твердо говорит Лерой. — Почему? — Свон впервые за все время смотрит ему прямо в глаза. — Вам ли не знать, что такое боль и отчаянье? Вы ведь тоже потеряли… Одним махом все забыть — разве это не выход? — А я не хочу все забывать! — Лерой встряхивает ее за плечи, желая выбить дурь из головы. — Кто я без чувств? Мне нужна эта боль, это отчаянье. Она придает мне силу, с ней я Ворчун. Эмма грустно улыбается, переставая плакать. — Посмотрите, — продолжает Лерой, — вы больше не одна. Вот лекарство, которое вам нужно. У меня большая семья, и мы все будем рады вашему обществу. А если боль станет нестерпимой, воспользуетесь своим средством. Ну, а пока забудьте об этом, ладно? — Я не смогу… — сомневается Эмма. — В смысле, не смогу злоупотреблять вашим радушием, ведь со мной еще сын… — Сын — это хорошо, — Лерой хлопает ее по спине. — У меня целая орава племянников. Где они, там место еще для одного найдется. Он так добр, и Эмма знает, что никогда не сможет отплатить ему за это. Лерой словно читает ее мысли. — Вы спасли меня от тюрьмы, хоть могли просто сбежать. Не отказывайтесь от предложения. — Хорошо… — Свон протягивает руку, пожимая пальцы Ворчуна, тот обнимает ее за плечи и ведет к своей машине. Эмма плачет, а он не мешает ей в этом.