«Боевая» кувалда: вымысел и реальность

      «Воин с пудовой кувалдой не способен противостоять копейщику или мечнику, – сказал я. – Максимум, чего он добьётся в битве – может быть, завалит кавалериста. Потому что по лошади кувалдой попасть легче, чем по человеку». Тут я малость переборщил с сарказмом.       А мой оппонент на это возразил, что я, де, не понимаю специфики подобного оружия и предлагаю сюжеты, сравнимые разве что со стрельбой из пистолета по бронепоезду. Далее последовал пространный монолог о сложной структуре средневекового воинства, о номенклатуре отрядов и об их вооружении, предназначенном исключительно для выполнения каких-то узких боевых задач. Например, с лёгкой руки этого человека, чья образованность не может ставиться под сомнение хотя бы потому, что он наверняка читал «Вильгельма Телля», арбалетчики из обычных стрелков превратились в средневековых снайперов, которые охотились только за «офицерами-рыцарями». Видимо, то, что в сражении могло принимать участие несколько тысяч арбалетчиков и всего около сотни рыцарей, тех самых «офицеров», и то, что арбалетчики могли вести «залповый огонь» по скоплениям вражеских войск, прекрасно укладывается в концепцию снайперской стрельбы. Что же касается основной темы нашей дискуссии, то выяснилось (со слов оппонента), что ударно-раздробляющим оружием «крупного калибра» вооружались специальные штурмовые группы. Вот эта сакраментальная фраза: "Рогачи" осуществляли пролом в полевые укрепления (а их номенклатура в средние века была не менее богатой, чем ныне). Вот их-то ("проломщиков") и усиливали бойцы с боевыми молотами и тяжёлыми палицами и секирами.       Признаюсь, кто такие «рогачи», я могу только догадываться. По моему разумению, подразумевались воины, вооружённые копьями-рогатинами. Если речь шла действительно о них, тогда их «штыковую» атаку на «полевые укрепления» я не могу представить даже в пьяном сне. Потому что эффективность подразделения копейщиков требует сохранения боевого строя. При штурме строй неминуемо нарушится – рассеется. И потом, именно копейщики прикрывали штурмующие отряды, а не наоборот. Но обо всём по порядку.       Сразу скажу, что данной темы я коснусь только поверхностно, прокомментировав только ключевые ошибки моего визави. Уместить полный обзор по этому вопросу не удастся даже в объёмную книгу, не то, что статью. А на написание подобных книг у меня нет ни времени, ни вдохновения. Для желающих углубиться в исследования могу рекомендовать труд В.В. Тараторина «История боевого фехтования: развитие тактики ближнего боя» (1998), к которому сам буду не раз обращаться.       И прямо сейчас начну с цитаты оттуда. [1] «Вряд ли стоит пытаться систематизировать методы боя средневековья, стараясь на основании тех или иных сражений свести их к единой тактике. Сражения, как и участвовавшие в них рода войск, были разнотипны. Например, в бою при Штильфриде (Мархфельде) в 1278 г. участвовала только тяжелая кавалерия без поддержки пехоты, а в битве при Грюнвальде (1410 г.), принимали участие все рода войск. Качественный и количественный состав армии или отряда зависел не столько от желания, сколько от финансовых возможностей владельца или нанимателя.       Слабость европейских армий и, в частности, пехоты была не в плохой индивидуальной подготовке воинов, а в отсутствии сильной государственной власти — как в Македонии, Риме или Византии. Повторялась та же ситуация, что и с хирдами викингов. Каждая рыцарская дружина была обучена вести бой только своим составом. Например, феодал имел на службе пятьсот воинов разных родов войск; они учились вести перестроения, прикрывать друг друга, производить атаки и отступления только в пределах этой полутысячи. Для небольшого боя этого было достаточно. Но, если король собирал войска для крупного похода, то на место сбора каждый феодал являлся со своей дружиной. Любая такая скара была хороша сама по себе, однако взаимодействовать в бою с другими она не умела. Воины не имели возможности пройти общие военные сборы, где они смогли бы обучиться совместным действиям. Слабая королевская власть не могла создать таких условий и ввести жесткую дисциплину. Поэтому в боях каждый крупный и даже мелкий феодал частенько действовал самостоятельно, по своему усмотрению».       