между строк

«ты чувствуешь боль всем телом, что давит и тянет вниз, туда, нас всех закопают живьём. ты чувствуешь больше, чем есть»

Бегущего паука можно взять и прихлопнуть тапком. Тревога и страх же подбираются незаметно, не стучатся в дверь, а набрасываются со спины, когда ты не видишь. Хочется раскопать яму и рухнуть в неё, но лопата бьётся о кромку замёршей земли. Но только ли она нас разделяет?

«когда почтальон будет стучать в прогнившую крышку гроба, он просто в ответ будет слышать молчание»

Отправляю тебе письма, пишу на конверте номер могилы, но ответа до сих пор нет. Может, они просто не дошли? Возвращают эти бумажки мне, смотрят, как на сумасшедшего. Я приношу их сам, оставляю под венками, а потом понимаю, что мне и самому пора отчаливать. Вспоминаю, как набухался до беспамятства в тот день, когда ты исчез с последнего места в важных друзьях. Всё вокруг так и трубит «нужно жить дальше». А я сажусь за кухонный стол, открываю диалог и переслушиваю голосовые сообщения, которые ты мне отправлял. Когда был пьян, и все слова сливались в одно неразборчивое мычание; когда в магазине ты не мог вспомнить, какой хлеб я просил купить.

«ты больше не веришь в себя и мечты, хочешь вздёрнуться после семейного ужина. помни лишь только моменты из кинолент, фотографий и гифок вк»

Приехали в Беларусь, в мою квартиру. Все наши, ещё Эмма вызвалась, та, что стилист нынче. Нужно же как-то имидж сохранять, если он больше не держится на чёрном плаще и белой рубашке. Как всегда, взял с собой одну из твоих любимых толстовок. Эмма рылась в шкафу, достлала её со словами «Олеж, что за рухлядь, может, выкинуть?». Это услышал Денис, сразу попытался перевести тему, но у меня в ушах стоял звон, как у военного после контузии. Я не контролировал действий, просто дал ей пощёчину. Как она смеет? Как смеет? Астапов вытащил меня на балкон, заставил пить что-то, кажется, вино. А у меня перед глазами ты в этой толстовке, стоишь и куришь в лоджии. Кричишь мне на кухню, чтобы яичницу не пережарил.

«помни себя в недопитом каберне, вино развязывает язык»

Еле-еле уговорил Дениса оставить меня одного. Дышал воздухом и пил то, что было в кружке. Обычная пятиэтажка, вид на двор с детской площадкой. Балкон старый, заполонён каким-то хламом, который ты привёз сюда из Питера, будто на дачу. Тогда я вечно спрашивал себя, зачем? Можно же просто выкинуть, раз вещи не нужны. А сейчас эта куча ‒ одна из ниточек, к концам которой мы привязаны. Сел на ступеньку у двери и начал разглядывать. Ролики, у которых на одном из ботинок нет колеса; картонные коробки с неизвестным содержанием. Пытался вглядываться в небо, искать созвездия, которые ты мне когда-то показывал; они и вправду похожи на твои родинки. Начал разговаривать сам с собой, читать твои стихи.

«больно даже на себя смотреть, не заметил и год»

Под огромным куском брезента стояло зеркало, посмотрелся в него. Стало невыносимо тошно. Похудел, другая стрижка, которую уговорила сделать Эмма, якобы для того, чтобы «срезать негатив». Зачем я это сделал? Ведь тебе нравились моя пышная и непослушная шевелюра. Один раз за всю жизнь, когда я напился до чёртиков, а ты остался трезвым, ты уложил меня спать. Заплёл кучу хвостиков, а я наутро очень долго не мог понять, что же с головой приключилось.

«в мясо разрывает душу в городе, где ты не нужен»

Эмма наверное сидит сейчас в гостиной и ноет, что я её ударил; держит лёд у щеки, но едва ли она когда-нибудь сможет понять боль, которую я чувствую сейчас. Корчит из себя циника, будто пытается быть похожей на тебя. «Ебашим трагизм» ‒ от этого хочется только блевать и заткнуть ей рот. Никто не может рассуждать так же. Ты был единственным. Я, считай, на улице, но почему всё так давит? Хочется дышать глубже, но лёгкие кто-то сжал в тиски. Хочется спрыгнуть вниз, но что толку от третьего этажа? К тому же, пьяного сам бог бережёт. Почему же тебя не сберёг?

«заставь своё сердце биться, против воли и последствий»

Олег выбегает с балкона, несётся через гостиную, краем глаза замечая девушку, отчего становиться только хуже. Бежит вниз по ступенькам, хватаясь за перила. Дверь подъезда распахивается, ударяясь о камень, который наверняка оставила какая-то старушка, чтобы сидя днем на скамейке можно было проветрить насквозь проссаные лестничные клетки. Ночью в Могилёве тихо, множество фонарей попросту не горят, ведь не зря же коренные жители называют город Могилой. Бежит дальше, не останавливаясь. Навстречу изредка попадаются собачники со своими питомцами, у ларьков трутся пропитые бомжи, разогревая кровь самой дешёвой водкой, если не техническим спиртом, от которого загнутся в какой-нибудь подворотне. Бежит по тротуару, который ведёт к входу в местный лес, в котором после лихих девяностых особи женского пола не появлялись. Ноги становятся ватными, сердце сжимает грудную клетку, ощущение времени теряется. Он уже не знает, куда и зачем бежит. Ветки деревьев царапают кожу; в чаще темно, приходится пробираться вслепую. Вскоре в поле зрения появляется пустырь, до которого пешком от входа в лесополосу минут тридцать. Мышцы отказывают, горло жжёт от вдыхаемого воздуха. Олег падает на колени.

«если бы выпал хоть шанс» Вскидывает взгляд к небу ‒ видит падающую звезду. Загадывает желание.