Тараторин абсолютно прав, говоря о бессмысленности систематизации средневековых битв и выделении каких-то основных тактических приёмов. Нужно помнить, что Средневековье – это временной отрезок мировой истории, длившийся с начала V века по XVI, то есть больше тысячи лет.       За это время несколько раз менялись мировоззрения и культура людей. Менялась экономическая система общества. И вместе с культурой и экономикой менялись приёмы ведения войны.       Кроме того, у разных народов на разной территории были какие-то свои особенности военной тактики. Так, например, кочевники делали ставку на изматывание противника. Их лёгкая кавалерия совершала стремительные налёты на врага, осыпала его стрелами и так же стремительно отступала. В Европе напротив предпочитали лобовое столкновение войск. А жители лесной местности, вроде славян, не гнушались засад.       Уже на основании перечисленных пунктов мы как будто можем говорить о многообразии средневековых воинств, как общем, так и частном. Но так ли это было в действительности?       Мы привыкли к тому, что любое войско должно делиться на тактические единицы для успешного выполнения манёвров и боевых задач. Нам кажется логичным предположить, что эти тактические единицы будут вооружены по-разному в силу специфики своего применения. И это верно, но только отчасти.       Первой же ошибкой будет предположение, что любое средневековое войско имело такую же организацию, как римская армия или армия Фридриха Великого. Тут мы сталкиваемся с культурными и экономическими различиями эпох. Очень мало кто в Средневековье мог позволить себе армию с обширной номенклатурой «спец-подразделений». Это было дорого и требовало определённых знаний, чтобы обучать разные подразделения взаимодействию между собой. А знания эти были либо утрачены во время падения Римской Империи, либо ещё не сформировались в виде конкретной концепции. Знания ещё предстояло накапливать, анализировать и обобщать. Что, собственно, и происходило на протяжении всего Средневековья ценой тысяч человеческих жизней. Лишь к эпохе Возрождения в армиях начинает происходить явная дифференциация родов войск по их тактическому применению. До этого считалось вполне нормальным, что некое подразделение, помимо своих основных задач, может выполнять другие. Рыцари не всегда воевали конными, а могли спешиваться. В тоже время лучники могли браться за копья и мечи. «В свои личные дружины рыцари стремились в первую очередь набирать стрелков (пехотинцев и всадников): лучников, пращников и арбалетчиков. Если у них не было возможности обучить таких воинов из собственных крестьян, то пользовались услугами наемников. Иметь линейную пехоту, сражающуюся строем, как отдельный род войск, скорее нужно было крупным феодалам: графам, герцогам, королям, ведшим войны глобального масштаба. Для небогатого рыцаря этот род войск был лишь обузой: во-первых, таких пехотинцев вполне могли заменить спешенные тяжеловооруженные всадники, умеющие образовывать построения и создавать прикрытия для стрелков, а во-вторых, от легких стрелков в бою больше пользы, чем от линейных пехотинцев, так как первых можно использовать многофункционально». * «Рыцари и их тяжеловооруженная конница часто вели бои спешенными, например, воины короля Арнульфа спешивались при штурме норманнских укреплений (891 г.) и при осаде Рима (896 г.). Отгон Нордгеймский сообщает, что в сражении с Генрихом IV в 1080 году на реке Эльстер часть саксонских рыцарей рубилась пешими; то же происходило в сражении при Блейхфельде (1086 г.), а об армии Конрада III в 1147 г. под Дамаском Вильгельм Тирский говорит: "спешились, как это обычно делают германцы в исключительных положениях".       В сражении при Норталлертоне (1138 г.) английское ополчение отбило атаку шотландцев благодаря тому, что рыцари спешились и составили его первую шеренгу. В Крестовых походах, осаждая такие города, как Никея, Антиохия, Иерусалим, Дамаск, Аскалон, Акра, Константинополь, рыцари и их тяжеловооруженные дружины шли в первых рядах атакующих пехотинцев. При Кресси, Пуатье (1356 г.) и Азенкуре (1415 г.) рыцари тоже спешивались и бились в строю пехоты». *       Вот оно! Спешившиеся рыцари и их дружинники усиливали собой пехотные подразделения или прикрывали лучников. Причём становились в первом ряду. Принять бой первыми, раньше челяди, требовали законы рыцарской чести. Да и доспехи рыцарей были лучше, чем «обмундирование» тех, кого они прикрывали своей грудью и щитами.       И получается, что рыцари – спешившееся тяжеловооруженные всадники – и формировали пресловутые штурмовые отряды.       Чем же они были вооружены?       Конечно же, мечами! Меч – это символ рыцарства. Он был основным оружием рыцарей и дружинников в рукопашном бою. А уже потом шло всё остальное: секиры, молоты и булавы с кистенями, сиречь – ударно-раздробляющие оружие. Тараторин в своей книге практически ничего не говорит о его применении. Упоминает, что дубинки и топоры метали в неприятеля, – и всё.       И удивительного в этом ничего нет, потому что речь идёт о вспомогательном вооружении, которое применялось хоть и эффективно, но не систематически, и не имело какой-либо унификации. Здесь я говорю не только о рыцарях, но и о городском или крестьянском ополчении. Последние вооружались вообще как попало и чем попало, с одним условием, чтоб было дёшево, но сердито. И ведь ополченцы тоже участвовали в штурмах. Только рассуждать о том, что они пользовались для этого каким-то специальным вооружением, также нелепо, как говорить об их высокой боевой организации. Что под руку попало или что человек мог себе позволить купить, тем он и воевал. С тем он и ходил на штурм.       Вот что по этому поводу пишет А.Н. Кирпичников: Топор, конечно, не утратил своего значения для пехоты. Простые ополченцы продолжали действовать в бою топорами и сулицами, что видно из летописного рассказа о Липецкой битве 1216 г.       Во время осады болгарского города Ошеля в 1219 г. Пехотинцы с топорами были использованы в качестве передовой штурмующей военной силы: «Приступи Святослав к граду со все страны, а наперед пешцы с огнем и с топоры, а за ними стрелцы и копейницы и бысть брань зла, и подсекоша тын и вал разкопаша и зажгоша». [2]       Как видим, из цитаты – копейщики шли за штурмующими пехотинцами, вооружёнными топорами, а не сами штурмовали укрепление с чьей-то помощью.       И это логично. Потому что любой штурм предполагает тесное боевое столкновение, во время которого копьём неудобно ворочать. В сомкнутом строю копейщик лишён возможности парировать вражеские удары. Сам по себе он будет уязвим в передовой линии, когда, растолкав или перерубив наконечники копий, до него доберётся какой-нибудь мечник. Поэтому желательно, чтобы копейщика прикрывал такой же мечник или щитоносец, вооружённый топором, булавой и т.д. Именно щитоносцам – или тяжеловооруженным пехотинцам – приходилось испытывать на себе первый удар, как в атаке, так и в обороне. Но, так как их прикрывали копейщики, противник в случае своей атаки на ряды вражеских щитоносцев и мечников вынужден был сперва преодолеть заслон из копий.       В этой ситуации очень важным для атакующего являлось наличие щита или одной свободной руки, чтобы, отведя ею или щитом копьё в сторону, второй рукой нанести удар прикрывающему копейщика мечнику. Или блокировать его встречный удар. Двуручное оружие, тяжёлая секира, палица или пудовая кувалда здесь были бы бесполезны. Да, ими можно отбить копьё. Но при этом воин откроется для встречного удара в живот или бок.       Я не собираюсь доказывать, что энтузиастов с двуручными топорами или молотами вовсе не было. Уверен – были. И так же уверен, что они гибли самым идиотским образом.       Снова обратимся к А.Н. Кирпичникову: «Топор — традиционное оружие пехоты. Лучшей иллюстрацией тактического использования топора является изображение на ковре из Байе. Десятки реалистических рисунков ковра демонстрируют пехотинцев, дравшихся широколезвийной секирой (по нашей классификации — тип VII), однако мы видим, что их действия безуспешны. Вот один из бойцов размашисто замахнулся топором, но враг поразил его копьем в незащищенный бок. В другой сцене секироносец, размахиваясь, держит топор двумя руками, его щит съехал в сторону, в это время всадник рубит его мечом». **       Профессор, конечно, говорит о стычке кавалерии Вильгельма Завоевателя с пехотой саксов во время битвы при Гастингсе 1066 года. Возможно, его выводы несколько скоропалительны, но мыслит он в верном направлении: «Копье, например, доставало противника дальше, чем топор». **       Добавлю, что копьё доставало не только дальше топора, но и пудовой кувалды или палиц, о которых мы поговорим отдельно в следующей части. Пока же отметим себе, что воинам, вооруженным секирами, булавами или боевыми молотами, так или иначе приходилось вступать в сражение с любым другим родом войск, которое бы бросил против них неприятель. Спрашивать, с кем они хотят драться, а с кем не хотят, их бы не стали. Также наивно ожидать, что из-за достославных полевых укреплений штурмующую группу, радостно размахивающую палицами и кувалдами, не встретили бы копьями или дротиками. А то и выстрелами. Но к этому мы вернёмся чуть позже.       Теперь же отступим немного назад и подробнее поговорим об использовании ударно-раздробляющего оружия не простолюдинами, а дружинниками и рыцарями.       Булавы, кистени и молоты – оружие весьма простое, даже можно сказать «примитивное». А где простота, там и дешевизна. Отсюда – массовое применение подобного оружия в войсках.       Дадим слово профессору Кирпичникову: «Обычно булавы считались принадлежностью знати, но на примере рассматриваемых кубовидных наверший мы сталкиваемся с дешевым и, вероятно, широко доступным оружием рядовых воинов: горожан и крестьян. Об этом свидетельствует также простота и иногда небрежность в отделке самих вещей». ** «С очень отдаленного времени кистень известен как народное, а иногда и разбойничье оружие; его легко было спрятать, а в дороге он служил для самозащиты и нападения. Отсюда меткие народные пословицы: «Кистенем махнем, корабль возьмем», «Запаслив: в рукаве кистень, в голенище засапожник». […]       По сообщению И. Д. Вундерера (1590 г.), русские пешие люди вооружены «луком и кистенем, причем на длинном кожаном ремне висит свинцовая или каменная пулька». **       Но простые воины не были изолированы от благородного сословия – между ними всегда действовала обратная связь. И рыцарство скоро оценило полезность «народного» оружия в рукопашном бою.       Есть мнение, что те беспорядочные свалки, которые мы видим в показательных выступлениях реконструкторов или в исторических фильмах, не имеют ничего общего с реальным средневековым сражением. Основания для такого скепсиса есть. Однако существование и широкое распространение булав, клевцев и кистеней – оружия, явно приспособленного к бою в тесноте, – указывает на обратное. Фехтовать подобным оружием крайне сложно, а вот «приложить» в людской толкучке – проще простого. «Булавой пользовались в рукопашной схватке, когда требовалось нанести неожиданный и быстрый удар в любом направлении. Булаву вообще можно рассматривать в качестве подсобного дополнительного оружия». ** «Происхождение и распространение кистеней тесно связано с конным боем. Применение кистеня в быстротечных конных схватках оправдано легкостью и подвижностью этого оружия. Ловкий и внезапный удар мог быстро поразить или оглушить противника. Кистень, как и булава, был вспомогательным средством борьбы, к которому прибегали, когда нельзя было действовать основными видами оружия — во время неожиданных столкновений и в рукопашных схватках». **       Я не соглашусь с профессором Кирпичниковым в вопросе происхождения кистеней. Но разговор у нас не о том. Мы говорим о «штурмовых отрядах», в арьергарде которых, как мы уже выяснили, становились спешившиеся тяжеловооруженные рыцари. Завязывался бой, происходило столкновение передовых частей. Их подпирали задние ряды, то есть разойтись уже так просто противоборствующие стороны не могли. И в какой-то момент схватка превращалась в настоящую кучу малу, когда мечом уже было не махнуть, и в ход пускались кинжалы и булавы.       Интересный пример на этот случай можно найти у Тараторкина. То, как происходили массовые сражения, из средневековых авторов лучше всего передал Ян Длугош в своей "Грюнвальдской битве", несколько эмоционально, но реально изобразивший рукопашный бой:       "…Когда же ряды сошлись, то поднялся такой шум и грохот от ломающихся копий и ударов о доспехи, как будто рушилось какое-то огромное строение, и такой резкий лязг мечей, что его отчетливо слышали люди на расстоянии нескольких миль. Нога наступала на ногу, доспехи ударялись о доспехи, и острия копий направлялись в лица врагов, когда же хоругви сошлись, то нельзя было отличить робкого от отважного, мужественного от труса, так как те и другие сгрудились в какой-то клубок и было даже невозможно ни переменить места, ни продвинуться на шаг, пока победитель, сбросив с коня и убив противника не занимал места побежденного. Наконец, когда копия были переломаны, ряды той и другой стороны и доспехи с доспехами настолько сомкнулись, что издавали под ударами мечей и секир, насаженных на древки, страшный грохот, какой производят молоты о наковальни, и люди бились, давимые конями; и тогда среди сражения самый отважный Марс мог быть замечен только по руке и мечу". *       Тут я выскажу смелую мысль, почему булава со временем так полюбилась рыцарству, что даже превратилась в символ власти. [3] По-моему, истоки такого символизма берут начало как раз в кровавой сутолоке рукопашного боя, когда рыцари наглядно доказывали свою смелость и отвагу, сражаясь в первых рядах. И сражаясь именно булавами, потому что с другим оружием там было просто не развернуться.       Это моё мнение. Можете с ним не соглашаться. Подтверждений ему у меня нет, кроме того, что рыцари действительно играли роль ударной силы, и того, что они активно пользовались булавами. Или шестопёрами, которые являются эволюционным развитием этого вида оружия.       Нужно заметить, что описанные выше ситуации, когда войска сходились, что называется, «стенка на стенку», были отнюдь не рядовым событием. Тем не менее, у вояк, наблюдавших такое безобразие или участвовавших в нём, появлялось желание обеспечить первую линию атаки (или обороны) лучшей поддержкой, чем копейное заграждение. Ведь копьём в строю можно только колоть, и то для этого нужно определённое пространство. Вторые-третьи ряды копейщиков при столкновении противоборствующих отрядов фактически теряли возможность как-то помочь первой линии, кроме того, что подпирали её со спины. А хотелось бы, чтобы камрады со второго или третьего ряда настучали врагу по голове. И вот мы уже видим один из поводов создания алебард и древковых булав…       Со временем швейцарцы выработали столь совершенную тактику совместной работы пикенёров и алебардистов, что необходимость в тяжеловооруженной пехоте, щитоносцах и мечниках, ранее прикрывавших такие отряды, просто отпала.       К отрядам глубиной в пять-шесть шеренг, ощетинившимся пиками и алебардами, было невозможно подступиться. А когда их стали усиливать аркебузирами и мушкетёрами, уже на полном серьёзе говорилось о непобедимости боевых построений подобного рода. В частности, «непобедимой» называли знаменитую испанскую терцию.       Тут мы уже вступаем в эпоху Возрождения и Новое Время. Система боя сменилась, и в новой её редакции не нашлось места прославленным булавам. Из оружия они превратились в атрибут военной и светской власти.       Правда, им ещё дадут второй шанс. Во время Первой Мировой войны появятся настоящие спецподразделения (без всяких оговорок), вооружённые помимо прочего старушками-булавами, ничуть не изменившимися со времён Средневековья. Как тут не умиляться верности традициям?       Который раз помянув добрым словом алебарды и другое древковое оружие ударно-раздробляющего действия, невозможно умолчать о таком замечательном предмете, как цеп. Штука это нехитрая – по существу, кистень на длинном древке. Но и у такого оружия был свой звёздный час. Да ещё какой!       Я имею в виду легендарные гуситские войны 1419-1434 гг. Сражения, которыми полна их история, подтверждают два ранее высказанным мною тезиса. Первый, что средневековые битвы нельзя «сводить к общему знаменателю». Второй, что для организации армии и успешного её применения необходим комплекс знаний, накопленных предыдущими поколениями, а также вынесенных из личного опыта. Полководцем, который обладал такими знаниями и перевернул средневековую тактику боя с ног на голову, стал Ян Жижка.       Ветеран сражений при Грюнвальде (1410 г.) и Айзенкуре (1415 г.), Жижка превратил крестьянское ополчение из стада смертников в одну из самых боеспособных армий позднего Средневековья.       Немаловажным было то, что крестьянам не нужно было платить – они шли в армию добровольно. Мы уже говорили, что держать при феодальном строе крупные воинские контингенты было занятием дорогим. Армии были небольшие и сравнительно однородные. Не имеет смысла дробить маленькую армию, выделяя в ней отряды с какими-то специфическими функциями, когда все воины могут выполнять эти функции по необходимости.       В отличие от рыцарских войск и дружин, армия гуситов была большой и дешёвой. При этих условиях, внутри неё уже можно было создавать некие специализированные боевые единицы. Чем активно и занимался Ян Жижка.       Основной тактической единицей армии гуситов стала повозка с «экипажем» из 18-20 человек. В состав входили: командир, два стрелка с ручницами или пищалями, 4-8 лучников, 2-4 воина, вооружённых крестьянскими цепами, 4 копейщика, 2 щитоносца, прикрывавших в бою большими деревянными щитами людей и лошадей, 2 ездовых, управляющих лошадьми и сцеплявших повозки на стоянке. Повозки объединялись в десятки с общим командиром, а десятки – в ряды, более крупные воинские отряды, способные решать самостоятельные задачи.       Перед сражением повозки выставлялись на главном направлении вражеской атаки одна к другой. Колёса их прикрывались почти до самой земли широкими щитами, в промежутках ставилась артиллерия. В считаные минуты на пустом месте вырастала настоящая крепость. Стоя на повозках под защитой высоких бортов, воины осыпали подступающих врагов стрелами и ударами цепов, битки которых оковывались железом и снабжались шипами.       Первые же боестолкновения гуситов с королевской армией и крестоносцами показали, насколько серьёзной проблемой для рыцарей оказался изобретённый Яном Жижкой вагенбург. Выигрышных очков добавлял грамотный выбор позиции, как это случилось во время овеянной мифами битвы у Судомержи, произошедшей 25 марта 1420 года.       При переходе из Пльзня в Табор небольшой отряд гуситов под предводительством Жижки и его соратника Брженека из Риесенеберка оказался под угрозой окружения превосходящими силами противника. У повстанцев было около 400 воинов и 12 повозок. Против них выступала тяжёлая кавалерия панов Йиндржиха из Градца и Богуслава из Швамберка численностью до 2000 конников. Не видя возможности оторваться от преследования, Жижка решил принять бой.       Позицию выбрали на плотине между пересыхающими заболоченными прудами Марковеч и Сихаву, которые находились к юго-востоку от деревни Судомерж, примерно в 14 километрах от города Страконице. Пересыхающие пруды напоминали даже не болотца, а скорее скопище грязи с редкими лужицами на поверхности – их было легко спутать с твёрдой землёй. И это привело к роковым последствиям для кавалерии панов.       Увидев перед собой выстроенное гуситами укрепление из возов, рыцари только посмеялись над ним, и смело ринулись в атаку. Но их встретил яростный заградительный огонь. Изрядно потрёпанные, они всё-таки прорвались к возам, где их уже поджидали воины с цепами. Будучи неуязвимыми для рыцарских копий и мечей, они полностью реализовали то преимущество в дистанции боя, которое обеспечивало им их необычное оружие.       Панам пришлось ретироваться. Они решили атаковать с фланга, через пруд.       Через несколько шагов лошади увязли. Тогда упрямцы спешились и двинулись дальше… навстречу своей смерти. Босые крестьяне в лёгких доспехах или вовсе без них практически не вязли в болотной жиже. Подбираясь к еле ворочающимся в грязи рыцарям, они с безопасного расстояния продолжали бить их цепами.       Битва была выиграна. Гений Жижки праздновал триумф. Заслужил почёта и цеп. На некоторых гравюрах прославленный полководец изображается с ним в руке…       А теперь, немного посочувствовав избитым Жижкой рыцарям, давайте задумаемся над следующей задачкой. У нас есть полевое укрепление – вагенбург. У нас есть воины, вооружённые цепами, которые ближе, чем на метр, никого к этому вагенбургу не подпустят. Вопрос: каковы шансы героя с пудовой кувалдой прорвать подобное укрепление?       Поймите меня правильно, я бы не спрашивал этого, если бы мой оппонент сам не озвучил подобную мысль.       Ну, да Бог с ним! Подведём итоги.       1) Попытки систематизировать методы средневекового боя и сведение сражений рассматриваемой эпохи к некой единой тактике на основе выделения каких-то ключевых битв по меньшей мере некорректны. Средневековье – тысячелетний отрезок истории неглобализированного мира. Различие культур и экономических формаций разных регионов, стран и народов эпохи Средневековья, усугублённые происходившими в них изменениями в течение масштабного промежутка времени, не позволяют делать обобщённые выводы о военном искусстве данного периода.       2) Средневековые армии не отличались разнообразием спецподразделений. Обычные воины с самым обычным вооружением по необходимости выполняли целый комплекс боевых и тактических задач. Каждый воин был многофункциональной единицей. Слишком дорого было кормить специалистов узкого профиля. [4]       3) Копейщики, если упомянутые «рогачи» являются копейщиками, не занимались штурмом полевых укреплений, а обеспечивали поддержку штурмующей группе, которая в свою очередь прикрывала их.       4) Любое полевое укрепление не могло обходиться без прикрытия. Воины, обеспечивающие его, имели полный арсенал для отражения вражеских атак. Говорить, что какая-то штурм-бригада, вооружённая палицами или молотами (или пудовыми кувалдами), не встретила бы на полевом укреплении сопротивления от копейщиков, мечников, стрелков, алебардистов и бог весть кого ещё, по меньшей мере, глупо. А, следовательно, глупо отрицать, что воин с пудовой кувалдой мог столкнуться в бою со всеми перечисленными соперниками, в т.ч. и с кавалерией.       5) Штурмовые, а вернее, передовые атакующие отряды в подавляющем большинстве вооружались не двуручным оружием (ака палица или тяжёлый молот), а лёгкими клевцами, булавами и кистенями.       На этом закончим сей длинный разбор. Впереди нас ждёт знакомство с самым загадочным предметом средневековой войны. [1]       Все последующие цитаты из книги Тараторина будут отмечаться звёздочкой. [2]       А. Н. Кирпичников «Археология СССР. Древнерусское оружие. Выпуск второй (копья, сулицы, боевые топоры, булавы, кистени IX—ХIII вв.)» (1966)       Последующие цитаты из этой же книги будут отмечаться двумя звёздочками. [3]       Своеобразное подтверждение этой любви отразилось во французском романе «Алискан» середины XIII столетия. Герой романа Ренвар отвергает даже предложенный ему меч и побеждает сарацинов своей 15-футовой булавой.       Такой пример приводит в своей «Энциклопедии оружия» Вендален Бехайм.       Я проверял оригинал на немецком языке: речь идёт именно о «15-футовой», а не «15-фунтовой» булаве. У тяги авторов фэнтези к гигантскому оружию чертовски давняя история! [4]       Здесь следует пояснить, что даже крупные феодалы (короли, герцоги и т. д.) не могли позволить себе содержать на постоянной основе большие армии. По необходимости они собирали ополчение (обычно городское) или прибегали к услугам наёмников. При этом ополченцы – городские ремесленники или крестьяне – по понятным причинам не имели подходящей военной подготовки, а объединяющая их власть крупного феодала не располагала средствами, чтобы дать им такую подготовку или обучить разным военным специальностям. Да ещё так, чтобы получившиеся «специалисты» эффективно взаимодействовали между собой.       Другая ситуация была с наёмниками. Они были обучены воевать и постоянно практиковались в этом. Но сами по себе в крупные подразделения не объединялись, а состояли в небольших гильдиях по несколько десятков или сотен человек. Поэтому, будучи объединёнными в одну крупную группировку, они взаимодействовали друг с другом точно так же, как войска мелких феодалов – плохо.       Из этого следует, что для того чтобы иметь пригодность в бою, отряды наёмников должны были быть одинаковыми по типу своего предназначения и функциональности. Например, либо тяжёлая пехота, либо арбалетчики, либо лёгкая кавалерия и т.д. Только будучи однородной по составу, армия наёмников могла стать эффективной. В противном случае, отдельные специализированные отряды пришлось бы обучать взаимодействию друг с другом, точно так же, как и обычное ополчение. На что опять же требовались средства. Причём большие – наёмники стоили дорого.